Не в одиночку

      В пустоте всегда кто-то есть. Породнившийся мрак и копоть, так же как в тот день, когда он появился на свет. Где-то далеко, через толщу воды, пробиваются голоса. Плевал бы он на них, если бы они не звали его, пусть и не настоящим именем. До них не добраться. Бежит, но не сдвигается с места, как на беговой дорожке. Секунды перетекают в минуты, те – в часы, и кажется, что прошли годы, а он все бежит и бежит. Вот его имя – сбегающий. — «Нельзя вечно сбегать от своих проблем и кошмаров». — Кто сказал? Можно. — «Я и есть проблема». — «С ними надо бороться». — Мне ничего не надо. — «Ты забыл, чему я тебя учил»? — Кто «я»?       «Я» говорит сейчас или только в сходящей с ума памяти отражается затихающим эхом? Чему учил? Как же много проблем.       Из-за тебя страдают люди. Бегство – спасение для всех нас. Святое избавление. Но святость не про тебя.       Какофония криков оглушала, но один голос звучал громче всех, точно звон колокольчика, на который идет слепой путник. Он знает его так давно, что впору забыть, и вытаскивает голову из воды. — Неужели? Правда ты?       Дышать тяжело. Слишком долго бежал, и ноги уже не держат, легкие вот-вот взорвутся от огненной отравы в них, а сердце он сплюнет, как ненужное, вытирая рот. И упадет прямо в мягкую землю, содрогаясь от немощности. Перед глазами медленно падает снег. Снег? Откуда ему здесь взяться? И где здесь? Такой невесомый и совсем не холодный, опускается ему на лицо. Не тает. Холод он запомнил давно. Запомнил его зубы, запомнил, как он кусал за босые детские пятки! Он ненавидит холод, который никогда его не покидал, как бы далеко не сбегал. Как смешно, ненавидит холод, но его лучший друг носит его инициалы. Нет, то не снег, а пепел.       Руки погрязли в тлеющих лепестках, стоит их поднять – и перед глазами предстают почерневшие ладони. Весь этот мир – пепел, в который Смоук зарывается с головой. — Тебя уже нет. — Глупый.       На запястьях висят кандалы, гремящие от каждого движения цепи ползут в темноту. Туда, где ему было хорошо последнее время. Тьма – он или кто-то другой? Кто из них? Разве имеет значение, когда вновь предстает знакомое лицо? Ужасное, но Томаш не боится. Настолько не страшно, что он сам изуродует лицо в фантомной улыбке. Как же он рад этой встрече! Жаль не может выразить свою радость.       Руки под воздействием чужой власти взмывают в воздух. Марионетка-Смоук. Марионетка-Эненра. Никто из них не знает свободы. Эненра в больной точности отзеркаливает все движения и взирает в глаза Смоука. — «А ты разве не рад видеть меня? Я ведь и твое дитя тоже». — «Почему мы здесь, Эненра?» — Я не должен тебя видеть. Что ты тут делаешь? — «И почему ты мне не отвечаешь?»       Что за королевство кривых зеркал? Боль сталью пронзает тело. Грудь жжет огнем, приходится выгибаться, чтобы дать телу туманную надежду охладиться, но попытки бесполезны. Тяжелые браслеты на запястьях вживляются в кожу, прожигая ее до кровавых волдырей. До ушей Смоука доносится чудовищный вопль, только не поймет, кому тот принадлежит – ему или Эненре? Вздувшиеся пузырьки кожи лопаются, орошая горячим гноем пепел. Внутренние органы разбиты, смешались и заняли не свои места, продолжают странствовать внутри. А Смоук, наконец-то, не может бежать.       Язвы на теле и душащие цепи ослабли. Кто-то свыше сжалился над несчастным существом. Может, кто-то из низин сделал перерыв, чтобы начать пытку с новой силой. Верно только одно: она уже повторялась несколько раз. Хочется снова взглянуть на Эненру. Демон страдает так же, как и его человек? Черные лепестки падают на глаза, путаются в волосах и засоряют горло, перекрывая воздух. Больше не душит, но словно вены, сухожилия, живое нечто связывает двух существ незыблемой сущностью, впиваясь в грудь. Живет за их счет. В отличие от бездушных цепей все же не душит.       Томаш не сдерживает боле стон и расслабляется в висящих кандалах, как кукла на веревочках. — Подожди немного. Потерпи.       Чего ему ждать? Томаш не вытерпит больше. Пожалуйста, раз ты с ним, помоги ему, вытащи его отсюда, избавь от мучений… скажи, что все будет хорошо. Ведь будет?       Но, только подняв голову, сердце сжимают невидимые руки. Эненра вновь исчез. Нет, духа не было. Мозг не выносит пыток и придумывает старые образы, которые делают лишь хуже. Зеркала... они повсюду, отражают суть, оголяя то, что скрыто от глаз человеческих. Просто вглядись, Томаш, и ты увидишь, что вы одно целое.       У тебя два лица, с одной стороны Томаш, с другой Эненра... Кто такой Смоук? Третья личина, родившаяся от помеси первых двух. Янус, многоликое чудовище, скрывающее все натуры за масками самообмана и трусости. Хвала Богам, что этот многоликий человек скован. — Мятежник.       Боль отступила, словно вытягиваемая из-под кожи отрава. Очнулся. Все оказалось бредом, но Томаш по-прежнему не верит в происходящее. Слишком уж оно старается ускользнуть. Капли пота стекают по лбу, перемешиваясь с кровью. Уголки рта неумолимо ноют. Кано. Паршивая свинья, распорол ему рот! Нужно было сразу разобраться с ним и не отвлекаться на… Би-Хана? Что за гадость нацепила на себя его лицо? Смоук ни за что не поверит, что эта черная жижа – брат его друга. — У нас был уговор. — Договор с Лин Куэй. Они присягнули на верность Кану. Или ты строишь планы у него за спиной?       Врбада слышит этот голос второй раз в жизни, но отчего-то понимает, кому тот принадлежит. Тому, по чьей вине мертвые не ведают покоя. — Император разочарован твоей некомпетентностью. Одна ошибка – и с тобой будет покончено, Шанг Цунг. Забирай себе души, но обитателей Немира оставь мне.       Горделивый взгляд пал на укрощенного демона. Колдун поднял светлую голову, рассматривая и оценивая, как трофей. Смоук такой мелкий по сравнению с этими существами, стоит на коленях в полубессознательном состоянии.       Видишь что-то знакомое? Может, он не может сражаться, но он читает тебя по глазам, некромант.       Голова вновь рванулась вниз. На темном полу растекались капли крови, срывающейся с губ, а на плечи легли руки, которые не позволили телу упасть. Тяжесть истязала, так захотелось вернуться в темное видение или подсознание и вновь примерить выжигающие кандалы. Неизвестно, где лучше, но точно не здесь: перед некромантом, что с отвращением перебирает в памяти моменты старых встреч и распрей. Те воспоминания не принадлежат Томашу – собственность мятежника. — Людской род слишком упрямый и ненадежный, но больше, чем их изобретениям, я не доверяю ему. Оно того не стоит.       Даже некромант смотрит на Томаша с презрением. Воин, что не принадлежит ни одному миру, и жители каждого не желают иметь с ним дел. Боги, что это – когда даже дети Преисподней готовы наложить на себя крест, только бы не коснуться прокаженного? Шанг Цунг скрипит зубами в ответ чернокнижнику. — Эненра дерзок и строптив. И сосуд выбрал себе под стать. Такого же предателя, как и он сам. — «Как надоело быть смиренным! Будь моя воля, я бы не стал душить свои желания, выпустил бы демона. Я бы слушал, как трещат ваши кости и рвется податливая плоть, а ваши крики лились бы нескончаемой рекой, перемешиваясь с кровью. Я бы с упоительной радостью содрал маску Би-Хана, вскрывая гнилое тело. Со зверским оскалом разорвал бы деспота, устроившего мясорубку. Очень медленно достал бы верно бьющееся сердце надзирателя душ, освобождая то из тесной тюрьмы. И все бы сделал, чтобы вы были живы, пока я освежевывал бы ваши трепыхающиеся тела и душонки!»       И что же он видит? Чернокнижник заметил, наконец, первозданность, зрящую исподлобья? Так пусть знает, что она еще не утолила жажду крови, и Врбада впервые этому рад.       Пусть воин сейчас беспомощен и безобиден, но толчок чужих рук, призванный поднять его, не оставляет выбора. Побойтесь. Главное: вовремя остановиться. Дыма без огня не бывает.       Откуда в пепельноволосом мальчике этот зверский порыв? Столько злобы… Все ощущения сменяются с такой скоростью, что он не поспевает за ними. Темный конвоир решил не марать об него руки больше, чем нужно, и отправил своего двойника в сопровождение. Какой-то он заторможенный. Таращится на Смоука своими белесыми глазенками, да так увлекся, что получил вдогонку от хозяина укоризненный зырк. Привыкай, Томаш. Би-Хан – мертвец и новое пополнение в рядах Шао Кана, о котором и говорили колдуны. Вспомнил? Но он сырая модель. Пока что. А брат его знает, кому служит в смерти старший? Сейчас не о нем. Куда же теперь уведет его клон? Одно радует: подальше от Шанг Цунга. Он не получит нового слугу.       Время – эфемерная величина измерения, с застрявшим в ней парализованным сознанием, и Смоуку его течение безразлично. На самом деле, когда выпадает из реальности, словно засыпает долгожданным сладким сном, чувствует себя оторванным от всех своих клятв, обязанностей и проклятий. Тут нет ни добра, ни зла; нет завоевателей и освободителей; здесь нет места мести и дружбе, здесь существует только он. Забвение – пристанище, которое ему по душе, но не по карману. Как бы ему хотелось остаться в нем навечно.

***

      Ледяная вода вмиг привела в чувства. От жадного глотания воздуха впалый от натяжения живот судорожно шевелился, обтягивая кожей просвечивающиеся ребра. В глазах плясали пятна, и как бы я ни старался сфокусировать взгляд, разглядеть ничего не удавалось. Мир поблек и стал похож на неразборчивые разводы, ослепив меня своей враждой. Но стены мне знакомы, – узнал бы их где угодно, пусть и под туманом морока. Каменная коробка, пропускающая через железные прутья холодные отголоски снежного ветра и тусклые лучики света. Затхлость и гниение беспощадно пробирались в ноздри, что приходилось дышать через рот, но это не помогало.       Подвесили, как недобитую дичь. Я помню ощущения запечатывающих наручников с детства: любые помыслы, отличающие меня от человека – гравировка причудливых знаков напоминает о себе, раскаляя металл добела. Стопы еле достают до пола. Только сейчас заметил, что одежды на мне почти нет. Голые бока вновь вылизывает сквозняк, проводя по спине длинным языком; от метаморфоз ноги деформировались, пальцы удлинились также как и на руках, испачканные в неведомую мне субстанцию, а может они часть нового преображения; ступни подвергаются тому же давно забытому охлаждению. Я даже чувствую, как вонзаются в них невидимые иголки, пробираясь внутрь, как паразиты, ищущие чем поживиться в без пяти минут трупе. Кости ломит, все затекло. Видать, я уже давно нахожусь в подвешенном состоянии. И напоминаю себе того, кто обещал, что больше не попадет в подобные ситуации, но жизнь любит играться с питомцами, а потому давай еще раз сыграем, Томаш. Ты же не против?       Вообще-то против.       По ту сторону решетки бродил силуэт, видимо он и есть причина столь неприятного пробуждения, но шаги выдали присутствие кого-то еще. Искать бесполезно. Скрип замка и ржавых механизмов резанул слух, я не сдержался и мотнул головой, демонстрируя всю неприязнь.       Кандалы ослабли, тело грузно рухнуло на холодный пол, звякнув железяками на запястьях. Стоило мне согнуться, как живот тут же скрутило болезненной удавкой. Я слышал, как отросшие когти царапали темный камень подо мной. — Давай-ка в темпе. Чем быстрее ты пойдешь на уступки, тем быстрее для тебя все это закончится.       Слова стража насквозь пропитаны лицемерием.       По рукам пробежались вибрации, заставляя пресмыкнуться перед новой волной мерзких мурашек, а потом шею сдавило что-то прочное и впилось мне в горло. Я поднял голову и увидел, как руки охранника крепче перехватили длинную палку, на другом конце которой красовалась петля, обрамляющая мою шею. Меня… взбесило. Кто-то свыше откровенно насмехается надо мной и тычет пальцем. Животное, оскверненное и заарканенное, которое продолжают унижать.       Я никуда не пойду.       Мне не хочется покидать своего темного и уже даже пригретого угла, в котором я обосновался; осклабился и отвернулся в сторону, где услышал копошения второго стража. — Что это такое? — Последнее, что ты увидишь, если замешкаешься. — Подойди ближе. Нет сил.       Не знаю, что заставило меня раскрыть рот, но это словно был не я. Нечто рокочущим голосом с предвкушением пожирало взглядом остолбеневшую фигуру со вторым арканом. На мгновение в камере воцарилась мертвая тишина, тело само подалось вперед, но вторая петля внезапно быстро обвилась и затянулась на мне. — Не слушай его! А ты поднимайся. Мастер ждет. — Я не подчиняюсь твоему Мастеру.       Голос осипший и низкий, сложно его контролировать, когда и одного слова не проронил за последние… часы, дни? Не знаю. Он и меня напугал сквозившей тусклостью, но что-то пошло нашептывало, что объятия Лиссы до умопомрачения сладки.       Не сомневаюсь.       Отозвавшаяся отречением тень темницы вынудила надзирателя шагнуть ближе, как это знакомо. Речи, в которые я и не вслушивался, шуршали почти надо мной. Железо вновь вцепилось в мясо. Пальцы сами сжали звенья цепи, что со звоном натянулась. Предательские лучи немощного света отвернулись. Мои руки так и не настигли жертвы и слепо пытались отыскать ее, пока перед глазами плавала пелена. Хороша реакция, а вот следы от веревок на горле точно останутся. Усмешка пролетела над ухом, и моя злоба повисла в воздухе досадным рычанием. Так глупо промахнулся! — Так ты действительно ничего не видишь?       Зато я прекрасно тебя слышу. Предупредительный рывок ничему тебя не научил, теперь второй станет для тебя роковым. Я притих, прислушиваясь, и через мгновение нацелился уже на другого. Горсть тлеющих ветвей пестрым цветком отпечаталась на моем лице, обжигая его догорающими искрами. Странные благовония вмиг сокрушили пространство вокруг, дым живыми щупальцами беспощадно пробирался в нос, оборачивая неуловимую силу против меня. Протяжный вой разнесся по темнице, я не слышал ничего кроме собственных криков, да и те вскоре стихли, потому что дышать стало невозможным. Душащий кашель перетягивал горло, которое словно наполнялось нескончаемым песком, пока духота и жар пробирались по телу. Стража и петли не давали спрятаться от мучений, вынуждая следовать чужим манипуляциям. Мне словно сломали все органы чувств одним броском пепла в лицо, а единственным облегчением был источающий прохладу камень. На коленях стоят рабы, но сопротивляться законам природы нет сил. Мне бы глотнуть свежего воздуха… — Не нравится травка? По-моему, замечательный аромат, яркий и насыщенный, что аж глаза раздирает. — Я РАЗДЕРУ ТЕБЕ ГЛОТКУ!       Никогда бы не подумал, что дым и пепел станут моими врагами. Видать, плохим я был учеником. Запахи могут быть настолько отталкивающими для демона, что вынудят пресмыкаться. Уж что-что, а этот аромат меня столько же истязал, сколько и лишал рассудка. Я вспомнил. Османтус. Его жженные ветви тлеют в чанах и чашах по всему карцеру, вот и причина всех сбившихся ощущений. Сколько я уже вдыхаю эту дрянь? Даже вкус, остающийся на корне языка, вызывает приступ рвоты и заставляет лезть на стену, воя бешенным псом. Адский смрад, своего рода наркотик.       Яростная угроза резко смолкла, как только рука вновь потянулась к углям в чаше неподалеку. Я понял это по тому, как тлеющие оранжевые огоньки скрылись за тенью ладони. Признаться честно, на миг по телу прошлась дрожь. Выжимающие муки. Ну, нет. Я не позволю снова швырнуть это мне в лицо. Щекочущий сознание рокот расплавленным золотом проливался в груди, вырываясь глубоким предупреждением через сжатые челюсти, но я все же отступил. — Довольно трезво рассуждаешь для умалишенного. Вперед.       Пришлось послушаться. Смиренно. Проглатывая свою гордость.       Плетясь по темному коридору темницы, мне вспомнилось, как я блуждал по лабиринту башни-анаконды, и как кое-кто чуть не сгинул в ее желудке. Точно! Они же попали в западню, а о Саб-Зиро и вовсе не было вестей. И что дальше? Все кончено?       Для меня нет.       Прямо по коридору виднелся выход из темницы, и я уже почти выдохнул, ощущая на лице отголоски горного ветра. Однако стража дернула меня в совершенно ином направлении. В тот момент во мне, наконец, что-то надломилось, а затем сорвалось в бездонную пропасть. Я отдалялся от света, который, как оказалось, был мне нужен, и теперь все рушилось за мгновение. Шаг за шагом, с каждым вдохом до меня, как до настоящего умалишенного, доходила прискорбная реальность: я потерял все, и теперь меня ведут на эшафот. Сердце в агонии колотилось о ребра, истерично требуя боя, умоляя меня одуматься, и, в конце концов, отчаиваясь. «Где умирает надежда, там возникает пустота». — «Прости, ледышка, но, похоже, что теперь каждый из нас сам по себе. Если ты, конечно, еще жив».       В пустоте всегда кто-то есть.       Для моих глаз больше не существовало никого. Отключившись от всего мира, я и не заметил, как очутился в обители металлического ужаса. Катакомбы Лесных демонов ни для кого не были тайной, но кто бы мог подумать, что все настолько запущенно, что лабораторию по кибернетизации развернули прямо у нас под носом?       Запах металла витал повсюду и пропитал это место насквозь. Механическое жужжание то и дело разносилось со всех сторон, а белые халаты, в которые закутались псевдоученые, мельтешили и сновали из стороны в сторону, наблюдая за процессом создания идеальных рабов. Откуда-то из глубины зловещей мастерской долетело вскружившее голову эхо страха, крик, принадлежащий противнику инициативы. Тех, кто не поддержал идею Грандмастера, силой заставили и отправили на убой.       Темные глазницы шлемов уставились на меня, прожигая мертвечиной, которую таили в себе, и от одной мысли, что из меня сделают что-то подобное, становилось дурно настолько, что ноги еле-еле удерживали меня. После и вовсе окаменели, не смея ступить и шагу. Человек, оплетенный проводами с воткнутыми иглами и трубками, столкнулся взглядом со мной. Не было в них совершенно ничего помимо желания скорейшей смерти. Лин Куэй гордые для того, чтобы снисходить до мольбы, но эти глаза только и умоляли поскорее прекратить экзекуцию. Может, я нашел бы в себе силы на сострадание и позабыл бы все прошедшие годы, проведенные под натиском ненависти, в итоге упокоив страдающее создание, препарированное как крыса на уроке биологии… но я остолбенел, читая в потухающих зрачках предсказание. Меня ждет то же самое. Вскрытие и разделывание, а дальше…       На тот момент я уже не слышал ни приказов, ни обращений, казалось, больше мне нечем дать отпор. Тогда-то я перестал слышать совсем. Ушел. Наблюдал со стороны за тем, как помещение наполнялось воплями, а белоснежные халаты расцветали алыми ликорисами.       Я запомнил одно:

Мне нравится красный.

      Гравировка вспыхнула бешенным огоньком, сливая металл с плотью заключенного. Вены вздулись, проступая голубыми нитями на коже и утопая в черноте сжимающихся ладоней. Нетерпеливая стража только и успела обернуться. Пылающие безумием остекленевшие глаза сверкнули лишь на секунду, после чего в горло вцепились зубы. Шея – самое уязвимое место любого живого существа. Теплая кровь брызнула на искореженное морщинами гнева лицо, челюсти сжимались сильнее, забирая даже предсмертные стоны, что застревали в булькающей глотке. Повалив тело на пол, демон отцепился от него, водружая когти на грудь и одним движением вспарывая ее, сдержав свое обещание.       Суета инженеров, не ожидавших подобного поворота событий, в одночасье переросла в панику, которая, видать, перекрыла весь их светлый ум и здравый смысл. Курятник, в который пробралась лиса, обречен потерять нескольких обитателей. Белые халаты носились, как приведения, среди которых мелькали давно знакомые одежды. Демону больше незачем ждать, а потому он первый нанес удар. Бросился на подвернувшегося под руку парня. Бедолага звонкими воплями слезно вымаливал пощады, но демон не обращал внимания, занятый тем, чего долго жаждал. Тягаться с ним — все равно, что бороться со львом. Парень взмыл в воздух и впечатался в пол. Хрустнули хрупкие кости, а изо рта выплеснулся фонтанчик крови. Тяжелая стопа придавила туловище, помогая рукам избавиться от ненужной головы. Изуродованная гримаса застыла на лице выброшенной части тела. Резкие телодвижения Смоука напоминали судороги, отчего его вид становился куда страшнее. Дерганный, словно в предсмертных конвульсиях, и возбужденный от посеянного хаоса, он, наконец-то смог показать свое второе лицо.       Удавки, стягивающие горло, поддались когтям, оставив на коже темные следы. Толпа перепуганных овец отчаянно пробивалась к выходу, и одной не повезло оказаться второй жертвой. Движимые страхом люди расталкивали друг друга, не разбирая, кто перед ними, и после очередного толчка некая девушка в очках угодила прямо в лапы адской твари. Врезавшись в него, она почти рухнула, но Смоук удержал ее за растрепавшиеся волосы и притянул обратно. Ужас на ее лице вызвал в нем восторг, и под ее отчаянные мольбы рука переместилась ей на лицо, удерживая за щеки и оцарапывая их. Смоук резко прижался к ее губам, прокусывая те, и, позабыв о наручниках, призвал стихию. Дым ядом начал заполонять женский рот, ползя к легким и уничтожая их собой. Бессмысленные попытки остановить Смоука оканчивались немым воплем и потугами рук оторвать от себя его лицо. Из его потемневших безумных глаз потекли черные слезы, а рука чуть ослабла, и тут же в спину вонзился кунай, заставив его протяжно взвыть. Тело девушки бездыханно упало на пол иссушенной мумией, потемневшей, будто закоптившейся. Демон опустился на колено. Скованные руки не могли дотянуться до проклятой зубочистки, застрявшей где-то у лопатки. Мимолетное ощущение срываемых с оков заклинаний окончилось чернильными слезами, голова закружилась. Занесенный меч уже готов был снести неверную, но столкнулся с цепями. Переплетя ими лезвие, Смоук, превозмогая боль, рванул оружие из рук противника. Даже в таком состоянии он казался более стойким и выхватил меч, двумя короткими движениями рассекая туловище врага, но новая атака из-за спины не заставила ждать. Клинок рассек поясницу, после чего боль в лопатке, выкручиваясь, разлилась по плечу. Поворот – и голову встретил удар. В глазах заплясали звезды. Смоук попятился, защищаясь отвоеванным клинком, но состояние не играло ему на руку. Звон стали резал слух, подоспевшие воины оставляли все меньше шансов на отступление. Натиск трех противников теснил демона, изворачивающегося, словно уж. Изловчившись и поставив одного противника на колени, с оскалом предвкушения удалось избежать рокового удара. Перекатившись через согнувшегося воина, вражеский клинок снес голову товарища. К обезглавленному трупу мигом добавился второй со вспоротым животом, из которого торчал сломанный клинок.       Аромат сладкой крови, стекающей по лицу, подпитывал в сознании идею утолить мучающий голод. Рот растянулся в ужасающей улыбке в ответ на пылающий взгляд противника. Работяги лаборатории почему-то все носились рядом, тасуясь с подбирающимися лин куэй. Бежать некуда, выход перекрыт, дабы не упустить демона, а значит, многие рискуют не покинуть эти стены. — За Лин Куэй!       Новая атака, на этот раз в лоб, – итоговая ошибка. Демон подпустил воина ближе и ловким уходом поднырнул под руку, оказавшись за спиной, и тут же закинул цепи кандалов на шею. Звенья стянулись, зажимая между собой кожу. Пальцы воина судорожно цеплялись на железо в напрасной попытке ослабить удавку, воздух стремительно заканчивался, а лицо бледнело на глазах. Последние секунды жизни отнял укус. Демон впился в шею, отгрызая с каждым разом кусок все больше, а когда добрался до костей, в зверском порыве скрутил позвонки, отсоединяя их под сочный хруст. Измазываясь в кровь сильнее, он разрывал тушу, остервенело выдирая конечности и не заботясь о том, как чудовищно все это выглядело со стороны. Голод говорил в его сознании, затмевая все остальное. Разбитый меч, торчащий из живота недавней жертвы, проглотил глухое касание руки и рывком разделал тело от живота до горла. Треск ломаемых костей перемешивался с хлюпаньем терзаемых органов. Истошный рев, отпечатавшийся теперь в памяти подоспевших воинов настоящим кошмаром наяву, не позволял принять решение, вступить в бой, наблюдая за подобной бесчеловечностью.       Чувство насыщения разливалось по венам, наполняя тело долгожданной и кровожадной истомой, но следом оно сразу же тонуло в подавляющем плену проклятий. Глубокие шумные вздохи вылетали из распахнутой пасти, пока вопящий пульс в висках изводил больную голову. Челюсти сжались, удерживая за зубами пронзающие стоны, пока пальцы сжимали седые волосы в надеже отвлечь от остальной боли и криков, застрявших в черепной коробке. Демон разлепил тяжелые веки, и взгляду предстали язвы, выползающие из-под железных обручей и распространяющихся чумой к плечам. Последствия противостояния чарам были весьма уродливы и мучительны, словно пролитая кислота, разъедающая кожу и плоть.       Внимание демона привлекло движение маячивших рядом воинов. Искра вновь сверкнула в зрачках, в окружении врагов. Превозмогая себя, Смоук все же удерживал качающееся тело на ногах. Вид капающей с его подбородка крови цеплялся за сознание каждого присутствующего и гипнотизировал своей первозданностью. Неуклюжий шаг – пальцы крепче сжали оружие; второй в сопровождении закипающего протеста; третий предотвратила вода, дождем окропляющая все помещение. Предусмотрительно установленная система пожаротушения. Ничего удивительно, кроме непонятного недомогания, возникающего будто из ничего. Смоук всматривался в потолок, пытаясь найти источник чего-то нехорошего, и с ужасом понял, почему его тело реагирует так боязливо. На лице застыла паника: бежать некуда, прятаться негде, а вездесущие капли воды, смешанные с соком ядовитого растения, нещадно обволакивали каждый сантиметр тела.       Снова вой отчаяния. Демон метался, не разбирая ничего, в очередной раз он попал в ловушку, а ведь все так хорошо шло. Новые открытые раны и язвы пульсировали, словно уничтожаясь изнутри, руки, выставленные над головой, не спасали. Обессиленный и уставший Смоук осел на колени, вжимая голову в плечи и сворачиваясь в клубок. Вопли боли превратились в просьбы пощады, слышимые только хозяину произносимых слов.       Следующие несколько минут прошли туманными обрывками мелькающих картинок: еще не обращенные воины Лин Куэй, ученые, красные пятна, застывший во времени страх на лицах умерщвленных. Уши заложило, казалось, Смоук чувствовал движение собственной крови, но он точно знал, что дальше его уже не вели, а тащили. Окропленная кровью лаборатория сменилась чистыми стальными стенами, а свет ламп и прожекторов ослепил не только затравленное существо, но и стражей, что ввели его в новую тюрьму.       В центре инженерного отсека уже был приготовлен специально оборудованный операционный стол больше напоминающий подвижную панель, вокруг которой стояли столики с начищенными инструментами, баночками и пикающими приборами. На самой столешнице были встроены металлические пластины с зажимами, вероятнее всего предназначавшиеся для конечностей. Не вероятнее всего, так и есть. И на них были точь-в-точь такие же выбоины и иероглифы, что применялись для контроля сверхъестественных способностей. Работы предстоит много с такой подготовкой. Над столом к потолку, откуда светили прожекторы, крепились дополнительные установки для спаивания и закручивания сложных и тяжелых деталей, ниже располагались экраны, а провода, свисающие от них, терялись за массивной панелью-столом, к одной из сторон которой и подключались кабели. Электроэнцефалограф? Ну, конечно, мозг должен жить. Киборги – полуживые люди, машины, но с крупицами биологической жизни. Проще говоря, биомасса… звучит отвратительно. Смоук уже ассоциирует себя с ней, а не с полноценной личностью.       В темных экранах компьютеров с одного на другой переползало отражение узника и его сопровождающих. Обессиленного и дезориентированного демона дотащили до операционного стола, что сменил положение на вертикальное под механическое жужжание. Через вялые попытки сопротивляться руки Смоука пригвоздили к холодной панели, зажимы захлопнулись. В запястья вновь вонзились шипы, ранее скрывавшиеся внутри пластин. Ноги постигла та же участь.       Стоило воину выпрямиться в полный рост и поравняться с прикованным демоном, как перед лицом тут же щелкнули зубы, едва не вцепившись в очередной кусок мяса. Заглядывая в одичалые то ли от злости, то ли от эффекта, производимого адским цветком, глаза с едва заметными вытянутыми зрачками, можно было разглядеть только безумную жажду и неудержимую ярость, буквально льющуюся из глазниц черной сажей и пеплом. Не став больше испытывать судьбу, воин мотнул головой, избавляясь от липкого представления себя легкой добычей, и ступил назад. Минуту спустя металлические двери персональной лаборатории отворились, впуская внутрь человека, чьи шаги сразу же отозвались в памяти приступом переполнявшей разум неподдельной ненависти. Отозвались бы. В любой другой ситуации, но не в этой, когда ты балансируешь на тонком канате сознания, по обе стороне которого бездонная пропасть непроглядного и манящего беснования. Но вопреки всему Смоук опустил голову, чуть склонив ту в бок и прислушиваясь, пока ноздри раздувались, шумно гоняя воздух туда-сюда. Перед ним выросла фигура Грандмастера, гордый и самодовольный вид которого утверждался за счет пойманного предателя, скованного по рукам и ногам. Эта попытка дезертирства была лишь отсрочкой неминуемого, давшая лишнее время для лучшей подготовки к эксплуатации редкого экземпляра. — Ты весьма свиреп в своем новом обличии. Очевидно отмечая проделанную в цехе работу, Грандмастер холодным взглядом вцепился в лицо Смоука, обезображенное чужой кровью и нечеловеческими чертами вкупе с оголяемыми зубами. Адамово яблоко нервно подрагивало от застрявшего где-то между глоткой и грудью утробного рычания, пока зрачки неизменно и неотрывно прожигали в лице Мастера мясистую дыру. Глава Лесных демонов в ответ только хмыкнул, не видя в лице предателя ни страха, ни покорности, впрочем, как и всегда. — А второй? — Он ускользнул от нас, – Мастер с пышущим негодованием взглянул на доносчика, что, запнувшись, продолжил отчет. – Саб-Зиро сбежал вместе с защитниками. Они все в Земном царстве.       Повисла гробовая тишина, нарушаемая только работой и жужжанием компьютеров. Мрачная аура Грандмастера угнетала всех находившихся в лаборатории, позволяя только воинам, закаленным долгими годами подобными ситуациями, держать лицо, пусть и скрываемое за масками. — Один есть, возьмем и второго. Чем дольше он избегает нас, тем ужаснее будет его расплата, – снова вернувшись к созерцанию демона, который будто и не замечал больше никого вокруг и не отводил глаз от единственного врага, глава клана позволил себе едкую усмешку и последующий за ней кивок. Мастер приблизился, оставляя между собой и Смоуком расстояние в один шаг. – Стоило ли оно того? Ваше неповиновение лишний раз доказало необходимость этой идеи…       Речь Грандмастера бессовестно прервал резкий выпад. Лицо демона, изуродованное гримасой ярости, вновь осклабилось, а шея вытянулась и напряглась так, что можно было разглядеть на ней каждую венку. Но на проявленную дерзость Смоук тут же отхватил звонкую пощечину, отдернувшую голову в сторону. В руках Мастера показалась вещица, смутно напоминающая что-то, однако внимание демона ни на секунду не переключалось ни на что другое. — Знакомая вещица?! Ради тебя Йохан предал верность клану, – перед лицом предстала темная маска со сколами, порванным и изодранным ремешком, испещренная паутиной трещин и нарушенной конструкцией. На мгновение Смоук будто очнулся, моргнув и узрев знакомую вещь, но зрачки в ту же секунду метнулись обратно к ненавистному лицу, губы которого продолжали шевелиться и что-то говорить. Что-то, чего Смоук совсем не воспринимал, словно все, что имело сейчас значение — человек напротив. — Признаюсь, я удивлен, что такой, как ты, вызвал у одного из моих лучших подчиненных сострадание. Знаешь ли закалка людей занимала много времени, но теперь этого не потребуется.       Все находящиеся в лаборатории смиренно наблюдали за попыткой пробуждения в демоне крупицы недавнего прошлого, и оттого их снедал ужас происходящего, что человек, носящий в себе неведомое существо, совсем не откликался, словно оставил свой пост. Ушел. Покинул тело и мир, оставив только то, что скалится и рычит, то, что хочет лишь умерщвлять. — Йохан умер из-за тебя, – маска звякнула о железный пол. Грандмастер прищурился, разглядывая изменения в лице узника. – Ты вообще понимаешь, что я тебе говорю? – Демон так и не удосужился сопроводить ее взглядом или хотя бы склонить голову в жесте заинтересованности. Пустые глаза. Грандмастер выпрямился, убедившись, что данная манипуляция ни к чему не привела. – Уберите этот мусор, а его приведите в порядок и преступайте к работе. Тут придется повозиться. Не задерживаясь более в ожидании утвердительного поклона, Мастер направился к выходу, с нескрываемым отвращением от пронзающего пустынного взгляда. Никакого послушания даже в безумстве. — Тварь, – прошипели напоследок искореженные морщинами губы.

***

      В Японии за ошибки и омрачение чести воины, именуемые самураями, совершали харакири – ритуальное самоубийство, кровью смывающее позор. Красивый и страшный обычай. Сколько ошибок совершил я? – Море. Глубокое, темное, пропадающее за горизонтом в тумане, там, где не доступно взору глаз. И хорошо, потому что нечего выглядывать в нем. Я бы и сам не смотрел на него, если бы не дрейфовал по волнам той черни, бессмыслицы и бед. Отсюда невидно спасительного берега, омываемого шипящей пеной, на который можно сойти с убогого плота босыми ногами и упасть на темный песок, глотая воздух до потери пульса. Я к тому, что даже не могу стереть все, что сделал. Море не отпускает, унося дальше, и не дает мне утопиться, будто нарочно выбрасывая на поверхность, чтобы продолжал страдать и любоваться на учиненное безобразие. А существует ли вообще тот берег, или он уже давно под водой?       В который раз я жалею, что выбрался с того света. А ведь у меня было столько шансов все изменить. Не хватало лишь духу. В моей голове слишком часто мелькала мысль о самоубийстве, но я всегда трусился перед этим отчаянным шагом. А ведь я не смогу совершить то самое харакири и попросить прощение у всего живого, чему довелось со мной столкнуться. Меня ничего не держит здесь, и ничего не ждет там. Зачем я нужен? Для чего пришел в мир?       Что, если попробовать еще раз? Через толщу воды ко дну. Однажды должно получиться.       Я вновь поднимаюсь, мысленно обвязывая веревку с валуном вокруг шеи, и надеюсь, что получится. Непонятно только зачем оглядываюсь по сторонам, будто ищу кого-то, кто в последний миг меня остановит, но убеждаюсь с блаженной грустью на лице и усталой улыбкой на губах – у меня никого нет.       Шаг вперед – и меня обнимает море. Да вот только в тот миг, когда ноги оторвались от плота, я услышал звон! Лязг чего-то металлического, но очень знакомого. Это что-то принадлежало мне, или не только? Кому-то другому? А этот кто-то мне дорог? Наверное. Иначе бы я не услышал! Эта мысль болезненным импульсом вонзилась в мозг, заставляя тело сопротивляться тому, во что я себя загнал. Руки и ноги пытались вытолкнуть тело на поверхность, но получалось лишь беспомощно барахтаться, словно в патоке. И почему именно сейчас мое желание соизволило начать сбываться?! Там на поверхности осталось что-то, что мне жизненно необходимо, но я опять все упустил.       Патока превращалась в кислоту, разъедающую кожу, плоть, проникающую вместе с венами и артериями вглубь. От резких подергиваний головой перед глазами мелькали волосы, которые кислота уже успела отделить от меня, и только сейчас я понял, что воздуха у меня совсем не осталось. И в панике хлебнул полной грудью вездесущий яд. Легкие наполнились настоящей агонией, плавились кости, словно железо, я медленно, но стремительно разлагался, пока моя кровь сливалась с покидаемым миром. Может все же удастся смыть.       Слух резанул собственный крик, отражающийся от стен и вызывающий желание закрыть уши. Хотелось сжаться в комок, но мне не удавалось даже пошевелиться, а кислородная маска на лице подавала мне вместо кислорода несусветную дрянь, которую я предпочел бы променять на ту самую кислоту, в которой захлебывался мгновение назад. Все тело содрогалось мелкими конвульсиями, пока голову зажимали невероятно холодные тиски. Вообще тут слишком холодно. Я сквозь судороги сделал усилие пошевелиться, но в мозгу вновь разразился удар молнии, приказывая лежать смирно. — Пульс учащен, наблюдается тахикардия. Снизьте дозу транквилизаторов и понизьте давление в НИВЛ. Мозговая активность… в норме. — Нарушения? Травмы? — Отсутствуют. Подключение прошло успешно.       Пиканье приборов и посторонние разговоры новой реальностью ворвались в мое сознание. Онемевшее, растворившееся в воздухе тело внезапно стало слишком чувствительным. Бивший в глаза свет не позволял разглядеть снующих вокруг меня карателей, но отчего-то отчетливо помнил белые призрачные халаты этих дьяволов, силуэты которых сейчас нависали надо мной. Странное дело, но вопреки всем моим стараниям и неистовым попыткам вырваться, сбежать, не отдаться на растерзание, сейчас я совершенно ничего не хочу предпринимать. Даже боль уже не такая отчетливо ощутимая, хотя я уверен, что по моим рукам тянутся уже далеко не вены. Запах. С меня сняли маску, и первое, что я почувствовал, запах своей крови и стерильного, будто больничного, помещения. Черт. Я ведь так и не избавился от детского страха иголок. А они уже вогнаны под кожу. Все, на что меня хватило от мимолетного воспоминания, так это на жалкое мычание, после чего я оставил любые попытки, надежды и вообще все.       Меня наконец-то сломали.       Глубоко внутри меня терзает мучительное ощущение неполноценности и раздробленности. Я то тут, то там, и одновременно с тем меня нет нигде. Пока кто-то на этой стороне беснуется и огрызается, я сижу тише воды ниже травы на той. Мне ничего не нужно, ему хочется всего. И будто встречаюсь с этим кем-то на грани, смотрю в зеркало, но тут же теряю суть, отмахиваюсь и забываю. А в темноте мне очень хорошо. Там я могу отдохнуть…       В нос закрадывается запах хвои и осеннего холода, заставляя морщиться. Не удается разлепить тяжелые, отчего-то совсем сонные веки, но я точно представляю и знаю картину перед собой: серое небо, голые ветки старых деревьев, их скрип, а на лицо падают редкие капли дождя. Пар клубами вырывается изо рта и поднимается вверх, сливаясь с облаками, а подо мной шуршит желтая листва. Хорошо. Несмотря на легкую одежду – футболку, рукава которой еле доходят до середины плеч, и легкие шорты – я чувствую себя больным, которому положили на лоб смоченную тряпку, вытягивающую недомогание. Однако наслаждение не длится вечно, и вскоре возвращается сознание. Все это уже было. С самого начала. Именно лес, холод, осень и свинцовые облака. Глаза защипало, когда за абстрагированными мыслями мелькнула кошмарная реальность. А я вдруг все понял.       Меня терзают животные из того леса. Вороны выклевали мои глаза, лиса утащила печень, медведь и вовсе прошел мимо, ему не в радость падаль, волки задушили и бросили умирать. У меня нет голоса, нет глаз и сил, но я так хочу плакать, что кровь в бездонных выклеванных глазницах заменяет слезы. Но это не конец. После к останкам придут грызуны. Будут откусывать малюсенькие кусочки, очистят обглоданные ребра от ненужных лохмотьев. Лицо оставят червям. Глазницы прекрасно подойдут для их дома.       Я бы хотел позвать на помощь, но в лесу я один. Я и мое отчаяние. Не было никакого культа. Просто непослушный заблудившийся Томаш, который сбежал от родителей, а ведь его предупреждали, что в лесу опасно. Не было никакого Эненры. Лин Куэй не существует, так же как и Би-Хана, и Лиенга… нет никакого вселенского Турнира, колдунов, криомантов, богов… Все это выдумки умирающего мозга и богатой фантазии. Вау, я был бы неплохим сценаристом, раз выдумал за мгновения все это. Вот ведь как жизнь проносится перед глазами. А затем умираешь. В холодной и мокрой листве. В одиночку. Без могилы, ибо никто не знает, где лежит твое тело.       Волки душат обидой оттого, что вся жизнь оказалась выдумкой пораженного детского разума. Воронье карканье – насмешки блуждающей за деревьями смерти. Беззащитность – лисица, что нагло пытается каждый раз ухватить кусок побольше, и уныние – личинки, проникающие в любые раны и пожирающие тебя изнутри. Точно провода.       Провода…       Нет. Не может быть. Мне многого стоит поднять свое тело на локтях и перевернуться на бок. Онемевшими руками пытаюсь вытереть лицо и избавиться от налипших червей. Выскальзывают из пальцев. Нет. Они уже впились в кожу, что теперь не оторвешь.       И вовсе то не черви, мое сознание играет со мной. Швыряет из одного мира в другой, а я и не понимаю, какой из них мой. Все? Перед глазами мельтешит рябь, пока личинки и черви превращаются в те самые провода и пружинки. Когда взгляд чуть прояснился, надо мной уже нависали тени. Кажется, я невольно обронил вздох, потонувший за переговорами белых палачей. Чертовы халаты… сколько крови уже откачали, а?       Не имеет значения, я все равно больше ничего не могу и не хочу делать.

— Сегодня он какой-то тихий. Не пытается отгрызть нам руки. Он хоть не задохнется от этой бурды? — Не волнуйся. Здешний чудила разрешил пикчать его ей сколько влезет, лишь бы…

— Жалеешь себя? Нравится? — Жалею. Что с того?       Мой голос сильно ослаб, и напоминал больше выдавливаемый через силу шепот или хрип. — Ты сплошное разочарование. — Не тебе это говорить. Ты вообще умер. — Не могу этим похвастаться. Как ты, мальчик. — Ты специально, да? Да, тычет меня носом в мою же бездарность. С издевкой. Всегда демонстрировал, насколько он лучше меня, лучше нас всех. Я знаю это.       Силуэт плавными призрачными движениями передвигался между врачевателями, презренно косился на меня, словно на больного, пораженного хворью, прикованного к кровати инвалида. Бледные руки оперлись на близстоящий столик, по содержимому которого мазнул источающий холод взгляд. Ловкие пальцы подхватили какой-то инструмент и крутили перед глазами, без энтузиазма рассматривающими его. — Это все? – инструмент с оглушающим звоном упал обратно, а призрачная фигура, резко потеряв всякий интерес, будто его и не было – конечно, не было – исчезла, вырастая где-то за пределами моего зрения. Головой не пошевелить. – Я был о тебе лучшего мнения. — Не верю тебе. Ты меня ненавидел. — Отнюдь. — Не ври. Даже сейчас. Зачем ты пришел?       Он подошел ближе, позволяя рассмотреть себя, но сам не отрывал глаз от компьютера, вычленяя из вороха информации и изображений что-то важное. А потом повернулся ко мне, положив руку на стол, и с сожалением – Боги, я ополоумел, но точно уверен, что это было не разочарование, упомянутое и адресованное мне ранее, а сожаление. Сочувствие от Би-Хана, мать его! – выдохнул: — От тебя почти ничего не осталось.

— Взгляните на экран! — Бог ты мой. Ну и реакции. — Мозг нормального человека не демонстрирует такие импульсы. Это… это невозможно! — Не забывайтесь. Это нельзя воспринимать как человека. Мы провели почти полное вскрытие, а оно все еще в сознании, хоть и не в себе.

— Как и от тебя. — Я знаю.       Фигура, заслонившая собой свет и нависшая надо мной, прогнала навеянный образ. Но напоследок позволила заметить, как частицы того образа темнеют, превращаясь в темное, страшное ничто.

— Не смотри на меня так.

***

      Из какого же ада сбежал ты, Эненра? Из кровоточащей и смердящей ямы, являющейся сосредоточением пустоты и первобытного страха, всех человеческих кошмаров? Да и не только человеческих. Немир – злостное пристанище для всех, он никого не разделяет, для него все на равных. Для чего ты выбрался? Чтобы сеять хаос на Земле? Или, быть может, ты способен на большее, демон? Думаешь, ты достоин жить. Со дна зловонной ямы – твоего дома – лишь один путь, и ты не прошел его.       Молчишь? Нечего сказать? Ладно, молчи. Я все равно мертвец, а истинному мертвецу время – не указ.       Тебе тоже, да, Тундра? Ты забылся в своей мести, не видел ничего кроме нее. А я в тебе нуждался.       Это завораживающее чувство свободы пробирается аж в кору мозга, прожигая манией, и позволяет расправить плечи и дышать полной грудью. Красный необычайно притягательно смотрится на белом, пока горный ветер завывает свои песни под сочетающиеся с ними стоны. Ты зря сюда вернулся. Мои шаги вопреки моим же способностям отдаются тяжестью и треском льдинок вперемешку со снегом. Я не хотел этого делать. Не хотел, чтобы ты это видел, но… ТЫ ВЕРНУЛСЯ. За мной? Тогда где же ты? Почему я не нахожу тебя в стенах клана? Я прочесал вдоль и поперек каждый закоулок, в котором оставил след, а ты так и не вышел ко мне. Устало бредя по забрызганным и обезображенным тропам, я еще пытаюсь всматриваться в силуэты за деревьями, но это оказываются лишь тени. Ветер перестал ласкать слух, возобновив укусы. Старая площадка, на которой мы в детстве учились сражаться, больше не завораживала и не завлекала величием, теперь она стала местом сосредоточения гнили и осквернения. Девственный снег окрасился кровью, а пока ватные ноги вели меня через чудовищные фигуры, распластавшиеся на земле, я старательно отрицал то, что видел. Я искал не там.       ЗАЧЕМ ТЫ ВЕРНУЛСЯ?! — Зачем?..       В одном мы схожи. Оба приносим лишь страдания, в том числе и друг другу. Меня колотит тремор, ноги отказываются слушаться, роняют меня на землю, руки вытирают кровавые пятна с твоего лица, но слезы, льющиеся из моих глаз, лишь оставляют отвратительные разводы на мертвенно бледных щеках. Я отказываюсь принимать эту реальность, поэтому не прекращаю попыток растереть кожу до живого румянца. — …нет-нет-нет-нет-нет-нет! все это неправда, неправда. открой глаза, это неправда. давай же, открывай, ну!       Многочисленные порезы и увечья на твоем теле ни о чем мне не говорят, я продолжаю трепать тебя и давиться рыданиями, пока не нахожу решения отпустить и в немом принятии отползти назад. Непонятные звуки вырываются у меня из груди, а зажимающие рот пальцы не сдерживают рвущийся наружу припадок. Воздух сотрясается от слетающих с губ смешков, что с каждой секундой обретают больше оттенков гребанного красного. Это не смех. Помешательство. Сумасбродство. Переросшее во взлетевший до самых горных вершин траур. Кровь моего единственного друга на моих руках.

— Удаление верхней оболочки костного образования завершено. Все позвонки функционируют исправно, можем приступать к имплантации. — Перейти к процедуре установки импланта. Спинной мозг ни в коем случае не должен пострадать. Будьте предельно внимательны. — Три первых позвонка шейного отдела состыкованы. — Дальше. — Седьмой шейный. Четвертый, пятый и шестой грудные… Одиннадцатый и двенадцатый грудные… Первый поясничный, второй… Состыковка завершена. — Хорошо. Приготовиться к вживлению. Кто знает, как он на это отреагирует… !.. — Вживление позвоночного импланта завершено. Все системы в норме, спинной мозг цел. Пульс объекта все еще учащен, но уже нормализуется. Операция прошла успешно.

      С каждым возвращением я становлюсь уродливее. Пружины и провода теперь заменяют мне органы, ног давно совсем не чувствую, наверное, вместо них уже привинтили массивные конечности. Правая рука исколота иглами, покрылась гематомами и тоже отнялась. Только левая почти нетронута, и, кажется, одна она воспринимает этот мир лучше меня самого.       Фантомные линии исчерчивают мою ладонь, отзываясь покалыванием, но приятным. Кисть, предплечье, чужие руки сжимают мои пальцы, на которые стекает влага. Я не способен трезво мыслить, поэтому протягиваю хриплым безжизненным шепотом первое, что приходит в голову. Вы все такие реалистичные. — Пап? И ты пришел. — Что они с тобой сделали? – все, что хотели. Его голос звучит надломлено, будто что-то мешает говорить и дышать. – Все будет хорошо, обещаю. Подожди совсем немного. Я все сделаю.       Устал. Слышать это устал, ждать, бороться. Я всего-то желаю уйти. — Ты умер. Я умираю. Хочу, чтобы все закончилось, – из груди вырвался безнадежный то ли вздох, то ли всхлип – я так и не понял. Язык еле ворочается. – Вы все приходите ко мне, почему не забираете? Мне нужно умолять? — Тише-тише, – рука коснулась лба, вспоминая, как убирала спадающие на глаза волосы. – Успокойся. Не забивай голову глупостями. — Ты не один, кто навещает меня. Саб-Зиро, Тундра… я плохо с ним обошелся. Соня… Вижу, как она смотрит на меня. Такая смелая и бойкая. Но я все же напугал ее.       Наверное, так жалко я еще никогда не выглядел, но не мог не поделиться с фантомом этой крупицей доверия. Я сам себя не слышу, веки постепенно тяжелеют, но продолжаю лепетать бред. Могу хотя бы с призраком поделиться моментами свободы? — Все-таки не хочешь прислушаться к совету? — А ты так и будешь продолжать молчать? — Похоже, мы оба слишком упертые, чтобы уступать.       Те несколько секунд, что она смотрела мне в глаза… Я видел страх, тот, который и должен сопровождать человека, и который нужно преодолевать, чтобы выжить. Это нормальная реакция на меня. Не выходят из головы лишь ее потуги на сотрудничество, соблазняют, мелькают картинками наперебой вместе с Тундрой и Би-Ханом. И с тобой, отец. Соня. Единственная, кто искала во мне пользу, может заметила что-то большее, например, личность. А может, я лишь хочу так думать.       Но Соня… преодолевала этот страх. Мне не ясны ее мотивы, я совсем ее не понимаю. Зачем приходить к тому, кого ты боишься? Взгляд глаза в глаза не усмирит монстра, если тот проснется. Даже Тундре не удалось.       Она видела меня таким: уязвленным и раздавленным, а я никогда бы не подумал, что ее глаза могут так смотреть. — Соня? Могу я попросить?       Она подняла на меня опущенный взгляд отчего-то покрасневших глаз и сжала кулаки. До этого расхаживала из стороны в сторону и раздражала своей неусидчивостью, зато теперь, похоже, смирилась. Или нет? — Ты говорила, что можешь застрелить меня в любой момент… — Нет.       Зачем же так строго, будто я подчиненный? Будто удар наотмашь. Я даже не понимаю своих чувств: то ли рад такому ответу, то ли взбешен. Но просьба, очевидно, поставила ее перед выбором, который она почему-то не торопилась принять. — Не зазнавайся. Если не можешь так, то я могу дать тебе повод выполнить обещание. — Не провоцируй. Хочешь толкнуть меня на преступление? Или переложить с себя всю ответственность? – а вот учить меня или читать нотации не стоит. С ее стороны – пистолет и патрон, с моей – смирение. Но почему тогда именно эти слова кольнули меня так сильно? Загнала мне невидимую занозу, чертовка. Говори, что хочешь, твои фокусы не пройдут. – Не сейчас! — Потом будет поздно. — Ты нам нужен. — Я. Плохой. Напарник. — А Саб-Зиро утверждает иначе.       Саб-Зиро мертв! Безобидная, но преданная фраза вызвала у меня приступ омерзения, вырвавшегося наружу предупреждающим оскалом. Воцарилась тишина. Несколько минут в ее царствовании, но Соня так и не приняла решение. Хотя решительно вынула пистолет из кобуры и опустилась рядом со мной, положив оружие перед нами. Право выбора. Я без зазрения совести потянулся вперед, взглянул на лейтенанта и поднял пистолет, щелкнув затвором. — И ты туда же? Тогда я могу и сам застрелиться. — Не смеши! Слишком бесславная смерть для вас – умереть от пули, – снова усмешки. В пальцах Сони блеснула та сама пуля, я уверен, этот кусок смертельного металлолома тоже насмехался надо мной. Мне оставалось лишь фыркнуть в ответ и отвернуться, вытягивая «вооруженную» руку. — Много ты понимаешь…       Я спустил крючок. Пустой магазин и один единственный неиспользованный патрон, катающийся передо мной. Соня пихнула меня в плечо за издевку и облокотилась спиной о мою сгорбленную фигуру. О хорошо скрываемой дрожи в ее теле я не стал заикаться.       Видишь? Я горжусь этим достижением и не могу сдержать бестолковой пародии на улыбку. Мне безумно хочется спать, теперь, как только я закрою глаза, все образы исчезнут. Но перед тем как уснуть в последний раз чувствую невесомое касание чего-то теплого ко лбу. И чего-то еще. Контрастирующего. Холодное и мокрое. Прощальное.       Я вновь вернулся во тьму. Здесь мне самое место.       Хорошо…

***

      С не столь далеких времен коридоры и улицы клана Лин Куэй опустели до неузнаваемости. Все приобрело новый облик. Единственное, что осталось неизменным, – стража. Они продолжали нести службу на посту дозорных и наблюдали за тем, как Лесные демоны один за другим воплощались идеей Грандмастера. На смену живым голосам пришли механическое гудение и трение гаек да механизмов; хитрые, гордые, смелые, зашуганные, пытливые взгляды превратились в подделанную линзами преданность; а честь, которой, как утверждали враги Лин Куэй, у них не было, отныне и навсегда осталась погребена под замерзшей землей в лабораториях.       Грандмастер с нескрываемым на лице нетерпением стремительно направляется к отсеку, о котором только и твердили нанятые инженеры и техники. Неудивительно, ведь этот объект продемонстрировал совершенно иную сторону жизни, а может и смерти. Заучки, подчиняющиеся только законам физическим, теперь ломали голову над происходящим в этом «проклятом месте». Уверовали.       Отдельный отсек лаборатории содержит в себе особую модель, и, стоя перед массивными дверями, Грандмастер клана с предвкушением ожидает демонстрации. — Последние отчеты представлены, Грандмастер. Остался последний штрих – активация. — Так чего вы ждете? Покажите мне его.       Переглянувшись между собой, парочка инженеров вводит коды активации, и стальные пластины разъезжаются в стороны, высвобождая клубящийся из отсека дым. — Юнит LK-7T2, также именуемый «Смоук», готов заступить на службу. — Превосходно. Наконец-то. Скользящие по полу хвосты дыма заставляют ученых отступить назад, и лишь Грандмастер не шевелится в ожидании. Под торжествующий хмурый взгляд главы клана раздаются шаги стальной поступи, а в клубах дыма загораются пронзающие красные огоньки.