Научи меня летать.

Я конечно думал, что это произойдет, но не так быстро. Очередной удар в стену, и я обращаю внимание на своих одноклассников, перестав летать в облаках. Меня накрывает болью от ран из-за чего перед глазами темнеет. Рука замахивается, чтобы ударить по лицу, и я прикрываю глаза, чтобы через секунды почувствовать сильную боль. Того парня с последней парты, который общался с той девушкой, у которой имя "Ино", зовут Сай, и он стоит в стороне и рисует то, как меня избивают трое парней, время от времени усмехаясь и поднимая взгляд, чтобы подметить новые детали в одежде и новые синяки, которые успели нанести за это время. Девушки стоят в стороне, чтобы предупредить, если вдруг учителя появятся рядом, и они все смогли убежать. Я равнодушно смотрю на этих людей, очередной удар в лицо, и я облизываю губы, чувствуя металлический привкус. Следующий удар, и я чувствую, что разбита губа, из которой течет кровь. Меня хватают за руку, и стягивают кофту. Кровь капает на белоснежную рубашку, и я понимаю – придется чуть позже купить еще одну. Хорошо, что мне всегда давали много денег, которые я тратил на бинты и новую одежду, чтобы дядя не знал, что меня избивают. Мой спокойный взгляд сильно раздражал нападавших. Рубашку порвали, и открылся вид на мои бинты. Кто-то нажал на забинтованную руку, от чего из меня вырвался судорожный выдох. Парень усмехнулся и ударил по ней. Перед глазами потемнело, и я в очередной раз захотел умереть тогда, с родителями, чтобы не чувствовать это.  — Больно? — слышится тихий голос этого ублюдка, и я прикрываю глаза, пытаясь успокоиться. — Уходи из этой школы, пока мы тебя не убили, ты никому не нужен. — слова срываются с его языка, и я понимаю, что это правда. Я действительно никому не нужен. То, что я мог дать сдачи, не зря ведь ходил на борьбу и занимал первые места почти во всех соревнованиях. То, что я давно мог от них отбиться, но покорно принимаю удары и почти всегда хожу битым, желая, чтобы все это закончилось и мне не пришлось драться, пытаясь решить все мирным путем.  — Шухер, учитель! — крикнула девочка, и я побежал в туалет. Мне стало чертовски плохо, и я включил холодную воду, стараясь смыть кровь. В мусорку полетели окровавленные бинты. Я достал новые, автоматически забинтовывая руку заново. Но прежде тональным кремом я замазываю очередные синяки и порезы. Выхожу из туалета, направляясь в сторону дома. От каждого шага становится все больнее. Подходя к двери квартиры, я уже не понимаю, где нахожусь, утопая в этом океане боли. Если раньше боль приносила успокоение, то сейчас она наваливается каменной плитой. Дышать становится тяжело. Я тону в темноте, задыхаясь, потому что легкие сдавило в тиски. Не знаю, сколько длился этот ужас, но очухиваюсь я на кровати. Я совершенно не помню, как оказался на ней и вообще в квартире. Но зато отчетливо помню свое избиение. Хочется плакать и я позволяю себе это. Слезы катятся по щекам, собираясь на подбородке, и капают на постель. Каким-то совершенно титанический усилием я соскребаю свою тушку с кровати и, ничего не видя из-за слёз, плетусь в ванную. Я беру из шкафчика новую пачку лезвий, достаю одно и отчаянно провожу им по руке, которую успел освободить от бинтов по дороге сюда. За первой полоской следует вторая, третья и так далее, пока с руки не начинает литься кровь. От бессилия я падаю на пол, больно ударяясь коленями и, кажется, сдирая их в кровь, и реву уже в голос. "Так больно... Мама, папа, я так хочу к вам! Я не могу..." — Не могу больше! Почему мне так больно? Разве я заслужил это чувство одиночества и собственной никчемности, разъедающее изнутри? Почему я не могу быть, как все?! Обхватив себя руками, я ложусь на холодный кафель, ревя и шмыгая носом, и сжимаюсь в позу эмбриона. "Как жалко. Я такое ничтожество, что даже родители от меня сбежали на тот свет." Обычно я гоню от себя подобные мысли, но сейчас позволяю им охватить меня, чувствуя, как мое сознание накрывает волной. Завтра у меня будет все болеть, а лицо опухнет, но мне плевать. Так я и засыпаю: на холодном полу в луже крови и слёз и с лезвием в руке.