Не в одиночку

      Холод, страх и запах гари. Это все, что витало и ощущалось вокруг, когда Томаш очнулся. Тяжелые веки поднялись и не увидели ни единого проблеска света, все скрывала непроглядная тьма. Дышать было тяжело, легкие что-то забивало, не позволяя сделать глубокий желанный вдох, а горло щипал горьковатый запах. Он понял, что это был дым, заполонивший не только его легкие, но и все, что находилось рядом. Из груди вырывалось рваное дыхание, заставлявшее тело дергаться от каждого приступа кашля. Дикий холод пробирал до самых костей, и только мальчик хотел сжаться в комочек, как одно единственное напряжение руки разлилось по телу жгучей раздирающей болью. Из тусклых глаз тут же непроизвольно хлынули слезы, а из горла раздался жалкий хрип. Он не мог даже кричать, чтобы хоть как-то облегчить свои страдания. После столь неудачной попытки Томашу больше не хотелось пытаться шевелиться, но и не хотелось оставаться здесь, в этом темном и страшном месте, где мальчик был совсем один, не знающий о том, где он вообще, а самое главное — не помнящий, кто он. Все, что осталось в его голове — это его имя.       Однако был ли он в те минуты один на самом деле? Сжигающая боль сосредотачивала внимание мальчика только на себе, но внезапный отклик на детские страдания заставил все же встрепенуться. — Вставай, — грубый и низкий тембр в сопровождении еле слышного, но оттого не менее жуткого рычания, мог заставить любого повиноваться. Дрожь от холода усилилась и почти переросла в тремор, истязающий юное неокрепшее тело. Твердый голос, показавшийся бредом агонии, вселял в сознание мальчика жуткие картины, и тело ребенка будто бы само пыталось выполнить приказ. Однако даже малейшее движение заковывало тело в конвульсиях. Слезы с еще большей силой хлынули из глаз, а крик так и не смог пробиться через слой густого дыма, но голос снова повторился с нескрываемым нетерпением, — Поднимайся!       И все же пришлось подчиниться, хотя бы попытаться. Шмыганье носа слышалось эхом отовсюду, а хныканье лишь подливало масло в огонь жалости. Жалкий мальчишка, который даже не в состоянии встать на ноги самостоятельно. Одна попытка, вторая, третья… все без толку. И кто-то или что-то все же сжалилось и помогло ребенку перевернуться на спину, чтобы большие, наполненные отчаянием, детские глаза смотрели на своего «спасителя».       Хрип превратился в скулеж, перемешанный со слезами. Теперь мальчик сидел, опираясь спиной на каменную полуразрушенную колонну. Дым вокруг чуть рассеялся, и помещение озарилось тускловатым светом какого-то факела, явно догоравшего свои последние минуты. Но даже этого света в кромешной тьме хватило, чтобы разглядеть ужас на своем теле. Теперь ко всем прочим страданиям добавилась уже еле сдерживаемая тошнота. Кожа на тощих руках была сплошь покрыта волдырями и глубокими ожогами, раскрывающими вид на обугленную плоть. Опускать взгляд на все остальное было выше сил, да и нетрудно догадаться, что все тело выглядит точно так же: изуродованное, обожженное, искалеченное и беспомощное.       Ребенок как завороженный глядел на руки, сожженная кожа которых прямо на глазах превращалась в нормальную, но это не могло утешать. Он чувствовал, как медленно, но верно все раны, усеивающие его, заживали, оттого и причиняли столь сильные муки. Что с ним было, и что происходит сейчас?       Будто самый страшный кошмар из снов воплотился в реальность, и, возможно, так оно и было на самом деле. Голос, доносившийся из темноты, повторился вновь, но уже отчетливее, будто его обладатель подошел ближе и стоял прямо перед мальчиком. — Вытри слезы, человек, — тихое, но четкое шипение. Томаш решил не поднимать глаза на того, кто с ним говорил, а потому когтистая большая лапа, протянувшись к маленькому лицу, подняла голову мальчишки, заставляя взглянуть на нечто необычное для человеческого мира, чудовище. Снова стало тяжело дышать. Высокий силуэт, окутанный черным дымом, возвышался над ребенком и изучал его. Само же нечто напоминало человека, очень большого человека, и будто бы имело лицо, но его очертания были смутными, скрывающимися в том же черном витающем дыму, а потому не менее отталкивающими. Лишь два блеклых огонька светились на месте глаз, то прищуриваясь, то расширяясь.       По затягивающимся щекам вновь побежали слезы, но уже не сопровождались всхлипами и шмыганьем носа. Мальчик боялся пошевелиться и вовсе затаил дыхание, когда другая когтистая лапа потянулась к нему. Вопреки всем страшным мыслям, роящимся в маленькой голове, монстр не сделал ничего ужасного, лишь вытер аккуратно, как мог, столь ненавистные им слезы.       Еще с минуту Томаш собирался с силами, пока его продолжали разглядывать пристальные белые глаза, и когда, наконец, решился заговорить, монстр выпрямился во весь свой рост, а густые клубы дыма поползли к мальчику, обвивая его, словно змеи.       Томаш снова запаниковал, как только почувствовал, что дым сковал его будто кандалами, а затем буквально начал въедаться в кожу, оплетая каждую клеточку тела. Видимо, боль, что он чувствовал раньше была не столь великой, потому что сейчас у мальчика внезапно появились и силы, чтобы извиваться и дергаться, и голос, чтобы просить прекратить все это. Крик ребенка был до того звонким и душераздирающим, что, наверное, даже самый черствый человек дрогнул бы, услышав эти завывания. Но они продолжались недолго, от силы пару минут, хотя мальчику могло бы показаться, что он пробыл в этом аду несколько часов.       Когда все закончилось, дым расступился, оставляя лишь напоминание о себе в виде серых спиралей, извивающихся в тонких пальцах. Какое же счастье испытал человек, когда смог глотнуть спасительного воздуха без рези в горле, дыша полной грудью. Стоя на коленях и упираясь ладонями в массивные каменные плиты, Томаш вдруг осознал, что его руки больше не похожи на истерзанные ошметки. Его тело, ноги и ощупываемое рукой лицо обрели свой первоначальный правильный вид, а боль постепенно начинала утихать, прячась куда-то очень далеко. Все, что произошло, не могло считаться нормальным: все эти увечья, которые быстро исчезли; это жуткое место, больше напоминающее какую-то гробницу; ситуация, в которую он попал и… то существо позади, не сводящее взора со спины мальчишки.       Кстати об этом. Вспомнив, что находится здесь не один, и, оторвавшись от разглядывания себя, Томаш медленно встал с колен и боязно поднял взгляд на монстра. Именно монстра, по-другому его не назвать, слишком высокий, слишком странный, окутанный вьющейся, будто бы живой тьмой. Прозвучит иронично, но явная уязвимость перед этим существом уступала место природному человеческому любопытству, отчего теперь мальчик изучал глазами долговязую фигуру. Но всего разглядеть не сумел, ведь оно двинулось навстречу, а Томаш рефлекторно попятился назад. — Стой, не надо! Не подходи! — под ногами перекатывались и шатались кривые каменные обломки колонн, из-за которых ребенок спотыкался и норовил упасть, а фигура тем временем неизбежно приближалась все ближе.       Еще два неуклюжих шажка, и мальчик споткнулся обо что-то мягкое. Томаш развернулся, чтобы не упасть, но то, что оказалось преградой для его ног, снова заставило новую волну мурашек и страха пройтись по телу. Это был человек, мертвый человек в каком-то странном плаще, который еле прикрывал иссушенное тело.       Ребенок уже собирался оглядеться, как сзади за плечо его схватила тяжелая лапа, а другая накрыла глаза, вероятно для того, чтобы он не видел всего остального. — Пожалуйста, не надо, — голос снова осип. — Отпусти меня, — замершие ручонки дотронулись до огромной ладони, на которую уже упали человеческие слезы.       Картина, представшая перед глазами и неокрепшим детским сознанием, взбудоражила бы и выведала самые страшные догадки о том, что может ожидать мальчика. Ничего не приходило на ум кроме той же участи, что настигла человека, лежащего у ног, но может все же есть шанс избежать расправы? Почему бы не попытаться? — Не убивай, прошу, — продолжал лепетать тоненький голосок, все также держась руками за длинные пальцы.       Дымящийся силуэт сгорбился, нагибаясь ближе к мальчику, и снова раздался тот глубокий и низкий голос: — Ты просил о помощи, а не о смерти, — Томаш снова почувствовал сильный запах гари, когда над ухом прозвучали слова. И эти слова поставили мальчика в тупик. Просил помощи? Зачем? Что тут случилось, и почему из всех существ на земле помогло именно это? — О чем ты говоришь? — осмелился спросить человек, но, не решаясь даже пошевелиться. — Кто ты такой? — Я тот, кто отныне связан с тобой кровью, я — часть тебя, я и есть ты.       Эти фразы больше запутывали, нежели объясняли всю ситуацию. За своими мыслями мальчик и не заметил, как уже шагал в неизвестном направлении, ведомый монстром. Хоть его и крепко держали, но Томаш все же умудрялся зацепиться рукой за шершавую стену или споткнуться об острый валун. — Куда ты ведешь меня? — все же любопытство одолевало ребенка, и он не удержался от очередного вопроса, ответа на который, впрочем, так и не дождался.       Выйдя к длинному темному коридору, мальчик уже шел сам, вытянув вперед руки, чтобы ни на что не напороться и не упасть. Только сейчас он обратил внимание на то, что из одежды на нем были лишь растерзанные длинные шорты, как можно было догадаться. Хотя сейчас они больше напоминали старое испачканное рванье. С каждым шагом измотанное детское тело замерзало все сильнее и содрогалось в приступах крупной дрожи. Гуляющий по коридору сквозняк колко бил в лицо, завывал в ушах и трепал непослушные волосы. Руки обхватили худые плечи в тщетной попытке немного закрыться от холода, а каждый шаг оледеневших ног становился все тяжелее. Томашу вскоре посчастливилось наткнуться на еще одно тело и кое-как содрать с него плащ, о том, как этот человек здесь оказался и, что с ним случилось, мальчик предпочел не думать. Главное, что теперь он хоть как-то защитится от кусающего ветра. — Выходи отсюда, — дым, обвивающий мальчишеские руки, будто сам потянул Томаша вперед, чтобы тот не задерживался на одном месте.       До выхода было уже недалеко, петляния по каменному лабиринту прекратились и, выйдя из-за последнего поворота, в глаза бросился тонкий луч света, пробивающийся откуда-то сверху. Закутавшись посильнее в грубую ткань и спрятав в ее вороте красный нос, Томаш зашагал смелее, но споткнулся и упал на уходящую вверх лестницу. Плащ был слишком длинным для ребенка, путался в ногах, и мальчик, чтобы быстрее выбраться на свет, взбирался уже на четвереньках, помогая себе руками.       Дверь поддалась под напором странного существа, и Томаш, выбравшись наружу, отполз подальше от входа в жуткий лабиринт, опрокинулся на спину в прелую почти полностью сгнившую листву и зашелся кашлем от надышавшейся пыли.       Уже не оставалось никаких сил, чтобы подняться. Холод все еще одолевал человеческое тело, но мальчик лежал и не двигался, наблюдая, как по серому небу тянутся свинцовые облака. Над ним возвышались деревья и скрипели своими старыми ветвями. Это место было похоже на маленький старый лесок. Стояла поздняя осень, Томаш через некоторое время заметил, как пар от его дыхания медленно поднимается к небу, а по мерзлым травинкам скатывается роса, оставленная туманом.       И снова появился дым. Взвился прямо над ребенком и, приняв более четкие очертания, впился взглядом в большие опухшие глаза. Томаш чуть приподнялся на локтях, насколько позволяла ему усталость, и, вновь осматривая своего «спасителя» спросил, но уже без того дикого страха в голосе: — Кто ты? — Я дух дыма, — прямо ответило существо. — И тот, кто дал тебе второй шанс.       Томаш сел и посильнее закутался в плащ, который уже мало чем мог помочь. — Шанс на что? — На новую жизнь. Твоя душа так кричала и рвалась к жизни, что я не смог оставить такую ценную находку, — без утайки ответил дух. — Что во мне ценного? — мальчик явно не понимал большей части того, о чем ему говорили, но точно осознавал, что сейчас он — никто, ничейный оборванец в лохмотьях, который не знает, откуда он, кто его родители, и куда теперь ему идти. В голове словно чистый лист, ничего нет. Пусто. Так что в нем можно найти особенного?       Он сильнее сжался в комок, отчего казался совсем крохотным перед потусторонним созданием.  — Твое сердце, — в белесых глазах невозможно было различить зрачков, но Томаш точно знал, что этот взгляд устремлен на грудь в том месте, где колотится его перепуганное сердце. А взгляд такой пристальный, будто бы его обладатель готов сию же минуту наброситься и вытащить зашуганный орган. — Чистое и доброе, не оскверненное злобой, но познавшее, что такое страдания. Тебя предали люди, которых ты любил, они оставили тебя. Но больше им не удастся тебе навредить. А в обмен за свое спасение ты дашь мне жизнь в мире людей. Таков наш уговор.       Слова, изрекаемые духом, снова заставляли катиться по щекам крупные слезы. Люди, которых любил? Предали? Значит ли это, что по их вине он прошел через эту боль? Чем же он им не угодил, раз от него решили избавиться таким способом? А может дело в другом? Но ему не хочется думать об этом, не хочется знать.       Мальчик опустил голову, пряча глаза за копной пепельных волос, которые когда-то были темно-русыми, и зажмурился. Но черный коготь осторожно потянул подбородок вверх, опять заставляя вернуть взгляд на себя. — Спрячь слезы, — тон настойчивый, может даже в нем слышалась грубость, но не было презрения или злобы. Просто наставление. — Теперь я всегда буду рядом, с этих пор тебе больше нечего бояться.       Томаш почувствовал, как его подхватывают за воротник плаща и ставят на ноги. Последние фразы вселили ему надежду даже несмотря на то, кем были произнесены. Дух уже не казался ужасающим, как несколько минут назад, а наоборот начал приобретать в детских глазах образ защитника, за него хотелось уцепиться, как за последнюю спасительную тростинку. Хотелось доверять. А еще услышать, наконец, его имя. — Меня зовут Томаш, это все, что я помню о себе. А как мне звать тебя? — Мое имя Эненра, — гордо заявил дух, выпрямившись во весь рост. И вовсе необязательно было представляться перед ним, ведь Эненра уже давно знал имя спасенного им ребенка.       Томаш понимал, что оставаться в лесу на ночь — плохая идея, но куда ему нужно было идти, он не знал. Тело все сильнее коченело, а пальцы уже не шевелились и не могли сжаться в кулак от недружелюбия поздней осени. Пришлось идти, куда глаза глядят, по грязной листве, а иногда и по узеньким тропинкам, совсем не обещающим вывести к людям.       Мальчик ступал тяжелыми шагами и, чтобы не идти в мертвой тишине, пытался разговорить своего нового друга, но, к сожалению, тот отвечал на его попытки неохотно и односложно. Возможно, Эненра всегда такой молчаливый и говорит только тогда, когда это необходимо, а может он просто был не настроен на разговор. Вот у Томаша и появился вопрос для рассуждения, который смог отвлечь ребенка от озноба и утомления. Он иногда поднимал взгляд на духа, чтобы посмотреть рядом ли тот, или растворился, как сделал совсем недавно, чуть ли не спровоцировав у мальчика новый приступ паники. Но Эненра больше не покидал его, напротив, разглядывал все, что их окружало, вслушивался в шорохи и треск веток под ногами человека, оборачивался на уханье сов… Наблюдать за ним было интересно.       Так, блуждая по сырой чаще, они провели долгое время. Уже наступали сумерки, грозящие в скором времени обратиться непроглядной ночью. А Томаш все шел, считал каждое дерево или засохший пень, на которые натыкался. Ноги снова были побиты и исколоты, лицо покрылось царапинами от веток акации, а в ладонях поселились зудящие занозы. Путь впереди уже было не разглядеть и, не заметив перед собой ямы, покрытой завядшей травой, мальчик шагнул в нее, подвернув лодыжку. Он сильно устал, глаза сами слипались, и уже казалось неважным, где он проведет эту ночь. После падения ему больше не хотелось подниматься. Мальчик оперся спиной о дерево и скрутился в комок, намереваясь отключиться от этого мира и провалиться в сон. — Томаш, поднимайся, — послышался хриплый голос. Но мальчик лишь покачал головой. — Ты почти дошел, прислушайся, — странно, но теперь эти слова тоже звучали измотанно, хотя несколько часов назад дух с легкостью подхватывал человека и говорил уверенно и громко.       Недовольно сморщив нос, ребенок все же решил послушаться и, подняв голову, чуть ли не затаил дыхание, пытаясь уловить малейший шум. А Эненра ведь оказался прав, совсем рядом слышались звуки… машин, проезжающих по близлежащей дороге. Нужно было лишь заставить себя подняться, и тогда найдется тот, кто выведет мальчика из леса.       Вопреки ожиданиям Томаш быстро вышел к дороге, и как же ему повезло, когда он увидел свет приближающихся фар. Эненра же поспешил скрыться, напоминая о себе лишь слабенькими вьюнками дыма, тянущимися вслед за мальчиком. А тот уже вышел на обочину, но так некстати его нога разразилась новой болью и заставила осесть на колени. Светлые серые глаза, наполненные отчаянием, наблюдали через плечо, как автомобиль пронесся мимо, но вдруг все же остановился. После визга покрышек послышался глухой хлопок двери, и перед измученным ребенком выросла фигура высокого мужчины. Он подбежал к мальчику и ужаснулся, увидев его состояние. — Боже мой, парень, что с тобой произошло?! Как ты здесь очутился еще и в таком виде? — мужчина был растерян и не решался подойти ближе, чтобы не вспугнуть еще больше и так дрожащего и от страха, и от холода ребенка. Но мальчик не отвечал, вместо этого от осознания, что помощь найдена, на глаза с новой силой наворачивались слезы, хотя казалось, что их уже не осталось. Томаш попытался встать, но ноги больше не слушались, а мужчина наконец-то подошел и крепко обнял того, стараясь предотвратить накатывающую истерику. — Ну все, все, тише. Что бы там с тобой не произошло, это закончилось. Тебе нечего бояться, все хорошо, — добрый незнакомец чуть отстранился, чтобы снять куртку, и, также стянув с мальчишки непонятный жесткий балахон, укутал в нее ребенка. Томаш с радостью спрятал в теплом мехе обветренное лицо и немного все же успокоился, ощутив долгожданное тепло.       Мужчина чувствовал, как к нему жмется найденыш, и, тяжело вздохнув, обнял того крепче, стараясь дать ему больше тепла и чувства защищенности. — Все будет хорошо, я рядом с тобой, — послышался добрый шепот. — Давай, идем в машину, там гораздо теплее, чем на улице, — мужчина подхватил мальчика на руки, отнеся к машине, усадил на заднее сидение и закутал измученные ноги в плед, который всегда находился в автомобиле на непредвиденный случай. Вот и пригодился все-таки.       Усадив найденыша, незнакомец смог предложить ему лишь воды, чему Томаш порадовался еще больше. Убедившись, что ребенок более-менее пришел в себя, мужчина снова сел за руль и развернул машину уже в обратном направлении, в сторону города, который сегодня планировал покинуть.       Проехав несколько минут в напряженной тишине, водитель решил все же завести хоть какой-никакой разговор. — Тебя как зовут, парень? — спросил он, поглядывая в зеркало заднего вида. — Томаш, — вяло отозвался пассажир. — Хорошее имя. А меня можешь звать Алекс, приятно познакомиться.       Неплохая попытка разрядить обстановку и отвлечь мальчика от грустных мыслей. Дружественный тон все же смог вызвать некую улыбку на юном лице и легкий кивок головой в подтверждение, что Томаш тоже рад этой встрече. — Знаю, вопрос глупый, но как ты себя чувствуешь? — Лучше, чем когда бродил в лесу, — Томаш заерзал на сидении, подтягивая колени к себе и обхватывая их руками.       У Алекса в голове не могли уложиться эти слова. Бродил в лесу один целый день? В такую холодрыгу босиком и почти раздетый? Видимо теперь мужчина точно еще долго не сможет покинуть Прагу. — Парень, твои слова, состояние жути наводят. Кто мог сотворить с тобой такое? Что случилось?       Любопытство водителя было не к месту, Томаш только позабыл обо всем плохом, радуясь, что покинул зловещий лес, как такой вопрос снова вернул его в те лабиринты и коридоры, из которых он так долго выбирался. Мальчик поджал губы и отвернулся, пряча свое лицо и слезы. — Нет-нет, не плачь! Не хочешь об этом говорить, давай о чем-нибудь другом, — засуетился мужчина. — Расскажи мне, например, что тебе нравится, сколько у тебя друзей? Думаю много, да? — Алекс снова улыбнулся, глянув в зеркало, но увидел в нем лишь отражение растерянности. — Не знаю, — шепотом ответил Томаш, но повторил громче. — Я не знаю, что мне нравится, не знаю, есть ли у меня друзья, — хотя один друг теперь все же точно имеется, только почему-то всю дорогу молчит. Да и Алекс вселяет мальчику доверие. — Не знаешь? Может, просто не помнишь, это смахивает на амнезию — потерю памяти. Хотя странно, что в таком случае ты помнишь свое имя. Но не волнуйся, я отвезу тебя в больницу, там тебя поставят на ноги. Уже осталось недолго.       На этом их разговор закончился. Алекс полностью сосредоточился на дороге, а Томаш придвинулся к окошку, рассматривая проезжающие пейзажи. Несмотря на то, что все закончилось, в душе все же оставалось какое-то странное чувство, напоминающее тревогу. И тут Эненра снова дал о себе знать: — Не думай о завтрашнем дне, ты должен отдохнуть. Спи, я буду рядом.       Мерное гудение автомобиля быстро укачивало, и Томаш в скором времени, наконец, провалился в долгожданный сон.