Научи меня летать.

Взял себя в руки и, опираясь на холодный борт ванной, еле встал с пола. Кости неприятно хрустели, а мышцы горели. Взгляд, когда я осматривал себя на растяжения и более серьезные травмы, которые точно должны быть после тренировки, зацепился за отражение в зеркале. Опухшее и покрасневшее от слез лицо... Что сказать – «красавчик»! Сделал несколько шагов в сторону двери и чуть не упал. Прикусил губу, когда чуть не закричал от боли, разрывающей на кусочки и не дающей связно мыслить. «Не делай то, о чем будешь жалеть…» «Не делай то, о чем будешь жалеть…» «О чем я буду позже жалеть? Что он имел в виду» — дошел до двери и, по привычке выпрямив спину, что далось очень сложно и не с первого раза, с гордо поднятой головой прошелся в сторону кухни. На стуле невозмутимо сидел учитель, будто не он пару секунд назад застал меня с лезвием в руке, готовым в очередной раз сделать еще несколько порезов. Что он скажет? Будет кричать или пожалуется ба-чан? А может что-то еще? В кровь произошел выброс адреналина, заставляющего голову работать лучше и немного приглушая боль во всем теле.  — Наруто, присядь… — раздался чем-то не довольный и, можно сказать, обеспокоенный, приглушенный маской голос. Стало нереально страшно. На деревянных ногах, уже думая о путях отступления и перевода в другую школу, опустив голову в пол, я прошелся до стула, как на эшафот, и присел на самый край. Хатаке резко встал с места, и я дернулся от неожиданности, чуть не упав. Через несколько секунд на столе стояла тарелка с вкусно пахнущим тамагояки. В горле встал ком — по утрам тамагояки мне готовил только Джирая, хотя, по его словам мне готовил его еще папа, когда с утра не уходил на работу.  — Зачем? — вопрос чуть не застрял в горле комом, но я смог его выговорить не запнувшись и даже не сорвав голос. Не смея поднять глаза, в которых выступили слезы, я, пытаясь успокоиться, со всей силы сжал кулаки под столом, да так, что остались следы от ногтей, начавшие кровоточить.  — Наруто, подними взгляд… — он сел напротив меня, примерно в нескольких метрах, отчего сердце стало биться быстрее. Прошла примерно минута. Часы едва слышно тикали, нервируя, а я считал секунды, надеясь, что он не станет принуждать поднимать взгляд и не подойдет, что я не увижу это в его глазах. Зажмурился, когда услышал, как Какаши встал и двинулся в мою сторону. Секунда, две. Хотелось кричать, но я не мог выдавить из себя и звука, ожидая. Рука дотронулась до подбородка и заставила поднять взгляд. Не выдержав напряжения, я открыл глаза и увидел сожаление… нет жалость… то, что я не хотел больше видеть не в чьих глазах. Это заставило меня вспыхнуть за долю секунды. Резко встал со стула, убирая руку сенсея с лица, послышался стук — стул наконец-то упал.  — Не смейте! Никогда не смейте смотреть на меня с жалостью! Можете презирать, ненавидеть, бить, но никогда ни за что, даже если я буду этого достоин не смотрите с жалостью! — буквально прошипел я ему в лицо, после чего отодвинулся. Я чувствовал, что лицо, чего прежде никогда не бывало даже на тренировках, где меня выводили из себя, покраснело, от едва сдерживаемой ярости и жажды крови. На меня никто никогда не смел смотреть с жалостью! Этого я не мог позволить даже родственникам, особенно после того, когда умерли родители и почти незнакомцы, прощались с ними, а я стоял возле надгробья и чувствовал эти взгляды. После этого мне уже было все равно, когда презирали или избивали, но жалось — самое худшее, чего я никогда и ни за что не допускал. Резко расхотелось есть, хотя желудок пару минут назад требовал пищи. Под внимательным взглядом математика сделал несколько глотков воды и выпил таблетки для более быстрого восстановления организма, зная, что ба-чан будет кричать, что я в очередной раз убиваю организм и должен выкинуть эту дрянь. «Но имеет ли смысл, что я умру раньше или позже, все равно меня никто не держит здесь,» — когда я сказал ей это в лицо, после похорон Джирайи, то впервые получил от нее пощечину и истерику. Она хватаясь за меня как утопающий – за спасательный круг горько плакала на плече, говоря, что кроме меня из родственников никого не осталось, и она не выдержит еще и моей смерти. Именно тогда я ещё раз пообещал, что ни за что не покончу жизнь самоубийством, хотя так хотелось поступить очень эгоистично. Потом она увидела мои порезы, но просто покачала головой, обрабатывая раны — ей хватило моего обещания. Ба-чан всегда лечила меня, зная, что я просто иногда терплю избиение или тяжеленные тренировки, чтобы чуть позже, когда ноют мышцы, чувствовать себя живым. Она делала то же самое, когда потеряла брата и жениха.  — Скорее всего, вы, пришли из-за Цунаде-самы, можете подождать, пока она придет, в гостиной, — повернулся в сторону Хатаке, — Я больше не желаю видеть вас в своем доме. Вы мне противны, — выделяя обращение пошел к двери, — Не беспокойтесь — глупости совершать не намерен, — почти ядовито усмехнулся и закрыл дверь в комнату. Сердце болезненно ныло в груди. А математик только начал мне нравиться… горькая усмешка коснулась губ, я не достоин даже любви…