Никогда не скажу — не посмею

Нельзя было сказать, что Имоджен была безэмоциональным человеком. Нет, никогда в жизни. Порой, а если быть честным, очень давно женщина чувствовала, что может лопнуть из-за переизбытка тех чувств и испытываемых эмоций, которые одолевали ее и заставляли внутренне загораться даже от самых непримечательных и, казалось бы, обычных моментов или же даже попросту абсурдных ситуаций. Пусть часто играющий на скрипке парень азиатской внешности вызывал в женщине такой восторг и трепет, что она была готова визжать, сейчас же вместо этого Имоджен едва ли поднимала уголки своих губ, по обычаю проходя мимо и обещая в следующий раз иметь при себе хотя бы несколько центов наличными, чтобы оставить их в стареньком чехле из-под тонкого и такого мелодичного инструмента. И если раньше Имоджен иногда была просто напрочь переполнена эмоциями, то порой ее спокойствие и бесчувствие могли настолько пугать саму женщину, что она могла подумать, будто у неё просто случилось эмоциональное выгорание, в то время как ее знакомые говорили, что она почти всегда заражала их своим спокойствием. Но они не знали, что она из своего временного состояния флегматика, вдумчивого, размеренного и даже несколько пассивного человека, могла резко подняться в с чрезмерно повышенной эмоциональной возбудимостью сангвиника, что бурю эмоций или же просто безосновательный краткий смешок в ней мог вызвать даже забавно бранящийся старик в длинной очереди перед кассой. И каждый раз нельзя было предугадать к какой именно стороне темпераментов приблизится Имоджен, какую сегодня сторону личности она изъявит представить, какой сегодня она будет — безумно несносной и говорливой, той, что не заткнешь рот; молчаливой амебой, желающей лишь того, чтобы ее не трогали или все же открытым пламенем, который больно обожжет и сделает больно всем, кто сделает хоть одно неверное движение, скажет что-то лишнее, по ее мнению. Но это было только с ее близко знакомыми людьми и слишком давно, чтобы не заметить то, как все изменилось. Сейчас же, уже много лет спустя, спокойствие и внутренняя и внешняя уравновешенность стали зароком для молодой женщины, сейчас же эмоциональность стала меркнуть и в целом потеряла всю свою силу перед мудрой и порой даже слишком скучной рациональностью. Ни работа, ни желание не позволяли Имоджен давать ее уму покорно уступать эмоциям, которые женщина старалась подавлять в себе из-за глубокой веры в то, что такие, как она раньше, неуравновешенные, по ее мнению, люди часто делали слишком опрометчивые поступки, были чрезмерно открыты внешнему миру, когда такое являлось опасностью и некой беззащитностью перед возможной жестокостью, а Имоджен не хотела быть беззащитной, подвластной кому-то, кто мог просто безжалостно и так жестоко захотеть повлиять на неё путем давления на ее же чувства и вызыванием лишней эмоциональности. Женщина так часто подавляла в себе свои эмоции, так редко говорила о них, из-за неимения того человека, которому бы настолько доверяла, так часто отражала оборотную сторону своих чувств на лице, что она просто привыкла так жизнь, забыла как было раньше и поверила, что так было всегда, сколько она себя помнила, считала свое лишние выражение эмоций ненадобностью и ненужной тратой сил. Имоджен было трудно чем-то удивить, быть может, потому что никто особо и не пробовал, быть может, потому что сама женщина не нуждалась и не позволяла ничего такого, она была закрытой книгой, сквозь обложку которой редко когда кто-либо действительно хотел пробиться. И она уже точно не ожидала, что в какой-то обычный рабочий день около двух недель назад ей придёт неизвестная откуда присланная анонимная посылка, за которой Лорен едва ли сможет быть заметной. Не нужно было быть ясновидящей, чтобы понять, что за оберткой скрывалась картина, однако сама Имоджен и понятия не имела, что может быть на ней изображено. И только, когда она вскрыла бумагу она встретилась с тем, что никогда не готова была увидеть, потому что просто не думала о подобном. И даже сейчас, неделю спустя, она помнила и свой шок, и восхищённые глаза Лорен, которая передала терапевту ее же портрет, сказав, что дежурной он поступил ещё несколькими часами ранее, до прихода Имоджен на рабочее место. — Есть предположения? — поинтересовалась Эйприл, отпивая облепиховый чай из пиалки, так называемой небольшой чашечки сделанной из абсолютного стекла с двойными стенками. Они сидели в довольно небольшой ресторане, если учесть то, какими действительно бывают залы, однако в этом явно чувствовалась атмосфера тепла и уюта, доброжелательности и желание персонала дать что-то хорошее человеку, который приходит сюда не только за вкусной едой, но и из-за необходимости какого-то душевного спокойствия и расслабленности, люди приходили сюда для отдыха от прочей суеты среди спокойной фоновой музыки и вежливых официантов, уединения со своей семьей или ради наблюдения за мелькающими и скрывающимися людьми под своими скучными, словно чёрная россыпь зонтами за панорамными, казалось бы, толстенными стёклами. Да, здесь было по-настоящему атмосферно и уютно, и Имоджен чувствовала как с каждой секундой наполнялась всем этим теплом и чувством ненадобности куда-то идти, не желанием понимать, что все это только пока у неё часовой перерыв. Женщина не сразу поняла, что ей задали вопрос, она просто спокойно смотрела в окно, наблюдая за глубокой осенью и уже почти полностью обнаженными деревьями, и то ощущение холода, что было снаружи и которого не было внутри все равно заставило женщину покрыться мурашками. По правде говоря, у неё и не было особых предположений по поводу того, кто же мог ей преподнести такой сюрприз, однако Имоджен за эту неделю успела перечислить всех возможных кандидатов у себя в голове, но никто из них не показался ей нужным, потому как некоторые ее знакомые, как и она сама, очевидно, были слишком удивлены такому подарку, чтобы быть тем, кто скрывался за небольшим, едва заметным, но таким изящным инициалом в виде имени «Nico», а некоторых других, кто обладал бы подобным талантом, чтобы написать такой шедевр, по ее мнению, разбирающегося в искусстве она просто-напросто не знала. Имоджен не могла сказать, что ей было приятно, нет, она была безумно поражена и теперь ее только и одолевали мысли о том, кто же мог так тонко зарисовать ее выражение лица и тот самый взгляд, от которого сама Имоджен затаила дыхание. Да, быть может, тот портрет был и не идеальным, но эти глаза, их цвет, та едва уловимая улыбка на ее губах и те черты ее лица, будто бы выдавали весь ее характер. И не только. Тот человек, что потратил на портрет, как она подозревала, быть может, несколько ночей или целый день, а может, и вовсе несколько суток, словно каким-то образом смог пробраться в ее душу, найти там то сокровенное, которое Имоджен прятала от всего мира, в том числе и от самой себя, он смог вывернуть ее душу на изнанку. Да, может, портрет был не точной ее копией, потому что тот, кто рисовал, видимо, делал это лишь по памяти, не используя ничего — ни фотографий, ни каких-либо референсоф, возможно, довольствуясь лишь каким-то своими личными зарисовками, если, конечно, те ещё несомненно были. И несмотря на все это, этот портрет для Имоджен был невероятным идеалом, она восхищалась им, поглощала все, что было на нем изображено, сомневалась, что это была она и в то же время в глубине души надеялась, что ее сомнения были всего лишь ошибкой. — Нет, больше нет, — Имоджен опустила голову, избегая заинтересованный взгляд подруги и медленно помешивая небольшой ложкой несуществующий в чае сахар, — я перебрала всех, — враньё, она рассматривала только своих коллег, не больше, потому что всех тех, с кем женщина когда-либо проводила хотя бы одну ночь она просто не смогла бы вспомнить, тем более, в клинике, в которой работала Имоджен за день проходило не малое количество человек и, черт знает, кто мог запомнить ее, кто мог так залезть к ней в душу и высмотреть там даже то, что для самой женщины было невероятным открытием, — не знаю, думаю, мне надо просто перестать думать об этом, — она, откинувшись на мягком кресле, наконец, решительно, и будто что для себя обдумав, взглянула в голубые глаза, сидящей напротив блондинки, — а ведь есть ли смысл даже рассуждать о том, кто бы это мог быть, если этот человек, скорее всего, сам прячется по собственному же желанию и не желанию? Эйприл кротко и будто бы тайно и что-то замышляя улыбнулась, наблюдая за уверенным взглядом Имоджен, потому что внутреннее чутьё блондинки шептало ей о том, что мысли о возможном анониме будут посещать женщину ещё неизмеримо долгое время. — Может, он просто хочет, чтобы ты, не знаю, искала его или, быть может, думала о нем? Хотя я не могу исключить тот факт, что этот человек просто захотел сделать тебе приятно. Имоджен отчаянно усмехнулась, потому как ей стало одновременно горько и смешно от подобного предположения, ведь как она могла просто-навсего думать о том, кого даже не знала, о ком, возможно, представления не имела. А искать? Как она могла искать кого-то конкретного, зная о нем только то, что тот невероятно красиво рисует? Зная только то, что ему принадлежит лишь тот едва ли заметный и давший возможность разглядеть себя инициал оставленный внизу картины? Хотя с какой-то стороны Эйприл была все же права, Имоджин не знала об этом человеке практически ничего, но мысли о нем не могли оставить ее и ночью, и порой даже на работе, когда это было совсем нежелательно. — Помимо моего портрета там была ещё эта записка, — Имоджен протащила сиреневый отрывочек листа по деревянному фактурному столу прямо под проницательный взгляд Эйприл, который на долю секунды задался вопросом. Почему-то никак не могу выбросить черты вашего лица из свей головы после нашей встречи. Быть может, это как-то поможет мне. Не это ли попытка отпустить? Женщина проговорила эту фразу у себя в голове ещё раз, после того как прочла, и улыбнулась, — неужели обычное желание просто сделать мне приятно? Звучит как признание. — Звучит очень романтично, — низким голосом и, продолжая улыбаться, произнесла Эйприл, держащая этот маленький, сиреневый клочок бумаги так трепетно и осторожно, будто тот был хрупкой снежинкой в ее руках. И Имоджен даже не постыдилась, не скрыла того, что носила этот отрывок с собой две недели и больше, будто тот был чем-то дорог ей, но так не было, и женщина сама не понимала, почему каждый свой день, с утра или только перед тем как лечь спать, неважно, она доставала из-под чехла своего телефона этот небрежный листочек и смотрела на него несколько минут, даже уже не пытаясь вдуматься в те красивые, написанные на нем словно каллиграфистом слова, потому что в них она снова каждый раз ничего не находила, никакой подсказки для себя, ни направления. И даже так уверенно произнося сейчас слова о том, что ей все равно и что она не будет больше думать о прочих глупостях, при всем при этом Имоджен знала, что картина, висящая сейчас в ее комнате почти напротив ее же собственной кровати говорила совсем обратное, она буквально кричала о том, что заставит женщину каждый день засыпать и просыпаться с мыслью о незнакомом поклоннике, который, возможно, и не изъявит желания показаться, показать себя вовсе. Как бы не нравилось Имоджен находиться здесь, сидеть в компании Эйприл и ощущать, впитывать в себя эту атмосферу спокойствия, смотреть на то, как суетятся официанты, и не испытывать эту суету самой, все это было ненадолго, потому что наручные часы уже предупреждали женщину о том, что ее часовой перерыв заканчивается и ей нужно возвращаться в клинику, до которой ей ещё приходилось ехать около десяти минут. — Ты была права, здесь и вправду безумно вкусно готовят, спасибо, что накормила, — улыбнулась Имоджен, искренне благодаря Эйприл не только за вкусную еду, но и за приятно проведённое время, которое, если бы не здесь, то женщина провела бы в столовой в компании медсестёр и других докторов или вовсе своего собственного одиночества. И Эйприл, конечно же, заметив, что та едва ли прикоснулась к тому крем-супу из белых грибов, который она сама же советовала, слабо улыбнулась, понимая, что дело было совсем не в еде, а в мыслях, которые напрочь лишали Имоджен здорового аппетита. И как только рыжеволосая поспешила достать свой бумажник с намерением тут же подозвать официанта и оплатить счёт, рука Эйприл легко остановила ее, — о прошу, только не говори, что это за твой счёт. Я не хочу чувствовать себя неловко перед тобой, особенно с учетом того, что я даже не доела. И не пойми меня неправильно мне правда очень понравилось здесь, но… —…Но твои мысли полностью отнимают у тебя весь аппетит, — закончила за неё Эйприл, и та только и сумела, что одними губами произнести «точно» в ответ, — пожалуйста, я пригласила тебя сюда, а значит я оплачиваю твой обед, понравился ли он тебе или нет. Считай это одним из моих правил, неисполнение которого заденет мое эго. Безусловно, Имоджен точно также имела своё собственное эго и, честно сказать, тот факт, что Эйприл оплачивала ее обед лишь совсем немного смог задеть его. Однако было ещё одно то, что заставило Имоджен позволить блондинке сделать это — это существующий баланс между такими крайностями как «брать» и беспрекословно «отдавать» и ясное осознание того, что насильное продавливание своего мнения в мозг другого человека может быть не очень хорошим решением, не самым умным, ведь каждый человек должен понимать, что у него своя правда, у других — своя, позволило ей уступить. Да, женщина без сомнения осознавала своё «я», вместе со своими желаниями и всевозможными интересами, она была готова на борьбу ради своих целей и потребностей, разумеется, учитывая при этом общественные мнения и порядки. Имоджен ценила свою жизнь, она всецело осознавала себя в ней, однако при этом никогда не была ослеплена своим же собственным эго, потому как никогда в жизни не преувеличивала свои возможности, пытаясь разгрызть орешек, который ей самой же был не по зубам. Имоджен, как она сама считала, думала о себе так, как это было необходимо, и даже понимая то, что ее мнение о самой себе имеет своё искажение, пусть даже в лучшую сторону, она все равно обладала объективным взглядом на себя и своё окружение в целом, что не мешало ей принимать полезные и адекватные решения. Женщина покинула здание, пообещав Эйприл, что сможет найти, вычерпнуть свободное время для их следующей встречи, которая сможет пройти, возможно, ещё не скоро. На улице шёл дождь, а Имоджен даже не взяла с собой зонтик, о чем безнадежно и так сильно жалела сейчас, когда почувствовала как от соприкосновения с водой ее рыжие волосы начинают слабо завиваться и становиться неприятными для неё самой. Вода своевольно начала скатываться со лба на нос и падать на уже целиком и напрочь промокший асфальт, задевая при этом одежду и вовсе лишая Имоджен желания на какое-либо проявление сопротивления, ведь она была уже насквозь мокрая, а ее попытки скрыться от сплошной стены в виде проливного дождя были бесполезными. И все же даже тёплый ливень, казалось бы, не обещающий когда-либо остановиться, был, по мнению Имоджен, куда лучше, чем мелкий, моросящий дождик, из-за которого каждый раз передергивало и из-за которого хотелось остановить это ощущение, когда будто бы тоненькие острия игл едва ли впивались в открытую поверхность кожи. Однако даже чувствуя свою беспомощность и бесполезность, уже не пытаясь скрыться от бушующей стихии, Имоджен понимала, что ее настрой точно потрепался, ведь сейчас она ощущала себя не лучше мокрой, грязной крысы, живущей в канализации. Женщина любила дожди, наверное, порой даже больше, чем жаркое солнце или обычную частую облачность, однако она любила их только тогда, когда была на работе в безопасности, под крышей, или же дома в тепле, когда слышны были только бьющиеся о подоконник тяжелые капли, скатывающиеся с крыши и оставляющие за собой только полное ощущение защищённости и неприкосновенности, потому что были снаружи, и мокрые разводы, которые в будущем Имоджен точно пришлось бы отмывать, рискуя своей же безопасностью. И вот, оставляя за собой только длинный шлейф из воды, стекающего по чёрному плащу, Имоджен дошла до своего кабинета, снова останавливаясь и вспоминая, что ее ключи сегодня ей же были оставлены на вахте. — Привет. Мне нужны ключи, Айрис, — сладким тоном произнесла Имоджен, улыбаясь и чуть перегибаясь через стол регистратуры и ища взглядом по заполненному папками и прочими бумагами столу связку нужного ей набора ключей. Возрастная женщина в забавных вытянутых по углам очках, казалось бы, пригодных только для комической роли в фильмах весело усмехнулась, когда оглядела перед собой полностью мокрого терапевта. — Ну ты сегодня прямо живое олицетворение прогноза погоды. Или ты именно та, кто открыл сезон дождей? — Имоджен укоризненно и, чуть приподняв бровь, ещё с неким азартом в глазах молча смотрела на бесстыдно смеющуюся над ней дежурную медсестру. — Очень смешно, Айрис. Я тоже посмеюсь, когда ты попросишь постоять за тебя и прикрыть в то время как ты бегаешь за своим любимым штруделем. — Но ты ведь не знаешь какие они восхитительные. Это единственная вкусная еда в нашей округе, а в нашей столовой, мне кажется, взять еду — то же самое, что крутануть фортуну. А с учетом того, что я не очень удачливый человек, мне лучше и близко не подходить к этому злачному месту. Имоджен улыбнулась. С какой-то стороны, ей было обидно за тех поваров, что старались и работали, но разве можно было их помятые и жухлые, едва ли не протухшие овощи назвать результатом усердных и кропотливых стараний? Ни за что. Именно поэтому Имоджен выбирала бизнес ланчи с доплатой, вместо возможного несварения, которое отнюдь было ничуть не выгоднее. Однако, несмотря на все это, она все же допускала такую возможность, как получение некоего иммунитета к столовской еде после недели ее посещения, иначе Имоджен просто никак не могла объяснить то, почему остальные медики выглядели достаточно здоровыми для тех, кто посещал подобные места. Конечно, все это было лишь небольшим утрированием, если говорить честно, одной из причин, почему Имоджен не желала присутствовать на всеобщем перерыве, это то, что женщина не хотела видеть там тех, с кем и так работала бок о бок почти каждый свой день, видеть лица, видимые ею по несколько раз на дню, не хотела слышать сплетен, в которых Имоджен не видела смысла участия, ее начинало тошнить от тех моментов, когда кто-то начинал пробираться кому-то под ребра, думая, что таким образом ставит себя выше, но это было лишь ошибкой, потому как Имоджен точно и определенно знала — тот с кем ты шепчешься за спиной у других, не факт, что не будет шептаться с другими за твоей. И каждый раз, сидя так, казалось бы, среди искушённых и бывалых медиков, своих же коллег, Имоджен испытывала лишь презрение, когда молча наблюдала, когда даже опытные доктора начинали свои рассказы про пациентов, безрассудно и безалаберно пренебрегая правилом врачебной тайны, словно забывали, что добровольно отдают чужим людям личные сведения о человеке, который так искренне когда-то доверился им. Имоджен умела ставить себя в роли своих же пациентов, и поэтому никогда не делала того, чего не хотела бы получить будь она в их ситуации, однако она все же не была уверенна, что за ее спиной все сразу замолкали. Но, как ни странно, ей было мерзко только до того самого момента, пока этот кружок подхвостников не распадался и каждый не расходился по свою сторону. Тогда для женщины просто словно все забывалось, так как она не видела смысла да и не хотела каждый раз думать о ком-либо неблагоприятно, что-то накручивать у себя в голове, каждый раз нагоняя саму себя, негативно отзываться о человеке, который когда-то повёл себя как последний засранец. Она не видела смысла тратить время на склоки, выяснять отношения или же просто все время огрызаться на объект своего презрения. В этом не было никакого смысла, куда проще и легче было просто отделять какие-то личные недомолвки от правильной позиции понимания, какими в действительности обязаны быть трудовые отношения между коллегами, а они, без на то добровольного согласия двух сторон, не должны были заходить за рамки дозволенного и переходить из рабочих на личностные. Все, что она видела, когда встречала своего коллегу — это его индификационную карту, раскрывающуюся вкладкой у неё в голове и содержащую в себе только сведение о его опыте работы и другую полезную информацию, которую Имоджен могла бы использовать, а прочая биография ее и вовсе не интересовала. Однако даже это не означало то, что Имоджен совсем не имела никакого представления о данном человеке, о его характере и возможных решениях, его каких-то личных качествах и прочих делах, не касающихся работы. Представала, просто она не брала их во внимание — не считала нужным, желала оставаться лишь на нейтральной ступени, где ее совсем не касалась жизнь и поступки чужого ей человека, пусть даже этим человеком был ее коллега. И это помогало женщине не чувствовать лишний раз отягощённость, ведь она не нагружала себя прочими негативными мыслями, которые, вероятно, напрягали бы не только одну ее. Стоило провернуть ключами в дверном замке всего лишь три раза и уже понять, что, очевидно, здесь было что-то не так, ведь никогда в своей жизни Имоджен не запирала дверь на больше чем один поворот, будь то ее же собственная дверь в квартиру или в рабочий кабинет. Она не знала, было ли это ленью или чем-то другим, что все равно не волновало женщину, ведь она не думала, что кто-то всерьез соберется ее обокрасть, а если всё-таки так и будет не было в ее квартире того, чем бы она особенно дорожила. Все что, как она считала, было ей дорого и необходимо лежало либо в банке либо было никому не интересно, а самое ценное у неё и так было не отнять, потому что оно не представляло из себя что-то материальное. С задумчивым видом открыв дверь, Имоджен только и успела, что ступить раз на порог и тут же застыть, даже не отпустив дверную холодную ручку, которая с каждой секундой нагревалась все больше от людского тепла. Дыхание затаилось и, кажется, даже время остановилось, застыло также как и женщина, опасающаяся сделать хоть одно движение и упрямо стоящая в балансе между прочим коридором и своим же кабинетом. И только один раз вздохнув, Имоджен почувствовала то, как прежде душный в следствие закрытого окна воздух окрасился стойким и таким свежим цитрусовым запахом, безнадежно заполнившим сейчас ее легкие сполна. Не страх, но одно стойкое ощущение чего-то непонятного и, возможно, в какой-то степени жуткого, однако в то же время невозможно интригующего, заставляло женщину не то противиться желанию поспешно подойти, не то бояться сделать хоть шаг. И всё-таки сделав этот первый роковой шаг, Имоджен не смогла не сделать и второй, и третий, постепенно и медленно продвигаясь к столу, чувствуя нарастающее биение сердца и бешено стучащий пульс, так упрямо игнорируемый женщиной, которая, казалось бы, забыла про все на свете и ни на что больше не обращала внимания, кроме большой корзины с невероятно ароматными в них апельсинами, между которых так устойчиво хранился сиреневый конверт. Раскрыв то письмо, что было в нем, женщина наткнулась на до боли знакомый почерк, заставивший ее непонятно почему трепетать и чувствовать неизвестную дрожь, которую едва ли можно было сравнить с той дрожью, которая была следствием эмоциональной вспышки.

Увы, мне никогда не передать тот неповторимый блеск твоих изумительных зелёных глаз. Была бы моя воля они бы обязательно присутствовали на моей скорой выставке в одной из галерей. И будь уверенна, твои глаза, словно пару изумрудов, стали бы величайшим украшением этой выставки. Однако во мне говорит куда большее желание оставить их себе, скрыть от всего мира, спрятать только для себя, чем добровольно отдать созерцать другим, никак недостойным лицезреть такую невероятную красоту. И я не понимаю, почему так, не понимаю, почему ты не покидаешь мою голову и заставляешь постоянно думать о том, где ты сейчас, с кем ты сейчас, что ты делаешь и что говоришь. Наверное, это мой собственный эгоизм желает того, чтобы ты думала обо мне столько же, сколько думаю о тебе я. Мое послание тебе не только желание выразить мои мысли, но это ещё и некое приглашение тебе от меня на предстоящую выставку в «Art Plaza». Надеюсь, я увижу тебя там, но не обещаю того, что ты сможешь увидеть меня. И да, есть ещё одно…мне показались цветы скучной банальностью, поэтому я дарю тебе эти апельсины. Мне кажется, они как никто и ничто олицетворяют дух осени и приближающуюся атмосферу зимы, а вместе с ним и рождества, и нового года. Это мой любимый фрукт, надеюсь, тебе понравится, однако ты все равно не увидишь всю степень моего огорчения, если все же нет.

Глаза уже второй раз внимательно пробегались по уже, наверное, замученным строчкам, размашистым буквам и красивым словам, пытаясь запомнить не ведомо что. Имоджен держала лист так, что ее подушечки пальцев и шанса не видели на даже слабое соприкосновение с чернилами, словно женщина боялась что-то испортить, безвозвратно смазать и потерять прежнее состояние этого, казалась бы, совершенного письма. Надо же, а она, смотря в зеркало каждый день, бывало по несколько раз на дню, никогда не замечала в своих глазах чего-то особенного, никогда не примеряла их светло зелёный цвет с изумрудом и не видела в своих глазах тот блеск, о котором так пламенно кто-то выражался в письме, что было у неё в руках и пахло точно также как и эти восхитительные апельсины, лежащие в плетёной корзине, на ручке которой был повязан небольшой зелёный бант. Кто он, решивший снова так неожиданно и даже несколько смело и самонадеянно напомнить о себе? Кто был этим человеком, о котором Имоджен не знала ничего, кроме того факта, что кисть в его руке становилась причиной невероятных творений и что апельсины были его любимым фруктом, ассоциирующимся у него с осенью и только ранней зимой. Кто был этим анонимом и почему не покажет себя? Для чего это письмо и апельсины в ее кабинете, оказавшиеся здесь непонятно каким образом? Неужели это какой-то изощренный способ фетишиста удовлетворить свои собственные потребности? Почему именно она, и что Имоджен такого невероятного представляла из себя, что смогла так заинтересовать? Быть может, это была какая-то злая игра, похожая на «найди меня», чей-то неуместный азарт, чье-то желание поиздеваться на ней, посмотреть на реакцию Имоджен и на ее дальнейшие действия? Размышления на подобную тему навеяли на женщину неприятное чувство, страх связанный с тем ощущением, будто за ней кто-то следит и наблюдает, смотрит неизвестно откуда. Однако, с другой стороны, был и жгучий интерес, желание того, чтобы все это было только ее глупым предположением, но не правдой, ведь эти, казалось бы, обычные слова на сиреневой непримечательной бумаге заставляли ее чувствовать себя особенной, они казались Имоджен искренностью, настоящим выражением чувств, а не злой фальсификацией. Женщине не хотелось улыбаться, но ее душа словно делала это за неё саму, хотя и поддавалась порой влиянию разума, который проходил через призму непонятных эмоций, заставляющих Имоджен ощущать и заметное воодушевление и некоторую тревогу, которая шла от неизвестности и явной беспомощности, ведь она не знала личности за этими письмами, зато он, видимо, знал ее, знал, где она работает и ещё не ясно знает ли, где она живет. Однако даже это чувство небольшой опасливости не смогло пересилить непонятно откуда взявшееся ощущение доверия, которые, вероятно, вызывали все эти слова. Аккуратно отложив письмо в сторону и с блаженно закрытыми глазами вдохнув неповторимый и зазывающий аромат свежайшего цитруса, который щекотал ноздри, Имоджен поспешно направилась обратно к столу регистратуры. — Айрис, кому ты давала мои ключи? — серьезно накинулась на женщину Имоджен, видящая мизерную надежду в том, чтобы выявить этого мистера икс. Та лишь непонятливо посмотрела на сильно взбудораженную и возбужденную в эмоциональном плане женщину, которая готова была хлопать по столу, чтобы заставить дежурную действовать и отвечать быстрее. — Всё-таки заметила? — насмешливо и лукаво улыбнулась она, после чего Имоджен была готова просто разлиться лужей от отчаяния. — Заметила? По-твоему это можно было не заметить? — апельсин чуть ли не коснулся Айрис, когда женщина так близко поднесла цитрус к ее лицу, заставив глаза буквально соединиться на переносице, — кто это был, прошу, не томи? — как будто бы только сейчас до медсестры дошло то, что к ней обращались со всей серьёзностью и без единого намёка на шутку или проявление милости. — Боже упаси, успокойся, Имоджен, и дыши ровней, а то втянешь весь воздух. Это был обычный курьер, настаивавший на том, чтобы я дала ему разрешение оставить корзину у тебя на столе. Конечно, я не позволила ему этого, сказала оставить здесь, на регистрационной столе, а позже занесла сама. Слова о том, что это был всего лишь курьер сильно разочаровали женщину, хотя на что она надеялась, когда думала, будто тот, кто так любит свою анонимность так безалаберно отнесётся к самому себе и просто, можно сказать, открыто сдаст самого себя. Или он должен был быть определенно и безнадежно туп, что ещё больше расстраивало Имоджен, чем факт того, что незнакомец передавал посылку через своего посредника. Однако теперь в ней боролись два чувства — это некое торжество, вызванное осознанием того, что, возможно, носитель подобного инициала был не глупым человеком, с другой стороны, в ней играла досада от того, что он по обычаю остался для Имоджен лишь образом в голове, который и обещал таковым оставаться, и женщина не знала соизволит ли он когда-нибудь показать себя. Вернувшись в свой кабинет с чувством тщетного проигрыша, Имоджен испытала на себе всю любвеобильную натуру, что принадлежала Лорен, накинувшейся на женщину с самого порога и заключившей терапевта в такие силки, что, казалось, ещё так несколько секунд и объект подобной нападки потеряет сознание. Та прижалась к ней с боку, обвив женщину руками и плотно примкнув к щеке Имоджен, которая немного опешила и от силы давления качнулась в сторону. Однако даже испытывая некую оторопь и неловкость, женщина не могла сказать, что ей было неприятно, скорее от неожиданности она просто подалась напору девушки и не смогла оказать силу сопротивления. Как только Имоджен бросила взгляд на стол, стало ясно, что Лорен все прочла здесь без неё и, честно говоря, сей факт слегка начал раздражать женщину, ведь она никогда не лезла без разрешения в чужую жизнь и никогда бы не хотела, чтобы так своевольно проникали в ее собственную, однако это была Лорен, и Имоджен просто не могла злиться долго на неё. Быть может дело было в этом ребяческом нраве или в том, что взгляд невинного цветка просто обезоруживал ее, Имоджен не знала точно, однако она несомненно была уверена, что Лорен можно было доверять, чтобы это ни было, и лишь поэтому едва ли женщина злилась по поводу того, что та прочитала письмо раньше, чем сама Имоджен дала бы его девушке. Брюнетка выхватила у неё из рук апельсин и сразу начала разглядывать фрукт так, будто видела его впервые, с легкой полуулыбкой на лице и заговорческим взглядом. — Ну и что ты решила? — терапевт лишь непонятливо приподняла одную бровь, смотря на Лорен сверху вниз, — господи, неужели ты меня не понимаешь? Тебя же пригласил на выставку сам художник, к тому же который ещё и абсолютно без ума от тебя! Имоджен лишь закатила глаза и перехватила у девушки апельсин, после чего возвратилась к собственному столу и мягко опустила фрукт обратно в красивую корзину сплетенную из прочной темной лозы. Надо же, она уже и забыла об этом, о том, что в письме прозвучало приглашение, мысленно на которое Имоджен ещё не нашла своего ответа, потому что просто разрывалась на части от пугающего волнения, что было причиной ее страха и неуверенности по поводу неизвестного предстоящего, и одновременно женщина томилась от настойчивого, хотя и тихо шепчущего желания, призывающего ее пойти и увидеть своими глазами прекрасные творения «инициала», убедиться в том, что они точно также прекрасны, как и его картина для неё. Совсем за краткий миг Имоджен успела понуриться и статься, казалось бы, задумчиво утомленной, не знающей то, что было бы правильней, как было бы правильней поступить. — Ты преувеличиваешь. Он совсем не без ума от меня, просто… — Просто твой тайный поклонник решил ни с того ни с сего расписать шесть предложений о твоих прекрасных глазах, о том, что он написал бы по ним целую картину и что ты не выходишь из его головы вовсе? — перебила ее брюнетка, — да, конечно, так бы точно поступил тот человек, будучи не являясь влюблённым. — Прекрати, Лорен. Этот человек абсолютно точно не знает меня, тогда каким образом он мог влюбиться в меня? — Пойми, Имоджен, у каждого свой собственный порог влюблённости, через который он когда-нибудь да переступает. О, тогда Имоджен определенно знала, что, чтобы переступить этот злосчастный порог ей нужно было первоначально вынести железную дверь, мешавшую женщине сделать это, ведь она никогда не влюблялась в человека с первого взгляда и едва ли верила в то, что такое могло быть и вообще возможно. Однако если такое на самом деле и случалось, то это, по ее мнению, была совсем не та влюбленность в человека, которая заставляла закрывать глаза на все, буквально сносила крышу, это была влюблённость в его внешность, в придуманный образ, всего лишь симпатия к его только узнанным чертам характера, но никак не влюбленность в личность, которая, может быть, только казалась идеальной изначально, а в итоге могла оказаться совсем иной, противоположной тому образу, что был заложен в голове очарованного фальшью ложной влюблённости. Женщина просто грустно усмехнулась, мимолетно подумав, что это все ерунда и что в ком-то лишь проснулся нездоровый азарт, который тот решил выплеснуть именно на неё. Однако Имоджен все же решила идти на выставку, потому что в ней, несмотря на все, играл огромный интерес, все же ещё усиленно проходящий через призму сомнений и страхов. — Лорен, — держа письмо в руках, Имоджен обратила на себя все внимание невозмутимой на вид девушки, почувствовавшей в голосе терапевта надежду и толику мольбы, — ты пойдёшь со мной? — та лишь, раскаиваясь поджала губы. — Ох, если бы я была свободна. В пятницу Курт хочет помочь родителям за городом, а ты ведь знаешь, я не смогу отделаться, тем более, когда я уже пообещала ему. Надо подготовить все к наступлению зимы, извини… — Все в порядке. Ты не должна извиняться, ведь ты не обязана идти со мной. Я просто спросила, возможно, мне бы так было немного легче, но если ты не можешь, то ничего страшного. Девушка подошла к ней и, положив руку на плечо, что ещё было спрятано под тонкую ткань уже высохшего плаща, слега сжала его. — Но ты иди, Имоджен, обязательно иди, потому что второго шанса может и не быть, и ведь ты ничего не потеряешь в любом случае, если просто сходишь на выставку, возможно, не как особенный гость, помни об этом, а просто как тот человек, кто хочет углубиться в искусство. Терапевт кивнула, соглашаясь со словами брюнетки, а ведь действительно, Имоджен не теряла ничего, скорее наоборот, побывав на выставке, женщина могла приобрести многое, многое узнать. И если она будет думать о том, что пришла туда будучи обычным посетителем, который увлекается искусством, ей определенно будет легче находиться там. Не беря во внимание то, что Лорен отказала ей, Имоджен была благодарна девушке, ведь, наверное, та, даже будучи схожей характером с ребёнком, ведя себя порой слишком несерьезно, всегда каким-то образом могла в нужный момент сказать Имоджен правильные вещи, которые отнюдь не казались женщине абсурдом, скорее наоборот, она часто прислушивалась к ним. Гробовую тишину из-за абсолютного молчания двух женщин прервала резко открывшаяся дверь. И Имоджен, и Лорен обернулись на чуть сбавившего свой темп парня, который с немного недоумевающим и вопросительным взглядом уставился на них, держа в руках картонный планшет с прикрепленным на нем листом бумаги. Девушка, последний раз улыбнувшись и подмигнув Имоджен, быстро покинула кабинет, оставив Нолана и женщину, что поспешно спрятала сиреневый конверт под кипу прочих документов, наедине. Увидев немного потерянный и отягощённый вид Имоджен, парень впал в свою собственную внутреннюю дилемму, которая, с одной стороны, призывала его спросить, что, возможно, произошло, хотя ему несколько было не удобно это делать, потому что Нолан не был из тех, кто мог найти подходящие слова для поддержки, по крайней мере, в большинстве ситуаций, ведь все его помышления порой казались ему глупыми и парень почему-то всегда боялся, что тоже самое покажется и другим. С другой же, он подумал, что не лучшей идеей было лезть в чужие проблемы, пусть даже те и существовали. Хотя, если подумать, он желал лишь поинтересоваться все ли хорошо, а не докапываться до сути неизвестных ему вещей. — Все в порядке? — едва ли уверенно и немного опасливо заметил парень, после чего уследил то, как Имоджен слегка прикрыла глаза и более глубоко вздохнула, помогая своему взгляду проясниться, а виду стать намного бодрее. Женщина кивнула и больше Нолан ничего не спрашивал, про себя расслабленно выдохнув и лишившись боязни подбирать какие-то неловкие слова в дальнейшем. Имоджен быстро засуетилась, скидывая с себя пальто и стягивая с вешалки удлинённый медицинский халат, тем самым сбивая парня с мысли, который думал, будто переодеваясь, терапевт не сможет его выслушать. Как только большая половина ручки оказалась спрятана у женщины в нагрудном кармане халата, она выжидательно посмотрела на парня, призывая его начать говорить то, ради чего он собственно и пришёл. — Я опросил пациентку из четвёртой палаты как вы и просили, — он опустил свой взгляд на лист, в то время как Имоджен, слегка сощурив глаза, внимательно ожидала дальнейших заключений интерна, — девушка говорит, что с недавнего времени она начала падать в обмороки буквально на несколько секунд. Головокружений нет и состояние, по ее словам, тоже не ухудшалось, однако ее отец говорит, что его дочь месяца четыре эмоционально подавлена, чего никогда не бывало раньше. — Сердечно-сосудистые заболевания? — Не выявлено, артериальное давление в норме, а электрокардиограмма… — Нолан передал результаты ЭКГ Имоджен так как понять изменения ритма сердца при нагрузке и без мог только опытный врач. — Отличное… — задумчиво произнесла женщина, полусадясь на угол своего стола, — но а…ты брал общий анализ крови, проводил лабораторную диагностику? Возможно, у неё показатели глюкозы, креатинина и электролитов не в норме. И только тогда, когда глаза Нолана слегка расширились, Имоджен поняла, что тот забыл буквально самое важное, самое простое с чего стоило бы было начать, а вместо этого выбрал более длинный путь. Конечно, без ошибок было не обойтись и Имоджен это прекрасно понимала, поэтому снисходительно относилась к молодому специалисту, который, к ее радости и вместе с тем на ее же удивление, оказался довольно способным и серьезным человеком в плане своих обязанностей. Парень беспрекословно старался выполнить все ее изначально несложные поставленные для него требования, как мог помогал женщине, избавляя Имоджен от порой легкой работы и давая ей время для выполнения других, более затруднительных и важных обязанностей. По началу ей было сложно полагаться на парня, так как женщина вообще никогда не любила делить с кем-то свою работу, только потому что ей было легче сделать все самой, не прося ни у кого помощи, и дело было не в том, что она недоверчиво относилась к своим коллегам, просто Имоджен любила держать все под контролем, а контролировать себя было куда проще и сподручней, чем кого-либо другого. — Давай, — она передала ему ЭКГ пациентки, тем самым подав парню знак о том, что он может идти и исполнять свою работу, — и не забудь после подготовить Ричардсона к утренней операции, проверь есть ли у него какие-либо противопоказания, и если нет, то ему нельзя будет ни пить ни есть, так как будет вводиться общая анестезия. И да, не забудь сообщить мне о своих наблюдениях, — обойдя стол, женщина подняла стопку документов, чтобы ровно сложить их, однако, она знала, что через время все абсолютно по обычаю будет развалено на ее столе непонятной, но нужной горой бумаг и прочей документации. Когда Имоджен вновь наткнулась на сиреневый конверт в ее голову пришла мысль, которая не слишком понравилась ей, но была, по ее мнению, абсолютно лучше, чем та, что посещала женщину до этого. Не тратя времени, которого у неё и так не было, на лишние размышления, Имоджен успела остановить уходящего парня. — Помнишь, ты приглашал меня сходить куда-нибудь? Так вот, кажется, я нашла одно место, ты не против? Казалось, тот от неожиданности даже не мог подобрать слов, но простого «да», как знака согласия, в любом случае хватило бы женщине, хотя Нолан был совсем в этом не уверен. За все то время, что Нолан провёл здесь являясь всего лишь пока ещё интерном, он уже несколько раз пытался пробиться сквозь толстую стену, возведённую самой Имоджен. И сейчас, когда надежды больше не оставалось, для парня стало большой неожиданностью то, что женщина сама соизволила пригласить его куда-либо, а куда именно ему, если честно, было все равно. Однако, к его большому разочарованию, мысли совсем не о нем занимали голову Имоджен большую часть времени и не из-за дикого желания провести время именно с ним женщина решилась на подобную авантюру.