Никогда не скажу — не посмею

Имоджен Форбс была именно тем человеком, у которого все шло строго по графику. Она почти никогда не выбивалась из него: когда случалась какая-то непредвиденная ситуация, женщина находила время, чтобы достать свой затасканный, из-за периодического использования, жёлтый блокнот - его страницы исписывались почти на год вперёд, если не дольше - и сократить время для менее значимых дел. Женщину всегда пугала неопределённость. Имоджен всегда боялась тех минут, когда не знала, чем себя занять, а следование своим планам и постоянная проверка времени на наручных часах, уже были неисправимой обыденностью.  Контроль происходящего нравился ей больше всего: именно так ей было спокойно, так она привыкла. Женщину к такому образу жизни приучила её же мать. Та, всё время, так же жила по графику, в будущем благодаря которому можно было составить один длинный, словно непрекращающийся некролог. И все это Имоджен, несомненно, устраивало: в ее жизни не было никакой туманности и неточности, все было четко, ясно, словно она жила по собственно написанной книге, тексту которой беспрекословно придерживалась. Форбс окончила медицинский университет и уже работала детским терапевтом в местной клинике, на что она и рассчитывала: она шла параллельно со своим поставленным графиком, несоблюдение которого заставляло женщину испытывать тревогу. Даже некий панический страх в тех редких случаях, когда отступление от одного поставленного пункта плана, ввергало под угрозу другой. Тогда женщина понимала, что без изменений ничего не выйдет. А вычеркивание какого-либо пункта, казалось, было слишком большой ценой — все в ее графике было ей нужно и обязательно к исполнению.  И, конечно, в ее жизни и речи не было ни о какой лени, иначе о соблюдении какого-либо расписания и разговора быть не могло, однако, она не забывала про те моменты, когда понимала — ей нужен отдых. В противном случае, она получит большие проблемы со здоровьем, которые потянут за собой уйму других, нежеланных.  И одним из способов отдыха и расслабления; возможности дать себе шанс на новый полный и глубокий вздох, который даст выместить весь негатив и агрессию, усталость, лишние эмоции — она неисправимо считала секс. Он спасал ее от порой слишком ощущаемого одиночества, испытываемой злости и раздражения, когда ее начальник вёл себя как козел. Словно у него проходил предменструальный цикл или снова играли подростковые гормоны. В совокупности с его авторитетом, они делали из, адекватного на вид, мужчины полного мерзавца и сволочь.  О, она безумно ненавидела своего начальника, однако выговор ему стоил ей хорошего места в клинике, в которую она мечтала попасть. И она никогда не сделает, не скажет ему то, что перечеркнёт одну из страниц ее жёлтого блокнота.  Однако, не смотря на это, все же не только секс она считала хорошим и сладким видом расслабления, нет. Женщина находила отдых и в совсем противоположных ему вещах: в хождении в театр или кино, вечерних прогулках по Торонто и его побережью, поисках возможностей выместить свои мысли в баре незнакомому официанту или бармену, скучающему на своей смене. Все равно. Можно сказать, что иногда, когда сильно того требовалось, Имоджен могла найти отдых в любом своём деле или желании. Но вчера вечером, она посчитала секс лучшей прерогативой. — Вставай,  — не щадя сладкий сон парня, Имоджен сдёрнула с его голого тела мягкое одеяло, которое тут же обнажило рельефные мышцы смуглой спины. Если бы она ещё помнила его имя… Впрочем, вчера ей было абсолютно неважно, как его зовут, да и сейчас ее не особо волновал этот вопрос.  Женщина торопливо натягивала на ноги, выброшенные до этого куда-то в сторону, джинсы и разыскивала остатки разбросанных по комнате вещей. Услышав в ответ неразборчивое бормотание парня в подушку, Имоджен дала ему ещё пару секунд для подъёма. Пока проводила утренние бодрящие процедуры, она созерцает то, что оставила на ее теле сегодняшняя ночь. «Засранец», — подумала она, когда разглядела на своей коже очевидные следы засосов, оставленных несколькими часами ранее. И вообще весь ее вид — спутанные волосы, темные круги под глазами и следы укусов в некоторый участках тела будто бы кричали о том, что «да, у неё был восхитительный секс». И если бы женщина работала в клинике для взрослых, возможно, те бы ещё могли понять ее, однако для детского терапевта такой вид был просто неприемлем и всецело неуместен. Сама Имоджен, если честно, чувствовала бы себя грешницей, если бы вышла на смену в таком виде.  Тщательно умывшись, она расчесалась и закрасила характерные метки, напоминавшие о страстной ночи. Девушка вышла из ванной комнаты и тут же почувствовала раздражение, когда увидела, как парень на ее собственной кровати расслабленно и не торопясь потягивается — словно не уважая ее время, которое было ценнее всех ее не частых пробуждений с ночными любовниками. Они появлялись, возможно, всего пару раз в месяц, а то и реже, когда Имоджен хотелось чего-то большего, чем одиночества в компании с кукурузными палочками и слезливой мелодрамой.  На самом деле, Имоджен была довольно добродушным, отзывчивым и порой даже слишком чувствительным человеком. Она не была тем, кто может только брать: девушка отдавала взамен ровно столько, сколько брала, а то и больше, если именно это шептали ее желания. Однако сейчас ее желания, под руку со здравым рассудком, просто горланили и кричали Имоджен, что до выхода ей осталось всего… если верить ее часам, то, чтобы успеть к выходу, ей срочно прямо сейчас нужна была машина времени. Или просто телепортатор, который между тем, что просто бы выбросил ее вмиг в нужное место, ещё и лишил такого удовольствия как поездка на общественном метро. И если бы не этот час пик, когда огромные толпы людей спускались под землю, чтобы успеть на работу или учебу.  О, Имоджен, можно сказать, любила всех людей на этой Земле и одновременно ненавидела их в такие моменты, когда нужно было с силой прорываться сквозь непроходимые людские туши, которые неслись словно лани от пугающего шороха. А одного жаркого тела ей и так хватило этой ночью, поэтому Имоджен не особо тянуло снова ощутить возле себя подобные и, скорее всего, не самых приятные. Однако, даже несмотря на все это, женщина любила людей. Наверное, именно поэтому она и пошла на терапевта. Имоджен кидала в брюнета его же одежду так как понимала, что если не сделает этого, тот будет копаться и собираться ещё безумно долгое время. Ну почему она выбрала такого ленивого парня? Хотя вчера вечером выбора особого не было, а этот незнакомец был одним из новоиспеченных интернов в их клинике. — Мы же ещё встретимся? — Она вытолкала его из квартиры, после чего придавила дверь ногой, чтобы закрыть на ключ.  По правде говоря, Имоджен никогда не делала поблажек или не ставила в приоритет тех, с кем спала. Обычно, они оставались лишь на ночь и не возражали против такого. Даже несмотря на то, что этот парень заработал дополнительные очки в свою пользу, это не избавляло его от той участи, которой покорялись многие. Да, были те, кто был не против одной ночи — такие сразу уходили и женщина, просыпаясь, замечала лишь пустую половину возле себя. Форбс больше всего любила таких, можно сказать трусов, и такие моменты, когда не было надобности поднимать кого-либо и объясняться, разговаривать лишний раз. К тому же, Имоджен не любила оправдываться: считала это низостью по отношению к себе и глупой тратой времени по отношению к другим. Но, к ее сожалению, были и такие, кого приходилось подобным образом выталкивать. Жестоко ли было говорит то, что это был их первый и последний раз? — Конечно, — она резко обернулась, снисходительно улыбаясь парню и замечая оживились глаза того, — на работе, ты же…интерн? А интернам, кстати, положено быть к шести, поэтому ты опаздываешь, — он посмотрел на время. О, он был очарован, и…в какой-то степени наивен, ещё ребёнок с лицом мужчины. Имоджен хорошо знала, как можно обработать мужчину так, чтобы этим же вечером тот с лёгкостью оказался в ее постели. Однако, довольно неплохо зная мужчин, она понимала, что не было надобности уговаривать кого-то лечь с ней, ведь, как она считала, мужчины думают мозгом до того момента, пока они не возбуждены. Тем более: женщина, словно заведомо, знала, кто будет хорошим компаньоном в ее желания, к кому можно применять свои навыки соблазнения, не боясь унизительного отказа. Возможно, в худшем случае, выговора, который повлечёт за собой не очень хорошую репутацию для Имоджен, если не ее отсутствие вовсе. И неопытного, немного скованного, интерна-практиканта она не побоялась привлечь своими штучками, решив, что такой опыт пойдёт на пользу не только ей. Он, кроме прохождения практики в их клинике, ещё был актуальным студентом и учился в университете. Он не представлял для неё никакой угрозы, к тому же показался ей довольно соблазнительным партнером, который, однако, превысил все ее изначальные ожидания. Да, он был немного зажат с ней и смущён, когда Имоджен приближалась слишком близко, призывно смотря, или когда поправляла парню его воротник униформы, нарочито касаясь своими длинными ноготками покрасневшей кожи. Однако это было до того, как они оказались у неё в квартире и начали бесстыдно раздевать друг друга, не церемонясь с тем, чтобы сложить её. — О черт, — подорвался парень с места и направился в сторону выхода. По пути он развернулся, — Но ты же не сказала нет? — Нет, — категорически, одними губами поговорила девушка, стоя со стаканчиком самодельного тыквенного латте в руках. Тот не стал больше уговаривать, лишь разочарованно вздохнул и быстрым полушагом направился в сторону лестничной площадки. Да, Имоджен любила людей, но никогда в жизни не поставила бы желания чужого выше своих собственных. Никогда не подставляла людей под свои ожидания, чтобы лишний раз не разочаровываться. Так же и она считала, что чужие ожидания по отношению к ней — не ее проблема. И всю свою жизнь женщина руководствовалась лишь одним убеждением: «Думай о человеке плохо, и он обязательно подтвердит твои мысли». Небольшие шары Ньютона отстукивали свой привычный ритм, который после замолкания, продолжал настойчиво звучать в мозгу. Порой, когда они останавливались женщина намеренно заставляла их стучать вновь и вновь. Когда ей не удавалось диагностировать болезнь или Имоджен просто не понимала, как такой набор недугов вообще мог существовать в одно время, она с явным негодованием и даже некой злостью собственноручно останавливала шары, которые уже рождали в ней глазной, неостановимый и непрекращающийся тик. Она и не помнила, кто подарил ей довольно завлекающую, порой до полного зацикливания, систематическую игрушку, которая была неотъемлемой частью каждого кабинета. Имоджен не была ядовитым, отравляющим чужим жизни, человеком. Не была вспыльчивой, только если ее не выводили в край. А если ее не могли вывести из себя даже дети, которые рвя свои связки невыносимо орали — толи действительно боясь, то ли стараясь привлечь к себе внимание матери и получить желанное успокоение — то ее не могло вывести из себя, практически, ничто. В редкие моменты доходило до такого, что, казалось, эти дети сами себя ввергали в панику своими же криками, а ведь всем известный эффект плацебо никто не отменял. Форбс не имела права называться детским терапевтом, если бы ее все это выводило из себя. Хотя стоило заметить, что все это было редкостью: обычно в палатах пациентов, при ее осмотрах, всегда решительно орудовала блаженная тишина. Для особо беспокоившихся и тревожащихся, глаза которых с того момента, когда Имоджен переступала порог палаты молили о неприкосновенности, у женщины в боковом кармане находился специальный мешочек с наклейками. Одну из них, она с неимоверно доброй и отзывчивой улыбкой вручала маленькому дьяволу. Но даже при том, что Имоджен называла детей дьяволами, она оставалась именно тем человеком, кто любил их. Сегодня на своё рабочее место она пришла позже обычного. Однако хорошее отношение с дежурной позволило ей воспользоваться, некой дарованной, привилегией и отметиться пришедшей ещё до положенного времени, без обыденного проведения карточки по датчику, фиксировавшего точное время прихода сотрудника. Имоджен всегда шла всем навстречу, но только ожидая от них того же. И, как правило, это срабатывало. Вопреки этому были и исключения: начальник, который, по видимому, болел нарциссизмом, тыкал лицом в каждую свершенную ошибку по несколько раз и указывал всем сотрудникам на то, что для них и так было очевидно. Придирался практически по каждому поводу и докапывался до сути даже самых глупых вещей. О, он был, почти что невыносим, всячески туп как человек, но все еще умён в своём деле и точно также ленив. Босс был руководящим звеном, и этот факт приходилось принимать каждому. И каждый раз, соглашаясь с каждым словом, которое было лишь очередной пустой тратой времени и желанием почувствовать себя гением, показать себя высшим руководителем, небывалым лидером, Имоджен понимала, что все, что ей сейчас нужно делать — приветливо и доброжелательно улыбаться, глупо кивая и изображая послушницу-идиотку. Хотя на само деле, при всем своём желании, могла бы занять пост главного терапевта, но не решалась. Слишком много ответственности и риска, она считала, которые были ей ни к чему — ни ее планам, ни ее желаниям. Каждый раз Имоджен чувствовала себя чему-то или кому-то обязанной. И это чувство было с ней всегда: с ним она просыпалась ранним утром, бывало, когда солнце ещё не успевало полностью взойти, делала свои первые пробуждающие бодрость и дух процедуры, выполняла все поставленные на день цели и некоторые извечные бытовые дела. С этим же чувством она и засыпала: каждый вечер перед сном подсознательно победно ликуя и ставя у себя в голове, успокаивающую ее нервную систему зелёную галочку за идеально прожитый прошедший день. А Имоджен просто млела от тех ощущений, которое ей давало осознание того, что она прожила эти двадцать четыре часа своей жизни совершенно не зря. Вот и сейчас, казалось бы, женщина должна была почувствовать себя расслабленно, успокоиться, поняв, что она на работе и что, если верить датчику прихода сотрудников, она уже как пол часа отрабатывает свою смену. Но все это было лишь мыслью, на деле для Имоджен отчёт начинался заново. В ее жизни выполнение какой-либо обязанности влекло за собой следующие, совершенно новые, требующие своего выполнения и давящие на мозг, не дающие жить так, как женщина и не знала, и, возможно, поэтому опасалась. Она могла не заглядывать в блокнот, прекрасно помня, что в это время она должна была уже обходить всех пациентов, после которых ее ждал Гилберт — ее любимое растение, требующее полива и тихого мелодичного напева его хозяйки, от которого он, казалось, выглядел только прекрасней. Женщина сделала свои первые привычные действия, которые делала каждую свою смену: оставила свой стаканчик кофе на столе, позволив мнимо бодрящей жидкости становиться с каждой минутой ещё холодней, когда, казалось, что холодней уже некуда. Имоджен знала, что он простоит так целый день, после чего женщина по обычаю выкинет его. Только она не могла себе позволить этого сегодня, как и вчера, и позавчера, и вообще всегда, снова дав обещание выпить кофе и выкинуть в мусорку уже пустой стакан, а не на половину заполненный, как привыкла это делать. Женщина машинально скинула с себя вязаный джемпер, чувствуя как небольшой поток ветра, попадающий через скважину прямо в кабинет, с удовольствием обдувает и облизывает своей осенней утренней холодностью ее кожу. Он заставляет её покрываться мурашками и чуть сжиматься, а саму женщину слабо вибрировать и желать поскорее окунуться в относительно тепло медсестринской униформы. Также машинально она вешает на свою шею едва ощутимый и невесомый бейджик со своим наименованием: тот так и кричит о ее праве присутствовать здесь и делает ее назначения и советы для пациентов неукоснительно обязательными к выполнению. Делает ее слова здесь чуть ли не приговором и вместе с тем вызывают уважение и доверие. Никогда в жизни женщина не старалась избавить себя от какой-либо привычки — принимала даже самые пагубные, как часть себя,а привычку каждый раз будто бы незамысловато проводить ладонью по боковому карману своей рубашки, дабы ощутить контур ее чёрной ручки, считала безмерно полезной. А ведь ручка была именно тем предметом, необходимость которой для врача оценивалась в виде второго места, после карты с историей болезней пациента. Каждую свою смену женщина заглядывала в круглое, маленькое зеркало перед обходом и улыбалась самой же себе — считала это хорошим приемом перед посещением первых пациентов. Это заряжало Имоджен положительными эмоциями и заставляло ее улыбаться более искренне, потому что фальшивые улыбки она не любила и сразу замечала такие. Однако сегодня она чувствовала себя немного хуже того, кто мог улыбаться без единого намёка на нарочитость. Почти что полностью бессонная ночь, резкий упадок температуры, а вместе с ним и полное изменение давления; врезающийся в нутро резкий запах парфюма женщины с собакой в заполненном людьми и слишком душном метро — Имоджен не знала, что из этого или их совокупность заставляла ее голову сейчас слабо побаливать и не давать мозгу полностью сосредотачиваться на правильных вещах. И, конечно, женщина знала, что к вечеру боль только усилится, а возможность сорваться на кого-либо станет вполне действительной, иначе она, даже не запивая водой, не глотала бы те ненавистные ей таблетки, которые она держала специально для подобных случаев. Имоджен Форбс была сдержанно жалостливым человеком — она никогда не пропускала проблемы пациентов сквозь себя и не проводила с ними никаких параллелей, оставляя их лишь на поверхности своей профессиональности. Никогда не плакала по ночам в подушку, будь то девочка шести лет с воспалением легких, нескончаемо кашляющая по ночам и не спящая из-за ощутимой боли при каждом вздохе, или же десятилетний мальчик с выявленным пороком сердца, мечтавшим стать в будущем профессиональным спортсменом. Никогда проблемы пациентов, их болезни не отражались на личной жизни Имоджен. Словно ее жизнь в клинике и вне ее была абсолютно несхожа, совсем не пересекаема. Так оно и было. Никогда женщина не позволила бы во вред себе демонизировать происходящее в клинике, впадать из-за умершего пациента в депрессию, постоянно думать о нем, тем самым ставя своё собственное здоровье и жизнь под угрозу. Нет, Имоджен не была чёрствым или же жестоким человеком, просто она выбирала помощь, вместо того, чтобы садиться и проливать слёзы в унисон вместе с очередным страдальцем-пациентом. Она лишь научилось автоматически подавлять свои чувства при шаге через порог клиники, в которой работала уже не первый год. Чувство важности и авторитетности едва ли заполняли женщину, когда та быстро шагала по наливному белоснежному полу, минуя окно регистратуры и направляясь в первую палату пациента, с которой начался бы ее отсчёт. Она знала, что ее рабочий день всегда должен был начинаться не с обхода, а с собрания в общем кабинете на пятиминутку, когда все медсестры должны были докладывать врачам о новых поступивших за ночь. Правда, Имоджен совсем не волновалась, потому что знала, что по пути ее все равно нагонит ее протеже и передаст все то, о чем она и так могла услышать сама. Но она не хотела сидеть в обществе гадалок, бесконечно предлагающих свои догадки насчёт диагнозов и находящих пути их решения. Женщина не беспокоилась также потому что знала: и в этот раз ее главврач пренебрежёт утренней пятиминуткой, как делал это всегда, и выберет путь доверия самому себе, самостоятельно опросив пациентов. И только в этом решении Имоджен полностью была солидарна с ним, однако знать ему это совсем не стоило. Вот только сегодня она допустила фатальную ошибку, не придя на совещание, на котором по счастливой случайности, будто бы чудом оказавшись, побывал ее начальник, прилипший к Имоджен в коридоре ещё до того, как Лорен успела оповестить ее о новых поступивших больных. Глав терапевт был бы довольно симпатичным мужчиной, достаточно приятным на вид. Если бы его плешивый характер не проедал все эти положительные на вид черты внешности, казавшиеся даже добрыми и человечными со стороны и, казалось бы, должны были быть присуще только надёжному и заботливому человеку. Тому, кто мотивирует учиться и показывает себя действительно хорошим примером для подражания. Однако он совсем не был таким. Он был тем начальником, кто считал, будто только устрашение и тирания были лучшими методами для продвижения качества работы сотрудников. Босс также считал, что поддержка была полностью расслабляющим фактором и делала человека с каждым днём только тупее. Но это он был достаточно глуп, чтобы понимать, чем действительно стоит зарабатывать себе всеобщее уважение и авторитет. А вот Имоджен как раз таки все понимала, но никогда не злоупотребляла хорошим отношением медсестёр и врачей других специальностей по отношению к себе. Лишь изредка находила в них для себя приемлемую пользу, но едва ли эту выгоду можно было бы назвать использованием кого-либо, потому что Имоджен не пользовалась людьми, если те сами того не желали. Своё пользование другим человеком она могла поставить равносильно той пользе, которую они извлекали из неё. Не больше не меньше. Это было позволительная взаимовыгодна. Никто не тянул одеяло на себя, потому что Имоджен не позволяла этого ни себе, ни другому, и она четко давала это понимать каждому. Женщина всегда приходила на помощь, когда того требовалось, но даже тогда она старалась сделать так, чтобы просящий вынес для себя как можно больше толку из ее рекомендаций, которыми женщина не разбрасывалась, но в это же время, совсем не жалела. — Снова опаздываете, мисс Форбс? Хотите открыть свою первую историю штрафов? Или предпочитаете взять в вас в качестве отрицательного примера при чтении новым интернам всех основных обязанностей сотрудника? «Вот же чертов подлец!», — думает Имоджен, оставаясь при этом неукоснительно холодной и равнодушной снаружи, когда внутри неё вулкан уже набирал свою силу и был готов залить своей горячей лавой все вокруг. Вот только в реальности это была совсем не лава, а правда, которая так усиленно рвалась наружу, а порой так сладко шептала женщине на ушко излить все свои мысли этому мерзавцу, который в такие моменты, гордо подняв свой подбородок, наверняка только и думал о своей гениальности и своём величайшем превосходстве. «Снова». Внутри себя Имоджен готова была смеяться подобному замечанию, что она успешно и делала, ведь она редко опаздывала, а если это и происходило, то ему об этом никогда не узнать. Это была некая манипуляция с его стороны, эдакая попытка подловить за то, о чем он мог только догадываться, но точно не то, в чем он мог быть уверен. И никогда в жизни Имоджен не боялась его угроз, потому что чаще всего они были просто пустышками, бессмысленными словами, очередной попыткой запугать, они не были действительными. Мистер Болдуин никогда не исполнял своих обещаний, ведь скорее всего ему только и нравился именно тот факт, что он мог об этом спокойно говорить без каких-либо последствий для себя. И думая обо все этом, Имоджен только сдержанно улыбалась одними уголками губ. — Я не опоздала, это вы можете проверить у дежурной. Я изучала полученные анализы, — солгала нагло, уверенно, даже не дёрнув бровью и прямо смотря в надменные и проявляющие сомнение глаза начальника. — Вы были правы, с миссис Патерик все хорошо, вероятно, она просто устала от четырёх детей и мужа и поэтому ищет любой способ отдыха, который оправдает ее. Конечно, даже считая мистера Болдуина полным идиотом, не разбирающимся буквально ни в чем за гранью своей профессии, женщина понимала, что он был именно тем, кто решает. Тем, чьи задачи — то были бы самыми абсурдными или же едва ли заходили за грань аморальности, нужно было беспрекословно выполнять. Тот лишь самодовольно улыбнулся, будто впервые пробуя на вкус эту сладость правоты и некой своей внутренней победы. И ему не стоило знать о том, что все анализы Имоджен получила ещё вчера вечером. Все что ей нужно было — это дать стервятнику желанную для него пищу, чтобы успокоить и дать животному затихнуть на какое-то неопределенное время, возможно, пока голод по новым безосновательным причитаниям и упрёкам вновь не даст о себе знать. — Если бы ты была сегодня, ты бы могла избежать участи взять под крыло одного из новоиспеченных интернов. Но, я подумал, так как ты считаешь себя слишком умной, чтобы не приходить и не считаться с мнением своих коллег, я вписал тебя в должность наставничества одного из практикантов. Может, ты сможешь передать ему часть своей… — он гнусно усмехнулся, — …гениальности. Одним из всех правил, которых Имоджен обязательно придерживалась всю свою жизнь, заключалось в том, чтобы никогда не зазнаваться и не ставить себя выше других. Она и не считала себя таковой — не выше, не умнее кого-либо из своих коллег и не только них. И никогда для неё чужое конструктивное мнение не было тем, чем она пренебрегала, тем, что она презрительно обходила и с полным высокомерия видом игнорировала. Нет, Имоджен не была эгоцентристкой, она никогда не воспринимала свою точку зрения беспрекословно правой и единственной существующей и возможной. Она считалась с мнением каждого, ведь именно так, она считала, можно было действительно начать мыслить шире и самосовершенствоваться, что для Имоджен было также важно. Порой с помощью мнения других она могла найти в своих мыслях или действиях те ошибки, которые самостоятельно раньше никогда не замечала. Она училась на них — и чужих, и своих в том числе, полностью, однако не всегда с полным желанием признавала их. Считала их все неотъемлемой частью каждого в жизни: без ошибок не было бы не опыта, не всех тех умений, которыми она обладала по сей день. Да, она была достаточно умна и опытна, но точно не была гением, каким ее, в плохом свете, сейчас превозносил мистер Болдуин — по своей глупости путавший ее желания самостоятельности и действий в одиночку с заносчивостью к другим и их же принижению с ее стороны. Имоджен готова была плюнуть в лицо этому засранцу, однако все что она могла сделать — это глубоко вдохнуть, и то, только глубоко в душе и своих мыслях, не решаясь даже посмотреть в проницательные глаза, из-за боязни быть откровенно прочитанной. Имоджен не знала, как относилась к той новости, которую ей так неожиданно и внезапно преподнёс ее начальник. С одной стороны, было совсем не важно то, что теперь она была наставником неопытного интерна. Теперь ей придется давать ему поручения, стараться проследить за тем, чтобы тот не наделал лишних и затрудняющих для неё же работу ошибок, а если и так, то благородно и, повторяя про себя каждую минуту «я уравновешенный человек», исправлять их. С другой, было что-то особенное и даже интересное в том, чтобы, так сказать, воспитать, сделать из неопытного практиканта расторопного врача, и… если полностью углубиться в метафоры, то сделать из неотесанного и пресловутого камня прекрасное и наполненное жизнью, совершенное изваяние. Когда Имоджен выходила из очередной палаты с улыбкой на лице, думавшая о том, какая же всё-таки странная, немного абсурдная и комическая, нелепая ситуация произошла сейчас с ней, ее тут же подловила сияющая Лорен. Казалось, она была настолько воодушевлена чем-то, что ее аура ярким светом освещала все больничные коридоры ещё за несколько минут до ее в них появления и хорошо, что ещё не сбила с ног саму Имоджен. Лорен была довольно скромной девушкой, готовой помочь всем и вся, бралась даже за то дело, выполнение которого для неё было неизвестно и в новинку, но никогда не отказывала. Она была именно той медсестрой, которая улыбалась чаще, чем держала непоправимую строгость в лице, была неким веселым и оживляющим лучиком света для детей, которым порой или с периодической регулярностью наскучивали однообразные белые стены больницы. Как уже известно, Имоджен любила детей, но она знала, что так как любила их Лорен, их не мог любить никто. — Ну давай же, скажи уже, иначе запищишь. Девушка уже буквально сгорала от невозможности и собственной нетерпеливости держать все в себе. Имоджен поклялась: она видела как у той уже задергался носик от желания рассказать какую-то известную ей сплетню. А ведь Лорен была заядлой любительницей сплетен, могла заговорить кого угодно, даже самого молчаливого человека. И так как женщина понимала, что едва ли сможет вставить хотя бы одно своё слово между ее речевыми порывами и выворачиванием наружу практически всех своих мыслей, Имоджен предпочитала молчать в ее компании, прекрасно понимая, что все равно, со временем, на все ее возникшие вопросы медсестра даст ответ. Однако были и такие случаи, когда вопросов становилось только больше и по отношению к самой Лорен тоже. — Ты не поверишь, как тебе повезло, — восхищенно пролепетала девушка на эмоциях, говоря так быстро, что ее дыхание чуть слышно, но очевидно сбивалось, — сегодня мистер Болдуин ставил интернов в пару с их наставниками, — Имоджен чуть взглянула на девушку, призывая ту продолжать говорить. Хотя девушке и не нужен был никакой знак, скорее, женщине понадобилось бы вскоре стоп-слово, чтобы остановить ее. Однако она предпочла дать Лорен просто выговориться, вместо того, чтобы лишний раз прерывать ее, — и тебе поставили самого симпатичного парня из интернатуры. Как ни странно Имоджен ожидала чего-то большего, чем ту новость о том, что ее подопечный — всего-навсего симпатичным парнем. Если честно, она даже немного разочаровалась, ведь вопрос о том, какой внешности будет тот интерн, которого она будет направлять ее совсем не волновал. Скорее, Имоджен больше надеялась на его сообразительность и не отсталость в умственном плане. А ведь меньше всего она хотела, чтобы помимо начальника ее ещё кто-нибудь раздражал, например, тот, для кого она будет наставником довольно продолжительное и существенное время. Женщина буквально молилась о том, чтобы ее проблемы и заботы с приобретением нового помощника только уменьшились, а не возросли в несколько раз, что как раз-таки, к ее сожалению, очень навряд ли. Тем более, она надеялась, что ей не придётся каждый раз отрывать этого молодого человека — хотя, если взглянуть на обливающуюся слюнями Лорен, скорее ходячую бочку тестостерона — от флирта и сладких разговорчиков с другими молоденькими медсёстрами. — О, прошу, Лорен, не заставляй нашу уборщицу протирать пол по второму кругу. Ты же знаешь, как она относится к тем, кто не уважает ее труд. Девушка закатила глаза, укоризненно посмотрев на Имоджен в знак того, что поняла ее намёк, а вместе с тем и завуалированное значение ее двусмысленного замечания. Однако вместе с этим Лорен оставалась по прежнему с заурядной улыбкой на губах и яркими огоньками, красившими ее карие, даже чёрные глаза ещё больше. Да, Имоджен стоило признать — Лорен достаточно сильно заинтриговала ее такой бурной реакцией и тем восторгом, который так открыто читался в больших оживленных глазах. Однако женщина считала, что уже успешно миновала тот самый возраст, когда она могла точно также пищать в восторге от одной только предоставленной возможности покрутиться возле симпатичного шанса на новые романтические отношения. Нет, Имоджен не считала себя старой или той, кому уже пора было отправляться на пенсию и встречать с пирогом своих излюбленных внуков, баловать их в тайне от мамы и вообще сделать из своей сексуальной жизни одно сплошное табу. Это все было смешно, ведь ее возраст едва ли дотягивал до тридцати. Но непонимание, вроде бы, такой обычной и даже нормальной реакции Лорен на нового приглянувшегося ей интерна, заставляло Имоджен чувствовать себя лет на сорок взрослее, чем она была на самом деле. Они стояли возле привычного ей кофейного автомата, и Имоджен не могла понять, почему то какао, к тому же ещё с большей вероятностью разбавленное водой, называлось горячим шоколадом. Оно даже и близко не подходило к своему названию. Вот только даже приевшийся, немного горьковатый привкус этого горячего напитка уже настолько стал привычным для Имоджен, что женщина не определяла всех его недостатков. Даже получала некоторое наслаждение от того испытываемого ощущения, когда горячая жидкость заполняла ее пустой желудок. И она бы с удовольствием выбрала бы кофе, если бы не считала это кощунством по отношению к ее тыквенному латте, который все ещё безнадежно стыл в ее кабинете. Все это, как ни странно, она считала лучше, чем те батончики, что продавались в соседнем автомате. И ведь не замашкой ли врача, можно было назвать ее чрезмерное попечение о своём здоровье, по большей части о коже, за которой она так тщательно ухаживала весь свой подростковый период: тогда Имоджен могло обсыпать даже от одного только запаха сладкого. И, видимо, привычка осталась, потому что женщина с опаской, но вежливым спокойствием в глазах, учтиво отказывалась, когда то было предложением от кого-либо съесть приготовленное ими слишком сладкое или жирное блюдо. — О Боже, а вот как раз и тот, о ком я тебе говорила, — Имоджен, продолжавшая отпивать свой шоколад из пластикового стаканчика, перевела взгляд в ту сторону, куда украдкой указывала ей девушка, пытавшаяся не сдать своего восторга: он был ощутим просто на ментальном уровне, ведь дух Лорен словно вышибало из ее тела. И в тот же момент Имоджен, казалось, чуть было не задохнулась поперхнувшись напитком, который, к ее счастью, между тем не прыснул из носа. — Ты чего это? — нахмурилась Лорен, не осознававшая, какой сейчас взрыв произошёл в голове опытного терапевта, — я же говорила, тебе он тоже понравится, — затем лукаво улыбнулась она, едва поддев женщину локтем. Теперь почему-то Имоджен дошла до той мысли, что спокойствия ей точно не будет. Она не понимала, было ли это наказанием самих высших сил для неё, эдакая небесных кара, которая решила настигнуть женщину именно сегодня и именно сейчас, не дав той понять даже за что именно. Она даже думала о том, что ее начальник обо всем узнал и это была все цело его задумка, дабы лишний раз позлорадствовать над Имоджен, которую по словам ее сослуживцев не могло вывести из себя абсолютно никто и ничто: женщина всегда была непреклонна и стрессоустойчива. Так казалось всем. Они и не догадывались о том, что на самом деле женщине приходилось довольно продолжительное время убеждать себя в том, что кроме неё самой и ее мировосприятия больше ничего в жизни не было важно и что не было смысла нервничать из-за каких-то идиотов и мелочей, о которых забывали все, кроме неё. Они не знали о том, что после особо стрессовых дней или понимания того, что скоро она останется полностью без всяких сил, как выжитый лимон сляжет в кровать с синдромом эмоционального выгорания, женщина прибегала к одному методу. Он безотказно встряхивал ее сознание и чувства, заставляя внутренние часы Имоджен работать снова и с ещё большей силой. И таким способом женщина, без всякого сомнения, могла назвать стрессовую и опасную для ее жизни ситуацию, как бы странно это ни звучало. А ведь так и было — женщина тормошила себя одной напряжённой ситуацией, чтобы не попасть совсем в другую, более неисправимую и тяжелую для будущих последствий. И именно поэтому где-то на полке, среди прочих грамот о прошлых достижениях женщины, лежал диплом за первый прыжок с парашютом. Конечно, этот прыжок был всего лишь на восемьсот метров, он не был рекордным, однако он был большим достижением для самой Имоджен: он буквально сорвал все с неё все напряжение словно ветер с ветки слабый листок. — О нет. Нет,— категорически развернулась она направляясь и стремительно спеша к своему кабинету, словно тот был защитной крепостью, которая бы абсолютно точно спасла ее от той напасти в виде назначенного ей интерна. С которым она провела сегодняшнюю ночь и с которым планировала только изредка встречаться в больничном коридоре. Правда, эта мнимая крепость, увы, не спасла бы ее не от плешивого начальника, ни от его, можно сказать, так называемого приспешника, но тем не менее осознание этого не остановило Имоджен, когда она быстро, но стараясь быть максимально непринужденной, успевая отвечать на приветствуемые ее улыбки почти каждого дороге, так же непринужденно миновала порог своего кабинета, после чего успешно закрыла дверь. И для неё было не сюрпризом то, что в следующую же секунду характерный звук опущенной ручки врезался ей прямо в слух — женщина и не собиралась отступать. Она левой рукой опёрлась о стол, а правой наспех поправила сбившиеся волосы, после чего упёрла ту в бок, мимолетно усмехнувшись, то ли из-за понимания всей абсурдности этой ситуации, то ли от своего неизбежного будущего. — Марк, послушай, ты был прав, я была глупой зазнавшейся дурочкой и впредь буду высоко ценить мнения наших коллег. Приходить вовремя и посещать все пятиминутки, которые только будут, но ты не сделаешь меня наставником этого… впрочем не важно кого, просто не сделаешь. Почему? Потому что я совсем не умею ладить с людьми, а ещё: я не тот, кто может научить его действительно полезным вещам, — Имоджен говорила все это на одном лишь выдохе, не давая своему начальнику вставить не единого слова. Кажется, она даже побывала в шкуре Лорен, ведь женщина никогда не говорила с такой скоростью. Мало того, такое впечатление, будто ее слова вылетают быстрее, чем мозг успевает подумать, что стоит говорить, а что нет. И на унижение, Имоджен сейчас тоже было плевать, несмотря даже на то, что она была всецело уважающим себя человеком. Конкретно сейчас ей показалось большим унижением именно то, что она всё-таки возьмётся за попечительство своего экс-любовника, а ведь тогда никуда не деться от этой настойчивой неловкости или странного, неправильного чувства. С другой стороны, что было плохого в том, чтобы взять его в профессиональном плане, ведь он же не ребёнок, которому нужна была нянька. Он учится на последнем курсе, значит, должен понимать и разбираться в медицине достаточно для того, чтобы постоянно не доставать Имоджен своими вопросами. Ей нужно лишь направлять его, давать советы, иногда брать на себя ответственность за его ошибки, не более. Это же не сложно, правда? Они были вместе всего раз, тем более, ничего такого плохо не случилось, чтобы сейчас Имоджен так яро и отрицательно реагировала в его сторону. Да, ей просто нужно было расставить приоритеты, дать понять, чего делать и говорить не стоит, установить между ними границы дозволенного и успешно придерживаться всего этого. В коне концов, это всего-навсего лишь наименования: Имоджен была уверена, ей не придётся находиться с ним чаще, чем она того хотела или же не хотела. В противном случае — чуть больше. — Ну, а теперь ты успокоилась? Это будет полезно для тебя. И для Нолана в том числе, —о, вот и оно. Неужели только сейчас, спустя день, Имоджен узнала его имя? — Он ещё только практикант, тебе не придётся давать ему большой спектр поручений, где он сможет наделать большую кучу зловонных проблем. Помоги ему укрепить свои знания, Имоджен. — Почему ты не можешь этого сделать? Ты ведь знаешь, ты куда лучше… — О, не льсти мне, прошу, ты же явно так не думаешь, — скривил своё лицо мужчина, когда как Имоджен только и сделала, что закатила глаза. Но да, он был абсолютно прав на ее счёт, она определенно так не считала, — А делаю я все это ради того, чтобы проучить тебя и научить уважению к более опытным специалистам, и вообще ко всем в целом. Ты здесь на равных правах со всеми, Форбс. Женщина тяжело вздохнула, направив взгляд в окно, вид из которого желал быть лучше. Однако даже вид на соседний корпус был куда лучше, чем гнусное лицо ее глав врача. Хотя Имоджен сейчас это не особо заботило, потому что она размышляла о том, какой же ее начальник всё-таки напыщенный петух, и уж пусть он учит не ее, а свою собаку или кота, которым женщина искренне сочувствовала. И отнюдь каким бы козлом не был ее начальник, Имоджен уважала и его и своих коллег, но не как человека, а как специалиста в медицинской области, потому что человеком он был откровенно дерьмовым. Хотя женщина не могла до конца основываться лично на своих убеждениях, которые она поставила за всё время их совместной работы в клинике. И всё же, ей стало даже интересно: была ли такая возможность, что вне стен больницы мистер Болдуин был совершенно другим человеком, возможно, даже противоположным тому, кем знала его сама Имоджен? Однако это был лишь всего-навсего интерес и только из-за этого, женщина всерьёз никогда бы не решилась узнать своего начальника ближе, потому что даже мысль об этом заставляла ее мысленно бежать за полиэтиленовым пакетом. Женщина буквально разрывалась на «Да никогда в жизни…» и «А почему бы, собственно, и нет, ведь в этом же нет ничего страшного?». В этом действительно не было ничего такого, и это лишь ее собственное внушение. Оно заставило женщину задуматься о будущих, только ещё возможных последствиях, которые могли в целом и не оправдать себя вовсе. Ведь, скорее, Имоджен боялась именно тех некоторых неудобств, которые могли возникнуть в их с Ноланом общении. Но, черт возьми, они остаются почти что незнакомыми друг другу людьми, так какого дьявола Имоджен вообще должна была зацикливать своё внимание на том, что у них была всего лишь одна, ничего незначащая ночь? Женщина вдруг отмела все свои лишние мысли. Правильно: все это было не важно, ее ничего не должно волновать в рабочее время. Ее личной жизни не месту в стенах этой клиники, потому что здесь она никакая не Имоджен — здесь она исключительно доктор Форбс, лечащий врач многих пациентов, опытный терапевт и служащее лицо. Она снова нехотя перевела взгляд на заинтригованно ожидавшего ее последнего решения мистера Болдуина, который чуть приподняв брови, со слабой улыбкой на бородатом лице, все это время смотрел на рыжеволосую женщину. И когда та исподлобья уступчиво взглянула на мужчину в ответ, тот понял, что остался победителем, в чем он и был изначально уверен. — Премия причитается? — Нет. Имоджен разочарованно мотнула головой, выдыхая. «Попробовать, всё же, определенно стоило», — подумала женщина. *** Женщина зашла в пустую, темную квартиру, которая охватила ее своим одиночеством, а вместе с тем и привычной умиротворённостью и тишиной. И лишь свет того длинного фонарного столба, что светил где-то на улице, не видел для себя никакой преграды в закрытом окне, поэтому и освещал какую-то совсем незначительную часть небольшой студии, в которой жила Имоджен. Эта квартира не была тем, к чему женщина была безнадежно и бесповоротно привязана. Совсем нет: здесь не было ни единого дня, который стоил бы того, чтобы его запомнили. Поэтому она и не помнила. Эту студию Имоджен с лёгкостью и без какого-либо зазрения называла своим домом. Только не вкладывая в это понятия того, что обычно вкладывали люди, когда говорили, что им пора возвращаться туда, где их ждут. Туда, где было просто непозволительно носить маски, где нужно было подчиняться всего лишь одному правилу — «быть собой», не боясь при этом быть осуждёнными. Они возвращались туда, где больше всего чувствовали себя любимыми и защищёнными, где, давая чувство спокойствия и доверия, их окутывала незримая пелена всех их счастливо прожитых моментов, смешных ситуаций, горько пролитых слез и откровенных, чистосердечных слов. Эта же студия не значила для Имоджен ровным счетом ничего. Это было всего лишь то место, куда женщина приходила после работы и снова покидала утром, то место, где хранились все ее вещи, где она могла спрятаться от всего мира на какое-то непродолжительное время. Это было место «куда», но оно точно не было ей домом, и Имоджен даже и не думала о том, что дом должен был быть внутри неё самой. Что дом — это вовсе не место, как она думает, не то пространство вокруг неё, которое женщина и не спешила заполнять различной атрибутикой и вещами, фотографиями и не такими ценными, но все же предметами придававшими уют и то мнимое тепло наполненности, которое все равно не заменил бы человеческого, и лишь поэтому был Имоджен не нужен. Но женщина, какое бы она не испытывала одиночество, никогда не примиряла его с тем, что в ее жизни не было никого, чьи бы руки так по-родному обнимали бы ночью или кто с умилением и смехом в глазах слушал бы ее даже самые нелепые порывы раздражения на своего начальника. Или тот был бы даже не им, а каким-нибудь неблагодарным пациентом, который громко ставил бы под сомнения назначенные ею методы лечения или поставленные диагнозы. Имоджен находила что-то особенное в том, чтобы быть одной. Это было не сложно, это было не так больно, как если бы она встречалась с кем-то, постоянно беспокоилась за этого человека и проходила бы все этапы, вроде ссор и многочисленных расставаний, делающих их отношения только крепче, возможно... если бы не стали для них, наоборот, решающим моментом. Но ведь… не было ничего особенного в том, чтобы быть постоянно одной, не так ли? В этом и была проблема Имоджен. Она нуждалась, нередко и даже порой слишком сильно в родном человеке, который поймёт и утешит, наполнит любовью и сделает ее мир светлее. Вот только для женщины это чувство нужности и нужды было куда слабее, чем нежелание иметь для себя лишние обязательства, ни к чему ненужную трату нервов в напряжённых ситуациях и такую необходимость, как отчитываться каждый раз в случае чего. Имоджен избегала всего этого: свобода в выборе, свои желания, свобода в целом были ей куда дороже и ценней, чем то чувство одиночества, которое было всего лишь временным помутнением. Женщина пробовала жить с кем-то, встречаться с кем-то продолжительное время, и она встречалась, вот только лишаясь одного, Имоджен начинала хотеть совершенно иного. И если она даже и ощущала, что нашла того, кто избавит ее от зияющего и порой напоминающего о себе чувства, это было ненадолго, потому что вскоре Имоджен просто перегорала. Она снова скучала по своей свободе, не нужде постоянно стараться поддерживать отношения. И она не хотела делать больно не тому, с кем встречалась, не испытывать лишних терзаний самой. Поэтому женщина остановилась на коротких встречах, которые не обязывали ее не к чему, которые скрашивали ее одиночество на какое-то время, не давали ей скучать. Оставаться с кем-то на долгое время она просто не могла — тосковала по свободе. И сегодня, к счастью для самой Имоджен, она не испытывала нужды в ком-то, сейчас ей даже нравилось то, что она могла, не переживая, достать замороженные овощи и поужинать ими в компании со своими собственными же мыслями, на фоне которых играл бы ее любимый детективный сериал, юмор которого мог понять отнюдь не каждый. Слишком много ответственности нужно было бы на себя взять, чего Имоджен никак не желала. А это чувство уединения было для неё бесценно, и она будучи в отношениях не хотела бы искать оправданий, всячески пытаться найти способ побыть одной, убегать. Зачем это нужно было? Делать больно другому человеку, когда уж лучше выбрать что-то меньшее из двух зол. Женщина открыла свой обширный график, в котором были расписаны ее планы на день и неделю, цели на весь год и даже самые незначительные пункты, которые обязательно нужно было выполнить за день, чтобы Имоджен не засыпала с чувством невыполненного долга. «Выступить ведущим на предстоящей лекции для студентов», «Провести мини конференцию для практикантов», «Зайти покормить злосчастного кота соседки миссис Джефферсон и постараться остаться живой», «Начать генеральную уборку» и «За предстоящий отпуск успеть обновить и повысить все свои знания в области медицины». Казалось бы, такие непримечательные, заполненные работой, серые будни были для Имоджен частью всей ее жизни, они и были всей ее жизнью, были ей все цело близки и безумно дороги. Она не понимала тех людей, кто каждое утро просыпался и раздумывал о том, чем бы ему полезным заняться в этот день, если вообще думал. Потому что, быть может, для некоторых кровать была именно неким удерживающим фактором, территорией, за которую их нога ступала только в случае необходимой нужды — не более. Имоджен не знала каково это, лежать не имея никаких забот, однако, стоит заметить: женщина и не пробовала этого делать, просто потому что знала, что чувство вины и какое-то невыносимое внутреннее терзание не отпустит ее. Оно будет все время нарастать, пока женщина не встанет и не начнёт делать хоть что-то, что принесёт ей или, возможно, кому-то другому существенную пользу. Женщина легла совсем обессиленная, как это происходило обычно. И даже самый яркий сон не смог, как это было всегда, прорваться сквозь толстую и непробиваемую пелену усталости.

***

Когда где-то в Торонто, крупнейшем городе Канады, Имоджен Форбс только легла спать, в это же время совсем в другом районе, в небольшой обставленной прочей художественной всячиной мастерской, чьи-то ловкие руки, без устали, уверенно вели карандашом по белоснежному, ещё несколькими минутами ранее пустому, холсту. Изначально и не было никакой задумки, лишь присутствовали одни только быстрые и знающие каждую линию руки и мутно играющее подсознание, не дававшее мозгу в полной мере получить цельную картину того, что в будущем может стать действительным и осязаемым. В каких-то местах рваные, усиленные, даже чрезмерно редкие движения обретали свою плавность и лишь тонкую едва заметную видимость грифеля. В каких-то фигура была совсем затемнена, слабый полутон карандаша придавал образу все более объемный вид, который с каждой секундой обретал свою живость и становился похожим на что-то отдельное и независимое. Странно, но почти всегда, когда художник садится за мольберт, в его голове уже есть, либо только рождается тот самый желанный и единственный образ, который он уже хотел или захотел бы перенести в жизнь. Но у этого человека, так решительно ведущего тонкое острие грифеля по натянутой на планшет бумаге, не было цельного образа — лишь некоторые его отрывки, рваные куски, отдельные части, которые он так старательно пытался соединить на листе. Дать себе возможность увидеть то единое и всё-таки понять, что так требовательно не давало его подсознанию право на отдых и успокоение, что заставляло каждый раз его мозг видеть фрагменты чего-то неуловимого. С каждой минутой, часом игра света и тени становилась все заметнее и чётче: неразборчивая, как будто бы неряшливая форма стала приобретать уточнённый и более округлый образ, пока совсем не обрела незнакомые, но вместе с тем как будто уже ранее виданные черты. Изумрудные глаза на портрете пестрили внутренней таинственностью и уверенностью в себе, азартом. Вместе с тем — беспрекословным и проницательным умом и знанием, пониманием многого, чуть ли не всего, что существовало в мире. По крайней мере так казалось, так верилось. Они завораживали, заставляли опасаться и одновременно притягивали, обещали подарить заботу, но не говорили о том, что потом не оттолкнут и ещё хоть раз взглянут. Улыбка едва трогала розоватые губы, хотя художник знал, как на самом деле может улыбаться Имоджен — так искренне и открыто. Хотя, быть может, все это только ему показалось? И это незнание, неуверенность в том, действительно ли его понимание правильное, только привлекало и обращало внимание автора на свой неожиданный объект, заставляло его хотеть узнавать безызвестное, и начать понимать неясное увиденное. Как и на портрете, губы художника затронула слабая улыбка. В голове всплыла первая встреча: слабое касание рук, улыбки друг другу, а затем и оставленные имена. Однако это все было тем, что мисс Форбс, наверняка, точно не вспоминала.