Little dark age

Каким бы насильственным способом юная дева не попадала в гарем… она тут же начинает стремиться стать в нем самой любимой женой. Любой ценой.

      Закон гарема таков, что женщины в покоях султана не должны задерживаться надолго, а сам он не должен увлекаться одной наложницей. Наложницы должны сменять друг друга, лишь ночь с четверга на пятницу должна была принадлежать одной из жён, если же их было несколько. Последние годы той самой являлась Хюррем-султан, попившая крови всему роду султана. Русская рабыня довольно быстро смекнула, что к чему, мечтала оказаться на вершине и совсем не заметила, как влюбилась в падишаха. Но она была совсем не единственной, как бы ни пыталась устранить своих соперниц, а они у неё были. Падишах увлекался и другими красавицами, на какие-то мгновения забывая о Хюррем.       Когда Махидевран-султан лила слёзы потому, что Султан не касается её и пальцем, когда её жестко наказывали и высылали из дворца, Хюррем озлобленно смотрела в сторону очередной фаворитки своего возлюбленного, задыхаясь от ревности. Кто бы мог подумать, что кто-то сможет заинтересовать Сулеймана больше, чем Хюррем? А такая девушка нашлась и жила довольно долго рядом с главной Хасеки, знатно напрягая ту. Глупо было предполагать, что султан так легко откажется от тех обычаев, которые были в гареме ни один десяток лет. Находясь в походах, продолжительных войнах, султан имел наложниц по всему свету. Сигаль-хатун, которую спас Ибрагим-паша, дочь известного в Греции еврейского купца, славившегося на все побережье, который потерпел кораблекрушение. Насух-эфенди случайно заметил девицу, спасая от гибели, когда ту вынесло на берег, и, по счастливой случайности привёл к Ибрагиму, а тот, питая слабость к этнической родине, не смог бросить девушку из Греции, привёл к падишаху, как когда-то привёл русскую рабыню. Уже тогда Хюррем была матерью двоих детей, имела что-то за душой и какой-то вес. Она никак не ожидала, что из похода её горячо любимый Сулейман прибудет с наложницей, которая будет вхожа в его покои даже во дворце. На девушку обратила внимание сама Валиде, желая насолить рыжей бестии. Именно это и послужило ей счастливым билетом для того, чтобы пройти по золотому пути, уже полноправно занимая место фаворитки султана. Сигаль была красивой, совсем не глупой и знала родной язык своего повелителя, говоря без акцента, разбиралась в искусстве и обладала теми манерами, который требовал высший свет того времени. Стала бы она законной женой? Вполне возможно. Но она не приняла ислам, не решилась на такой шаг, понимая это, как предательство своей родины, своей семьи, которая, наверняка, похоронила её, но это было слишком серьёзным потрясением для неё. Она на всю жизнь осталась всего лишь той, кто подарил падишаху ребёнка. Она не метила быть главной, занималась благотворительностью, не строила мечети и уж точно не горела желанием лезть в политику, но её уважали в гареме и к ней относились намного лучше, чем к законной жене султана те, кто величал себя династией. Сигаль не билась за вершину гарема, но не давала себя в обиду, Хюррем понимала, что пока повелитель во дворце ей не убрать мешающую девицу. Сигаль-хатун искренне любила Сулеймана, хоть и понимала, что они никогда не будут полноправно вместе. И каждый раз, когда её спрашивали о том, что же такого он для неё сделал, что она осталась, хоть и была освобождена от оков рабства ещё при Валиде, она скромно отвечала, что он позволил ей любить его и познать счастье материнства.       Сигаль-Хатун была из богатой и знатной семьи. Можно точно сказать, что она была Госпожой в своих краях. Она не вернулась в Грецию, хоть Хюррем и гнала её туда, угрожая. Она много обсуждала свои родные дали с Ибрагимом и бывала в гостях у Хатидже. Сигаль была бы прекрасной невесткой для Айше Хафсы, но этому было совсем не суждено случиться. Стоило Валиде покинуть этот мир, как меньше, чем через год, Хюррем-султан лишила еврейку жизни. Никто не поверил в то, что Сигаль поскользнулась в бане, но человека не вернёшь, а для её восьмилетней дочери вряд ли найдёшь замену. Дворец на долгие дни погрузился в траур и лишь Хасеки Хюррем тайно ликовала, зная, что очередная конкурентка исчезла из её жизни. На её пути оставался лишь один грек, прибывший из Парги, которого она тоже сможет устранить.       Гарем суров своими нравами. Если у тебя нет сына, то ты не будешь у власти. Скромная хатун оставила Сулейману маленькую дочку, не подарив ни единого наследника. Но этот ребёнок был им любим и желанен не меньше, чем дети от законной жены. Еврейка не кидала громких слов о том, кто у неё будет, отвечала лишь о том, что совсем не важно кого послал бог: мальчика или девочку, главное, чтобы был здоровым и крепким. Она была искренне рада девочке, которую не выпускала из рук и не спускала глаз. Возможно, что её некая скромность и абсолютное нежелание быть в центре интриг и сыграло с ней злую шутку. Хюррем-султан видела в ней угрозу, которой не было, ведь женщина понимала и принимала гаремные устои, она не та, с кем будет задерживаться повелитель. У него полно и других девушек, а она, как бы ни желала, всего лишь одна из тысячи. Сигаль покинула этот мир, её не вернуть. Совсем не важно, какой веры и откуда она была, если эта женщина была дорога правителю Османских земель, значит имела что-то намного больше, чем все эти формальности. У падишаха от этой девушки лишь маленькая копия, которая не скоро поймёт, что мамы больше нет. И это было самое страшное — говорить дочери о смерти родной матери.       Михримах-султан получила своё имя от покойной бабушки, другая же дочь султана получила своё имя непосредственно от отца, что долго грызло Хюррем-султан. Она чувствовала, что этот жест слишком сильно повлияет на отношения мужа с младшей дочерью, ведь это он даёт ей имя, он держит её сразу же после рождения. С Михримах было иначе, от чего Хюррем подкипала. Девочке дали весьма говорящее имя, которое означало «вселенная, мир». Многозначительно, если учесть, что для своей матери она и правда была целым миром. Джихан-султан была второй дочерью Сулеймана Великолепного. Рождённая от женщины из высшего общества, пусть и иностранного, ей частенько это подчёркивала Хатидже-султан, которая души не чаяла в племяннице, впрочем, как и её муж, который в память о матери обещал заботиться о девочке. Младшая дочь падишаха скромность от матери не переняла, за маской спокойности было что-то другое, что в определённый момент раскроется. Для своей родительницы она была вселенной и не иначе, и та приняла бы любую черту своего дитя. Она не знала горя, мать прятала её от интриг и злобы внешних факторов, желая на долгие годы оградить дочь от алчности окружающих. Джихан была спокойна, её гнева или капризов никто не видел; ей хватало ума не только не заводить врагов, но и не подпускать к себе близко так называемых, друзей. Ей никто не говорил, что она родилась Госпожой, Джихан знала это с самого начала и никогда этого не подчёркивала, ведь это было так очевидно. И это выводило из себя Хюррем, которая ставила своих детей выше остальных.       Гарем — это не только сладости, золото и красота. Он полон своих тайн, тонкостей и ужасов. Если ты перешла дорогу кому-то выше, то твоя жизнь станет адом. Если ты недостаточно хитра и все ещё, как девочка на побегушках, то либо берись за ум, либо за тряпку. Мало быть красавицей, необходимо иметь ум и расчётливость. Ты можешь быть на самой вершине гарема, а можешь навсегда остаться в самом низу. Хюррем-султан считает, что она выше всех, а внизу остались все те, кто когда-то имел наглость позариться на её место: Махидевран, русские наложницы, Сигаль, Изабелла. А сколько ещё женщин будет в его покоях? Это никому не известно, ведь падишах волен делать, что его душе угодно. Но, если и говорить о душе султана, то там вечные бури, рождённые из сомнений. Он хочет быть справедливым отцом и правителем. Он любит свою страну, своих детей. Хотя, дети — это то, за что его душа болит сильнее всего. Стать отцом просто, а быть им куда сложнее.       Мустафа, как старший наследник, любит всех сильно и одинаково, его мать даже просила Сулеймана взять девочку на воспитание к себе. Братья дружны между собой и лишь сестры никогда не находили общего языка. Михримах ревнует к отцу, а Джихан с возрастом начинает понимать, что луноликая Госпожа не единственная, кто тут папина дочка и кому все можно. Сулейман винит себя, что он отправился на охоту, и с его Сигаль случилось такое несчастье. На все воля Аллаха, но он винит себя за то, что у его темноволосой дочери нет матери, нет опоры и поддержки, какая должна быть, какая есть у Михримах. Он любит дочерей одинаково, но душу гложет обида за то, что Джихан-султан слишком рано пришлось повзрослеть, приняв такой удар судьбы. Он дарит ей дорогие подарки и будто откупается за такое стечение обстоятельств, будто негласно просит прощение каждый раз, когда отец что-то протягивает ей лично или отправляет большой сундук в покои. А юная Госпожа, прекрасно понимая всю сущность поступков с возрастом, заставляет свою сестрицу лишь больше расходиться от злости. Джихан понимает своё преимущество, видит за какие ниточки необходимо потянуть, чтобы получить что-то. Госпожа будет умнее своей матери и получит в два, нет, три, пять! В пять раз больше. Она получит все то, что никогда бы не получила её покойная матушка.       Гарем огромен. И шикарен. Золото, мрамор, драгоценные камни. Михримах свои покои выпросила, заставила отца отказаться от выселения Хасеки из покоев Валиде. Джихан покои достались «потому, что так велел повелитель». Это очень не нравилось рыжеволосой Госпоже, которая тянула время с их подготовкой. Она откровенно не любила точную копию своей соперницы. Она видела в ней то, чего никогда не показывала еврейка, и Хюррем понимала, что чем старше становится эта тихая девочка, тем хуже. Но повелитель не отдавал младшую дочь ни Хатидже на воспитание, ни куда-либо ещё. Мог отправить на какое-то непродолжительное время, но не более. Она всегда была рядом, что крайне раздражало и Хюррем, и её дочь. Хотя, на время походов её отправляли подальше от дворца, таким образом стараясь уберечь от врагов. Особо переживал Ибрагим, понимая, что Мустафа и Джихан должны держаться вместе, только так они оба могут достаточно сильно противостоять Хасеки. Махидевран весьма бережно относилась к дочери своей покойной соперницы, хотя за соперницу Сигаль не считала. Многие отмечали некоторые сходства во внешности черкешенки и дочери еврейки. Мустафе это как-то особенно нравилось, он чувствовал, что Джихан и правда его родственная душа, которую никто не настроит против него. Он даже писал письма из похода, желая убедиться в её сохранности и здравии. — Мама, неужели отец так и будет дарить ей все своё внимание? Чем я заслужила такое? — Госпожа Луны и Солнца лила слёзы, когда после очень долгого похода отец пожелал зайти сначала к младшей дочке. И Хюррем тешила своё дитя тем, что возраст не щадит никого, что она выдаст ненавистную девчонку замуж, и они забудут о ней, как когда-то забыли о её матери. Сколько было таких попыток, когда юной Госпоже исполнилось едва двенадцать. Хюррем сватала её за многих, пока в один день повелитель пригрозил ей запретом. — Джихан выйдет замуж, когда сама того пожелает. Не раньше Михримах состоится её никях. Сейчас совсем не время, Хюррем, — эти слова Сулеймана скосили могущественную султаншу. Он запретил приводить женихов, запретил намекать на то, что младшая дочь должна покинуть Топкапы. Власть Хюррем ограничивали, и она лишь чертыхалась, понимая, что исчезновение девчонки незамеченным никогда не останется.       Джихан-султан. Вселенная своей матери и своего великого отца, который был готов уложить весь мир к ногам своей обездоленной дочери. Девочка, которую Хюррем не взлюбила с первых дней её дыхания и которая отомстит за своё раннее взросление. Джихан четко понимала, кто есть кто в гареме. Нужно быть дурочкой, чтобы не понять, что путь на вершину лежит через головы, по которым необходимо идти. Но она не дочь священника-славянина, она не рабыня и даже не рождена от неё. Она Госпожа по всей своей принадлежности: от кончиков вьющихся тёмных волос и до кончиков своих бледных пальцев. Госпожа, которая тише воды и ниже травы, но до поры, до времени. Если Хюррем огонь, то Джихан вода, которая потушит этот костёр. Кто-то скажет, что ведра воды мало, чтобы потушить пламя, которое губит все на своём пути, но есть огромный океан, который при волнении способен снести все на своём пути. И как бы он не снес не только огонь и все то, что за ним стоит.       В гареме праздник. Раздают сладости и щербет. Вернулся повелитель, он завоевал новые земли, он жив и здоров, да пошлёт аллах ему долгих лет жизни! Михримах ждала конца этого похода, вздыхая по тому самому, не трудно догадаться о ком речь. Храбрый воин и похититель женских сердец, уже долгие годы хранивший верность покойной Армин. Бали-бей старательно обходил серьёзные отношения стороной. Дочь султана же цеплялась за любую возможность встречи с ним. Наивно полагая, что она — это предел его мечтаний, Михримах не задумывалась о том, что может появится кто-то, кто всерьёз заставит его мыслить иначе о браке и насущном.       Повзрослевшие дочери султана вызывали восторг местного двора, гордость отца. Он любит их одинаково, так он себе внушает. Но в глазах каждой он видит отражение женщин, которые их родили: любил ли он и их одинаково? Если одной он позволил остаться во дворце рядом с собой, не настаивая на смене религии, то другая, будучи бывшей рабыней заключила с ним никях. Любил он больше, конечно же, Хюррем, закрывая глаза на очень многие вещи, отрицая её причастность к смерти другой любимой женщины, ведь рыжеволосая Госпожа была тогда с детьми в охотничьем домике, ждала его. Нет, Хюррем не могла на такое пойти, все несчастный случай, который он сам себе внушил. Но он не учёл того, что дочь покойной не верила в то, что это нелепая оказия и прекрасно знала, кто за этим стоит. И этот человек стоит за многими кощунствами дворца, руки её в крови, а сердце давно захватило властолюбие.       Две противоположности — это две его дочери. Златовласая Михримах, Госпожа Луны и Солнца и темная, как ночь Джихан-султан, вселенная своей покойной матери и частичка души Сулеймана. Их противостояние будет вечным, пока не прольётся чья-то кровь. В этом были уверены даже сами сестры. — Надо же, какое скромное ожерелье тебе привёз отец, — дочь Хюррем произносит это в коридоре, когда от покоев султана их отделяет тяжёлая дверь. Она усмехается, оглядывая изделие на шее ненавистной сестры. Камней было одинаково, как и золота, только вот ожерелье Михримах было намного ярче, от чего и казалось куда богаче. — Скромность — это драгоценность, которая есть, судя по тебе, не у каждой Госпожи, — ответ не заставляет себя долго ждать, слова острым лезвием летят в сторону Михримах. И та не сразу находится, чтобы что-то ответить из-за чего и позволяет Джихан покинуть коридор раньше, гордо шагая прочь. Их стычки были обычным делом, если рядом никого не было, лишь при отце они были вынуждены прекратить вражду, хотя Сулейман не слеп, он просто закрывает глаза на мгновение, чтобы не видеть того, что происходит между дочерьми. Михримах с первых дней не признавала сестру, чего уж говорить о том, что с возрастом ненависть лишь росла. Хюррем настроила девочку против новорожденной сестры, возможно, что если бы не ненависть к сопернице, то отношения были бы иными, возможно, более тёплыми и чуткими.       Луноликая Госпожа старше, от того и тянет все одеяло на себя. Но Джихан-султан умнее, она оставляет попытки перетянуть его на себя, она возьмёт себе другое. Сейчас ей четырнадцать и она наблюдает за тем, как её сестра буквально бегает за хранителем покоев, но придёт время и Михримах-султан увидит, что её скромная и тихая сестра обязательно перейдёт к действиям, а не просто словам. Чем тише омут, тем страшнее в нем черти. И это осознавала пока только мать Михримах. За девчонкой стоит сам повелитель, который делает все во имя блага своей наследницы. Хюррем клянётся каждый раз, когда успокаивает свою дочь, что настанет день и Джихан исчезнет, если не с этого мира, то точно с этого дворца. — Нужно время, Михримах, я обещаю, что её не станет, — Госпожа готова поклясться на коране, что приложит все усилия к нейтрализации их общего врага. Она уничтожила её мать, неужели и с девчонкой не справится? Для Хюррем-султан нет ничего невозможного.       Гарем — это поле битвы, где каждый за себя. Здесь много «нельзя» и столько же «ты должна». Ты обязана повиноваться повелителю, он единственный, кому Джихан-султан клонится, кто может ей что-то предъявить, и она не посмеет возразить. Но за все годы в Топкапы такого не было. Её мать приняли сестры, с любовью отнеслись к появлению племянницы. Но у Джихан нет опоры, нет матери, которая бы также билась за неё, как Хюррем-султан рвёт и мечет за своих детей. Каждый день для неё — это битва, где опрокинут её или же она проявит всю свою стойкость. Нет никаких чувств, когда речь идёт о собственном выживании. Госпожа поняла это слишком рано и была вынуждена избирательно подходить ко всему, чтобы не совершить непоправимых ошибок, чтобы ей не было стыдно перед отцом.       Потеря матери отразились на ней слишком сильно. Изначально ей говорили, что мама уехала, скоро вернётся. Потом же, обещали отвезти в Грецию, через голубое море, о котором Сигаль пела в колыбельных и куда любила возить дочь гулять. Лишь Михримах-султан в одной из перепалок больно ударила своими словами, заставляя свою соперницу в прямом смысле упасть лицом, но не в грязь, а на мраморный пол. Госпожа в тот момент потеряла всякий смысл и равновесие, упала на самое дно своей души и крайне долго не могла выбраться оттуда. Конечно, старшая сестра умолчала отцу о том, что между ними была стычка, где её высказывания оказались решающими, победными. Она сделала вид, что совершенно случайно проболталась об этом, прося прощения у отца за такую оплошность. За дочь вступилась Хюррем, уверяя, что это была ошибка, и Михримах сожалеет, но она не несла в своих злобы, совсем не желала задеть Джихан, да и слова не вернуть, а младшей дочери рано или поздно пришлось бы сказать о том, что матери больше нет. Султан злился, больше на себя, потому что сам должен был сказать дочери об этом несчастье. Переживал за то, что глаза его любимой и неповторимой девочки-вселенной полны печали и боли. Джихан не знала, как ей удалось не обезуметь, не потерять себя в той тьме, в которую она погрузилась. Она больше не видела светового дня, потому что её родного человека нет, её окутала тьма, будто все свечи погасли, солнце не взошло и ей больше незачем жить. Нет её жизни, матери, которая лелеяла, любила дочь больше жизни, желая ей стать не великой Госпожой, а вырасти здоровой и красивой, благородной и честной. Больше некому заплетать её чёрные, как ночь волосы, больше никто не поцелует её в щеку перед сном и касание это будет нежнее, чем лепестки роз султанского сада. Никто не сотрёт её слез, которые теперь ручьём льются по щекам Госпожи Вселенной и никто не будет наставлять её на путь добра и блага, твердя, что важно не растерять человеческого достоинства. Джихан потеряна. Не пьёт и не ест, а засыпает не потому, что надо, а лишь по причине того, что она выбивается из сил после очередной истерики, когда слёзы льются ручьём, а истошный крик заполняет не только покои, но и весь дворец.       Госпожа просит у отца всего две вещи: никого не подпускать к покоям матери, никого там не селить и не позволять их занимать и умоляет на коленях провести к её могиле. Сигаль не мусульманка, её не могли хоронить с теми обычаями и почестями, с какими выносили Валиде, Джихан это понимает, но верит в то, что отец захоронил её с достоинством. Не может же он позабыть её, не может обойтись так с покойной и не предать тело земле с уважением. И он выполняет просьбу, скрипя зубами от того, что не сможет сам сдержать слез, зная, что при виде скромной могилы ребёнок, какой возраст он бы не имел, неутешен на могиле родителей. Так и выходит, Джихан-султан вкладывает всю свою боль, склоняясь над могилой, заходясь в очередной истерике, задаваясь всего одним вопросом в своей голове:"За что так с тобой?». Этот вопрос она желает задать Хюррем, потому что Хатидже-султан и Гюльфем-Хатун были уверены именно в том, что убийство было организовано по приказу Хасеки. Она обещает себе, что задаст этот вопрос Госпоже, обещает матери, когда в очередной раз приходит на её могилу, что отомстит за её смерть, поднимется выше этих стервятников. Хюррем не всемогуща, Джихан-султан подрежет её крылья, которые та сама себе создала, порхая над гаремом. — Клянусь, аллах тому свидетель, я отомщу за твою гибель, — в словах юного создания столько решительности, обиды и злобы, что невольно пугаешься, задумываясь о том, что же может прийти в её голову под видом плана мести. Жизнь поделилась на две части, во дворец вернулась не дочь Сигаль-Хатун, на порог ступила сама Джихан-султан Хазретлери, выжигая своими голубыми «как у отца» глазами неугодных ей Госпожей. — Это не та девочка, что огрызалась с тобой, — заметила Хасеки, стоя на балконе и наблюдая за гаремом, по которому прошлась Госпожа, — Это совсем другой человек, который принесёт нам немало бед, Михримах. И Хюррем-султан была права. С каждым годом Джихан становилась более опасной для Госпожи Михримах и её матери, которая желала избавиться от дочери падишаха, но никак не могла. Повелитель опекал дочь, приставив к ней невероятное количество охраны. Все её вещи перепроверялись, еда и питье готовилось отдельно и инкогнито, а покои запирались на ночь, служанки не задерживались, менялись слишком часто, по её же прихоти, исключая лишь верных слуг её матери, которым она доверяла. Джихан отправляли прочь из дворца, когда отец был в походах, причём точное время никто никогда не оговаривал и не знал, где ждёт готовая карета. Повелитель дал понять даже своей жене, что если с Джихан-султан что-то случится, то отвечать будет именно она, в первую очередь, как глава гарема. И Хюррем это знатно напрягло, ведь убрать девчонку было просто невозможным, а особенно с таким условием. Её даже замуж выдать было невозможно, потому что падишах ввёл негласное правило, где четко указал, что только сама Джихан-султан Хазретлери вправе выбрать себе мужа и выйти замуж. Хюррем-султан не находила себе места от таких поворотов. — Но, Сулейман, разве это не против правил? Выбрать ей мужа можешь и ты или я, мне ведь не безразлична судьба наследницы, — звучало это очень ласково, но по факту, было лицемерием чистой воды. Хюррем лишь для вида могла поинтересоваться жизнью Джихан-султан и то не всегда. Хасеки относилась прохладно ко всем детям султана, которые были рождены не ею. Впрочем, в этом была своя логика, которую прекрасно понимали и Мустафа, и Джихан. — От Хюррем хорошего не жди, один аллах ведает, что в разуме этой ведьмы, — Махидевран-султан произносила это очень часто, от чего довольно многие считались с её мнением и верили, что наложница повелителя и правда ведьма, тем более, что её огненно-рыжие волосы были тому подтверждением. Но Джихан-султан не видела в Хасеки чего-то магического, считая, что обозленная на свои потери, винившая во всех грехах именно русскую рабыню, Махидевран просто ищет очередной повод очернить женщину султана. Любимую женщину султана. Этого звания была лишена черкешенка, оттого и выходила из себя.       Младшая дочь султана считала же абсолютно иначе. Хасеки Хюррем-султан такая же женщина, как и Махидевран-султан, Гюльфем-хатун, такая же, как и все наложницы, имеющая руки, ноги, глаза и все то, что имеет любая девушка. Если за колдовство принимать её хитрость, её извортливость, её женское обаяние — то, да, Хюррем — ведьма. Но не в большей степени, чем все женщины. Джихан-султан окажется в точности такой же колдуньей, что и Хасеки. Но Джихан никогда не ставила себя в сравнении с Хюррем, не по статусу вчерашняя рабыня рождённой в династии. — Хюррем-султан расчётливая, хитрая. Она, не желая умирать, решила, что гарем её погубит, оттого и решила возглавить его, приручить, как тигра, — девушка усмехнулась в лицо Хатидже-султан, которая как-то поддержала слова своей невестки. В ответ получила недоумевающие взгляды и тети, и её компании, но эта была правда. Если бы за Хюррем взялись раньше, то ничего не получилось бы у дерзкой девицы из русских земель. — Она смогла приручить дикое животное, а теперь натравливает его на династию, — не унимаясь, продолжила султанша, добивая окружающих своими высказываниями. — Кого это ты олицетворяешь с тигром, Джихан? Дикое животное — это наш повелитель? — Хатидже закипела первой, ужасаясь племяннице, которая так вольно бросалась словами. — А это уже, что Вам подскажет Ваше воображение. Заметьте, Вы назвали моего отца тигром, диким животным. Но из дикого во дворце была лишь рабыня Александра, которую можно было бы убрать при её первых шагах тут. Мой же отец — благородный лев, Госпожа, — Джихан-султан бросила выразительный взгляд на тетушку, которая так и пышила негодованием в сторону дерзкой особы. От переполняющих её эмоций Хатидже-султан подобрать слов не могла, хоть и желала поставить на место Джихан.       После определённых событий в жизни Хатидже-султан стала нервной. Её будто подменили, не было больше нежной и ранимой султанши, теперь же во дворец входила дёрганная и во всем сомневающаяся женщина. Её эмоциональные всплески раздражали Джихан. Её постоянные подозрения, постоянные сомнения несколько настораживали, а истеричные выкрики по поводу того, что она член правящей династии были последней инстанцией. Всему виной была семейная жизнь, которая расшатала нервы Госпожи. Потеря детей, какие-то недопонимания с мужем, после которых начались подозрения о его изменах. Хатидже пугала своими истериками, свидетелем которых становилась несколько раз Джихан-султан. Она то грозилась развестись с пашой, то лила слёзы потому, что любит его и жить без него не сможет. Её швыряло из крайности в крайности. И ничего не оставалось, как посочувствовать несчастной. — После похода я разведусь с ним, решено, — в очередной раз произнесла султанша, от чего Джихан лишь закатила глаза, зная, что взгляды Госпожи изменятся несколько раз до возвращения воинов с завоеваний. Оставаться с тетушкой Госпожа больше не желала, по крайней мере в последнее время, потому что крайне часто становилась заложницей её монологов, которые та изливала племяннице. Джихан-султан была бы рада поддержать Хатидже, но та по сто раз меняла свою позицию, отчего было непонятно в чем конкретно поддерживаешь её. Этими изменениями за короткое время Хатидже-султан и загоняла себя в угол. Это утомляло, честно признаться, поэтому девушка решила, что всего этого безумия она не вынесет. Хатидже не та милая и любимая тетя, которая пригрела её после потери матери. Это совсем другой человек, который не знает, чего хочет и куда движется.       Хатидже жалели, надеялись на самый лучший исход, который только может быть в её случае. Джихан-султан не очень понимала свою родственницу. Почему Ибрагима не казнят за такой ужасный поступок? Почему она все ещё живет с ним? Почему льёт слёзы, переживая за него в походе, ведь он так жестоко с ней поступил? Набравшись наглости, Госпожа решила узнать ответы на вопросы. — Ты еще никого не любила. Никто не вызвал в тебе трепетных чувств. Тебе не понять мою боль, Джихан. Я не пожелаю никому, а особенно тебе пережить такое, — в глазах султанши боль, которую она переживает изо дня в день. Джихан-султан кивает ей, в знак того, что ответ её удовлетворил. Хотя, это совсем не так. На одной любви далеко не уедешь, понятное дело, что Хатидже не желала бы, чтобы её дети росли, лишёнными отца. Судя по Госпоже она и сама не желала дальше жить без своего мужа, который был для неё всем. Джихан-султан в силу возраста ещё не могла понять всего этого и лишь кидала на тетю жалобные взгляды. — Она стала такой из-за любви. Любовь слишком сильное чувство, которое вскружило голову нашей Госпоже, Джихан-султан. Когда-то Вы тоже полюбите человека, который станет для Вас самым близким. Не приведи аллах Вам лить слёзы от горя, связанные с ним, — Гюльфем-хатун имела иную точку зрения в изменении характера Госпожи. И в этом была своя логика, тем более, что лучше Гюльфем никто не знал Хатидже. Но на остальное сказанное Госпожа лишь усмехнулась, отводя глаза. Как и всякая девушка, она, конечно, влюбится, но что-то в данный момент ей этого не хотелось, ведь эти чувства могут стать известными, и тогда Хюррем не упустит возможности донести об этом её отцу. Поползут слухи о замужестве, отец невольно изъявит желание сыграть свадьбу, а Джихан этого совсем не нужно. Волю падишаха она не сможет оспорить, никого выше, чем он, нет и не будет для неё. Поэтому любые посторонние знакомства она обходила стороной, желая не сеять слухов зря. А ещё её пугало то, что она может влюбиться так же сильно, как её покойная мать, что забудется, потеряется и погибнет от этой же любви. «Она пала из-за любви. Её чувства к отцу были так сильны, что перекрыли инстинкт самосохранения. И разве любовь — это прекрасно, раз она губит,» — мысленно рассуждала Джихан, когда в очередной раз топтала землю у могилы матери. Любовь — сильное чувство, способное, как окрылить, так и растоптать. Её прекрасную мать, султаншу, какой она считала её, любовь уничтожила руками Хюррем-султан. Ведь та тоже действовала из любви к падишаху, опасаясь, что его чувств не хватит на двоих, и в один момент Хюррем окажется не у дел, займёт место Махидевран. Но все это были лишь мысли, которые никак не вернут человека. Все, что Джихан напоминало о матери — это её покои и море, которое как-то принесло Сигаль к берегам Империи. — Её душа всегда рядом с Вами, Госпожа. Но раз она любила море, то именно там стоит искать душу покойной, если Вы почувствуете, что рядом нет, — Гюльфем слабо улыбнулась, приобнимая юную Госпожу, которая скучала по матушке. Это было вполне нормально, ведь ближе мамы у неё никого не было, только с ней она была в безопасности, испытывала счастье, как и всякий ребёнок, любимый своей родительницей. Никто и никогда не заменит ей мать, никто и никогда не сможет оберегать её так же, радовать и любить. Госпожа это старалась принять, но не выходило до конца, для этого нужно было время. И ей ничего не оставалось, как ждать, когда душевные раны хоть немного затянутся, натягивая на себя маску холодного спокойствия, прежде чем появиться в гареме.       Гарем был тем самым местом, где слухи разлетались со скоростью звука, а также зарождались из ниоткуда. Стоило кому-то что-то где-то увидеть, как это тут приобретало более чёткую и звучную форму, отлетая от одной стены к другой, завораживая своим содержанием наложниц. Как же сплетни любили приукрашивать, будто это браслет или серьги, куда каждая добавляет по драгоценному камешку, чтобы по итогу это носить. И сплетни носятся на краях платьев своих обладательниц, которые весело обсуждают всех и вся во дворце. Кому-то попадает за то, что треплет языком, а кому-то удаётся избежать такой участи. Так или иначе, а любые слухи доходят до более вышесидящих, султанши же, как и всякие женщины либо продолжают эти слухи, поддерживая их и распространяя, либо приходят в ярость и старательно опровергают и искореняют их, как могут. Так и держится гаремная жизнь: сплетни, интриги, подставы. Сколько зависти вызывают фаворитки, сколько злопыхателей у тех, кто прошёлся по золотому пути? Не сосчитать ведь. И никакой дружбы в гареме нет и быть не может, каждая является потенциальной конкуренткой. Наверху не лучше: султанши бьются за место под солнцем, а это самое солнце — повелитель. Бьются за своих детей и их благополучие, за авторитет в гареме, за то, чтобы быть в почете у Валиде. Попроще ли все, когда Госпожа? Едва ли. Если у тебя нет поддержки, если ты не обладаешь достаточным умом и не владеешь хитростью, то будь готова, что считаться с тобой никто не будет, а, быть может, что и уберут за ненадобностью вовсе.       Джихан-султан могли убрать, если бы не своевременное вмешательство повелителя. Госпожа, впитывая все информацию о гареме через более старших, смекнула о своём положении, понимая, что убив мать, Хюррем постарается вытеснить и её. Поэтому нежный цветочек, в лице младшей дочери Сулеймана Великолепного, начала пускать корни к самому основанию Топкапы, предварительно выпустив шипы, чтобы желающие сорвать её кололи руки до тех пор, пока не истекут кровью. Её отсюда никто не изгонит: ни Хюррем, ни её дочь. Она была в этом уверена, хоть и покидала дворец на время отъезда отца, но всегда возвращалась с гордо поднятой головой, шагая по коридорам, как хозяйка. И с каждым новым разом, как она шла по дворцу, шаги Джихан-султан звучали звонче и чётче, сама она не останавливалась и не склоняла головы, пока не доходила до покоев своего отца. Она шла не столько приветствовать его, сколько показаться ему, что она жива и здорова, с ней все в порядке и враги дважды пали перед ним, великим Султаном всего мира: они проиграли очередную войну главе османов и не смогли покуситься на его сокровище. Он одержал победу дважды, и не так важно, что одна из вражеских сторон — это его собственная жена, которую он так любит.       Хюррем была совсем не ангел. Даже по отношению к собственным детям, а, вернее сказать, к родной дочери. Михримах. Госпожа Луны и Солнца была не столько любимой дочерью для Хасеки, сколько полезной. Хюррем, будучи рабыней участвовала в сотворении своей судьбы, а вот Михримах, рожденная свободной, да ещё и султаншей, в своей судьбе ничего не решала, покорно склонялась перед своей великой матерью. И, наверное, не будь Хюррем-султан убийцей матери Джихан, не будь настроена против младшей дочери султана изначально, то вызывала бы у Джихан какое-то уважение, ведь сделала себя сама, смогла не упасть духом после всех событий, что выпали на её долю. Но Джихан, как и её тётушки, лишь с усмешкой наблюдала за Хасеки и испытывала к ней ненависть и желание отомстить, другого эта рабыня не заслужила. Для Джихан-султан жена её отца — рабыня, которую привезли во дворец, так её учила и Хатидже, так говорила покойная Валиде, так будет говорить и она — часть династии Османов. Пусть это мать её братьев, её горячо ненавистной сестры, законная жена султана — для Джихан Хюррем — предмет ненависти по гроб. Если надо будет, то она поднимет весь гарем против неё, приложит к этому максимум сил, но свергнет главу гарема. — Пришла рабыней, рабыней и уйдет, — самое распространённое высказывание о несравненной Хасеки, которое поддерживала и младшая из Госпожей, обещая, что однажды именно по её приказу Хюррем-султан выведут из Топкапы. «Уйдёт, как рабыня,» — мысленно отмечает Джихан, понимая, что выводить Хасеки будут бостанджи, а ей ничего и не останется, как наблюдать за этим с балкона.