Little dark age

«Самые страшные решения принимаются в тишине.»

      За каждой тучей стоит солнце, за каждым мрачным днем следует солнечный. Так говорят те, кто верит в справедливость мира и в то, что тьма не способна длиться вечно. Но бывают дни, когда свет не приходит. Когда тучи не расходятся, а сгущаются, превращаясь в бурю, способную стереть всё на своём пути. И тогда становится ясно: не каждое утро несёт спасение, не каждое утро бывает ясным. — Дождь льет уже третьи сутки! Хвала Аллаху, Госпожа, Вы ни разу не чихнули! — дождь был предвестником сырости и заразы. Ханна-хатун, как и все приближенные, знала: стоит недугу проявиться в полной мере — и покоя не будет никому. — Он решил сжалиться надо мной? Куда ещё больше недугов, чем сейчас? — Джихан не теряла своего холодного спокойствия, лишь бледные губы исказила улыбка, в которой сквозила усталая ирония. Уже больше недели её не покидала слабость: мир плыл перед глазами, пища вызывала отвращение, а тело отзывалось глухой, тягучей болью, словно кости ломило изнутри. Изначально шептались, что султанша вновь носит дитя, но слух этот рассыпался так же быстро, как и возник. Лекарь, призванный в покои, лишь подтвердил то, что было знакомо многим женщинам, но от этого не становилось легче. — Госпожа ослабла после родов. Кровь её истощена, а тело не восстановило силы. Её одолевает послеродовая слабость, — произнёс он, не поднимая глаз. — Нарушен баланс, оттого и кости ломит, и силы покидают её. Он говорил ровно, почти отстранённо, но вид больной выдавал куда больше, чем любые слова: впалые щеки, болезненная бледность и слишком большие глаза, в которых не осталось привычного огня. — Важно избегать холода. Тепло и покой. Травяные настои, мёд, тёплая пища – и Госпожа восстановится, — добавил лекарь, словно пытаясь убедить скорее себя, чем окружающих. — Ханна, отдай приказ, чтобы сегодня же приготовили всё, что назначил лекарь. И отправь кого-нибудь в город, — Мерджан не взглянул на служанку, но в этом не было нужды. Та поспешила выполнить приказ. Ещё два дня назад всё казалось спокойным. Теперь же в покоях витала тяжёлая тишина, нарушаемая лишь звуком дождя за окнами.       Когда спальня опустела, тёмная фигура паши осторожно опустилась на край постели. Его холодная, отстранённая натура, внушавшая страх многим, здесь, рядом с супругой, теряла свою силу. — Аллах испытывает нас на прочность, — тихо произнёс он, проводя костяшками пальцев по её холодной щеке. — И в который раз отнимает твои силы, а не мои. Она вновь похудела. Словно с каждым днём становилась всё менее осязаемой. — Значит, мои просьбы он ставит выше, — негромко отозвалась Джихан, приоткрывая глаза, чтобы убедиться, что он рядом. — Я прошу его о том же. Мерджан лишь тяжело вздохнул, качая головой. Эта женщина не менялась. Даже тогда, когда силы покидали её. Она цеплялась мертвой хваткой за молитвы о том, чтобы её семье было хорошо.       Детьми занимались няни и учителя, дворец продолжал жить, стараясь выстоять очередную промозглую погоду. Спальня вновь наполнилась запахом эфедры, коридоры наполнились тишиной, вся деятельность осталась на первом этаже. Важно было дать покой хозяйке дома и не беспокоить её шумом, а когда во дворце куча детей, тишина становится роскошью.       Дождь не утихал ни на миг. Вода стекала с крыш, разбивалась о камень двора, превращая землю под ногами в вязкую, тягучую грязь. Запах сырости буквально обнимал дворец на ипподроме, заставляя утопать в испарине и лужах. Лошади беспокойно перебирали копытами, фыркая и мотая головами, словно и они чувствовали в этом дне нечто недоброе. Осман спрыгнул с облучка, тяжело ступая по размокшей земле. Плащ его промок насквозь, но он, казалось, не замечал ни холода, ни воды, стекающей по лицу. Он служил во дворце с тех пор, как его отправили в отставку: бывший сипах, верно служил, но получил травму и был вынужден уйти со службы. Однако его не оставили ни с чем, поэтому Осман-ага устроился при дворце и уже давно следил за конюшней младшей дочери Сулеймана. Это было неплохая работа, которая его устраивала и была продолжением службы империи.       Ага бросил быстрый взгляд по сторонам, проверяя, кто может услышать. Девушки уже успели скрыться во дворце, боясь промокнуть и намочить покупки, а вот Османа-агу это совершенно не пугало. — Паша, — негромко окликнул он, приблизившись к крыльцу. Мерджан уже ждал. Стоял чуть в стороне, под навесом, где дождь не доставал до камня, но и там воздух казался сырым и тяжёлым. — Долго, — коротко бросил Мерджан, не оборачиваясь. Он рассчитывал, что экипаж вернется быстрее. — Дороги размыло, — ответил Осман, снимая перчатки. — И людей на трактах стало больше обычного. Это не было объяснением. Это было предупреждением. Мерджан медленно перевёл на главного конюха взгляд. Его черные глаза буквально впились в бледное лицо аги. — Говори. Осман на мгновение замялся. Не из страха — из привычки взвешивать слова. И лишь спустя пару секунд он заговорил своим низким голосом: — В городе шепчутся… — он понизил голос ещё сильнее. — Говорят, Шехзаде Мустафа собирает войско. И янычары стоят за него. Дождь ударил сильнее, будто заглушая сказанное. Раскат холодного дождя будто бы навис над столицей. — Кто говорит? — спокойно спросил Мерджан. — Все, — коротко ответил Осман. — Стража. Купцы. Те, кто приходит с дороги. Слишком много разговоров для простой выдумки, паша. Мерджан ничего не ответил. Лишь на мгновение сжал челюсть, и этого было достаточно, чтобы понять — новость не стала для него неожиданностью. Особенно если учитывать сколько всего произошло с Шехзаде. — Это всё, что ты слышал? — его голос оставался ровным. Осман отрицательно покачал головой. — Говорят, что Шехзаде не оставит повелителю выбора. Его вызовут.       Повисла тишина, в которой даже дождь будто отступил. Мерджан отвёл взгляд, глядя куда-то мимо, сквозь серую пелену воды. — И ты веришь в это? — тихо спросил он. Осман не ответил сразу, как обычно выдержал паузу. — Я верю тому, как говорят об этом, — наконец произнёс он. — Люди не боятся этих слов. Это было хуже любого подтверждения. Мерджан медленно кивнул, словно делая для себя какой-то вывод. — Следи за тем, что услышишь дальше, — сказал он. — И никому больше не повторяй этих слов. — Как прикажете, паша.— Осман сделал шаг назад, но на мгновение задержался. Мерджан почувствовал это спиной, поэтому обернулся. Конюх не выражал эмоций, как и обычно. — Лошади сегодня беспокойны, — добавил он уже тише. — С самого утра. Мерджан не ответил. Осман-ага развернулся и ушёл к конюшням, оставляя за собой следы, которые тут же размывал дождь. Паша остался стоять на месте. Он уже все это знал. Просто теперь это знали и другие. И самое страшное – это могут донести до Джихан.       Беспокойство было не только у лошадей. Погода, животные, люди — всё было пропитано тревогой, которая нарастала, словно незримая волна, медленно накрывающая дворец. О ней не говорили вслух. Её не называли, не обсуждали, не пытались понять. Но она ощущалась в каждом взгляде, в каждом движении, в каждой поспешно оборванной фразе. Топкапы будто бы замер в немом ожидании. И это ожидание было мучительнее лютой пытки.       Слуги стали тише, стража — внимательнее. Даже привычные разговоры, ещё недавно наполнявшие коридоры, теперь затихали при малейшем шуме шагов. Казалось, что сам воздух в стенах дворца стал тяжелее. Налитый свинцом и тревогой, готовый взорваться от случайного слова – воздух будто бы застыл и перестал обновляться. Ничего не происходило, все замерло. Но шепот доносился из разных углов, косые взгляды и тихие обсуждения скатывались в один гул, который нужно было прервать. И вместе с тем — ничего не происходило. Парадокс, который затягивал.       Двор жил своей обычной жизнью: подавались блюда, отдавались приказы, открывались и закрывались двери. Всё оставалось прежним, и именно это внушало наибольшее беспокойство. Словно за этим мнимым порядком скрывалось нечто, что ещё не было озвучено, но уже принято. Султан не подавал виду, но его размышления и терзания были глубоко внутри, он не доверял их никому, оттого было трудно понять: все обыденно или это видимость?       Время не остановилось. Оно не дало ни передышки, ни возможности оглянуться назад — лишь гнало вперёд, тяжело и неумолимо, словно всё происходящее было только частью давно начатого движения, которое уже невозможно было остановить. Весть о гибели Алкаса Мирзы вспыхнула во дворце быстро — и так же быстро погасла, будто ей не позволили занять место среди других разговоров. Плен и смерть мятежника, что о нем говорить? Да и слишком много происходило следом. Слишком многое требовало внимания. Поэтому имя персидского Шехзаде быстро стерлось из истории дворцовой жизни, а на его смену пришли другие.       Свадьба Фатьмы-султан, о которой ещё недавно говорили с ожиданием, словно она могла вернуть во дворец утраченное веселье, исчезла так же внезапно, как и появилась. Её не отменяли — о ней просто перестали говорить. Фатьма погрузилась в печаль, которая была ей совсем не присуща. Она затихла. И это молчание оказалось тревожнее любых слов. А затем пришла болезнь. Сулейман Великолепный слёг, и вместе с ним будто замер весь мир. Дворец погрузился в напряжённую, глухую тишину. Шёпот стал единственным допустимым языком, а каждый новый день начинался с одной и той же немой мысли, которую никто не осмеливался произнести вслух. Молитвы, просьбы всевышнего о том, чтобы он не забирал отца и мужа, не отнимал у народа свою тень. Каждый день был адом для Хюррем-султан и возможным счастливым билетом для Махидевран-султан.       В те дни страх не имел имени. Но он был повсюду. Он прятался в затянутых взглядах, в слишком долгих паузах, в том, как люди избегали смотреть друг другу в глаза. Он проникал в стены, в воздух, в саму тишину, которая становилась невыносимой. Все готовились к худшему, хоть и молили о лучшем. И когда повелитель вновь поднялся, казалось, что напряжение должно ослабнуть. Но оно лишь сменило форму. События, до этого сдерживаемые невидимой рукой, обрушились одно за другим — быстро, беспощадно, не оставляя времени ни понять, ни принять. Свадьба всё же состоялась — поспешно, почти с отчаянной настойчивостью, словно порядок пытались удержать, пока он окончательно не рассыпался. Но он уже трещал.       Фатьма-султан стала женой Кары Ахмеда-паши. Он был тайным приближенным Сулеймана, но под влиянием жены, в которую влюбился с первого взгляда, стал верным союзником Шехзаде Мустафы. Он должен был быть глазами и ушами султана, велено было докладывать обо всем, что происходит вблизи Шехзаде, а он стал тем, кто поддерживает наследника. И это шло на руку Хюррем-султан. Поэтому судьба паши была уже предначертана. Он сам вырыл себе могилу, когда перешел дорогу влиятельной Хасеки. Стрела была выпущена и оставалось только дождаться, когда она пронзит ещё одного неугодного.       Казнь великого визиря, ставшего супругом Фатьмы-султан, пришла внезапно — и вместе с ней пришло то самое молчание, которое бывает только тогда, когда все понимают больше, чем готовы признать. О ней не говорили. Но после неё стали говорить ещё меньше. И именно тогда всё изменилось. Рустем-паша вернулся. Его имя не произносили с удивлением — лишь с тем тяжёлым пониманием, которое приходит тогда, когда исход становится очевиден. Его возвращение не обсуждали. Его принимали, как принимают то, что уже невозможно изменить. С его возвращением порядок начал восстанавливаться — жёсткий, холодный, лишённый сомнений. Тот самый порядок, в котором для колебаний не оставалось места. И вместе с ним исчезла последняя иллюзия, что происходящее можно остановить. Рустем беспощадно расправлялся с неугодными, расчищая дорогу для устранения старшего Шехзаде султанского двора.       На востоке вновь заговорили о войне. Причины назывались — осторожно, будто соблюдая форму: нарушения, угрозы, движения войск со стороны Сефевидской державы. Но те, кто умел слушать, понимали: дело было не в этом. Причины лишь подбирали под уже принятое решение, а поход становился не началом — продолжением. В это же неспокойное время Михримах-султан отправилась к брату. Её путь к Шехзаде Мустафе сопровождался шёпотом. Тихим, осторожным, но настойчивым. О поездке говорили так, словно каждое слово могло обернуться против говорящего. Но даже это меркло перед тем, что произошло следом. Печать была отнята. Не с шумом и не при свидетелях. Почти незаметно. Но именно в этот момент всё стало окончательно ясно. Сомнения больше не существовали, остались лишь решения. Михримах приняла на себя тяжкую позицию – она должна была подставить брата. И она была готова это сделать во имя своих братьев.       Беспокойство. Это слово стало синонимом для каждого нового дня. Погода, животные, люди — всё было пропитано тревогой, которая нарастала, словно незримая волна, медленно накрывающая дворец. О ней не говорили вслух. Её не называли, не обсуждали, не пытались понять. Но она ощущалась в каждом взгляде, в каждом движении, в каждой слишком поспешно оборванной фразе. Еще вчера привычные разговоры, ещё недавно наполнявшие коридоры, теперь затихали при малейшем шуме шагов. Казалось, что сам воздух в стенах дворца стал тяжелее. И вместе с тем — ничего не происходило. Двор жил, как казалось, своей обычной жизнью, но будто бы за этим мнимым порядком скрывалось нечто опасное и губительное. И лишь немногие знали, что эта тревога не была случайной. Она не рождалась сама по себе – её создавали. И создатели были искусны в этом нелегком деле.       Покои были погружены в полумрак. Дождь, не прекращавшийся уже несколько суток, приглушал звуки за окнами, и даже шаги казались здесь чужими, ненужными. Хюррем стояла у окна, не оборачиваясь. Её силуэт едва различался в рассеянном свете, но в этой неподвижности было больше напряжения, чем в любом движении. Рустем вошёл тихо, как человек, привыкший не привлекать к себе лишнего внимания. — Повелитель получил донесения, — произнёс он негромко. Госпожа не ответила сразу. Даже не обернулась, сохраняя властность и статность своего положения. — И? — лишь спустя мгновение отозвалась султанша, всё так же глядя вперёд. — Сомнения, — коротко сказал он. — Этого оказалось достаточно. Хюррем медленно закрыла глаза. Она воевала с окружением Мустафы с самого первого своего дня в гареме, а спустя столько лет она наконец-то вышла на открытую схватку с самим Шехзаде. — Их всегда достаточно, — тихо произнесла она. В комнате повисла тишина. Тягучая и напряженная. — Янычары… — начал Рустем. — Я знаю, — перебила она, не повышая голоса. — Они любят его. Не было ни злости, ни раздражения – усталое признание того, что нельзя изменить. — Именно поэтому всё должно быть сделано сейчас, — продолжил Рустем. — Пока их любовь не стала причиной. — Причиной чего, Рустем-паша? — её голос оставался спокойным, но в нём появилась едва уловимая жёсткость. Хюррем-султан обернулась, обращая на зятя свой тяжелый взгляд. Но он выдержал, потому что за годы службы в коалиции рыжеволосой султанши – её взгляд это минимум, который нужно научиться принимать. — Причиной того, что уже невозможно будет остановить, Госпожа.— слова прозвучали тяжело. Слишком прямо. Хюррем отвела взгляд, шумно выдыхая. И этого было достаточно, чтобы выдать больше, чем любые признания. Если они помедлят, то поплатятся жизнями. — Ты уверен, что это единственный путь? — спросила Хюррем, почти шёпотом. Это был не вопрос к визирю – это был вопрос, на который она уже знала ответ. Но ей нужно было убедиться, что паша не придумал много выхода, не нашел ещё какую-нибудь лазейку. Рустем не спешил отвечать. Его задумчивое лицо, слегка усталый вид – все выдавало то, что даже ему тяжело даются подобные решения. В конце концов, никто не знает что в действительности примет повелитель, не раскроется ли их план. — Есть пути, — наконец произнёс он. — Но ни один из них не ведёт к безопасности наших Шехзаде, Госпожа.       Хюррем-султан медленно провела рукой по холодному подоконнику, будто пытаясь за что-то удержаться. — Он не предаст, — сказала она тихо. И в этих словах не было сомнения. Это была правда. Мустафа никогда не пойдет против своего отца, как не пойдет Селим или Баязид. Рустем-паша не стал спорить. Он сам это прекрасно понимал, потому что он лучше других знал о том, как верен Мустафа своему отцу. Чтобы не шептали, как бы не пытались его склонить на сторону мятежа, Мустафа оставался неподкупен. — Это не имеет никакого значения, — произнес Рустем,— Стрела выпущена, Госпожа. Нам остается лишь ждать.       Между ними вновь образовалась тишина. Дождь за окном стал сильнее, будто сама природа лила слезы за содеянное. — Тогда… — она запнулась, впервые за всё время. Хюррем, которая шла к этому столько времени, внезапно запнулась. Но только на пару секунд. После чего султанша добавила жестко и тихо: — Тогда мы делаем это не потому, что он виновен. Рустем опустил взгляд. Виноват ли наследник, что родился от той или иной наложницы? Вовсе нет. Виноваты суровые законы, которые заставляют материей-султанш идти на кровавые меры. — Вина здесь не играет роли.— произнес визирь, поджимая губы. Хюррем медленно кивнула в знак согласия, словно принимая не решение — а его последствия. Её величественный вид говорил сам за себя, она так долго этого ждала, что теперь едва верила, что у её сына, который в будущем станет султаном, не будет угрозы. — Повелитель уже отдал приказ? — спросила она спустя мгновение. — Он… не отменит его, — ответил Рустем. Это было почти тем же самым, о чем спросила султанша. Хасеки-султан закрыла глаза. Ненадолго. Будто бы желая вкусить все то, что она услышала. — Когда? — Скоро. Это слово прозвучало тише, чем все предыдущие. Их стрела летела точно в цель и вряд ли что-то собьет её.       Хюррем вновь повернулась к окну. Дождь стекал по стеклу, размывая очертания мира за пределами дворца. — Тогда всё уже началось, — произнесла она. Не как утверждение, а как приговор. Рустем-паша ничего не ответил, потому что в этой комнате уже не осталось слов, способных что-либо изменить. Они не были нужны, потому что от еще пары фраз тут станет так душно, что это задушит Рустема, а он точно не желал бы повторить участь всех своих предшественников. Поэтому он молча откланялся, исчезая. Ему следовало отправиться домой, где ещё недавно роковое решение принимала его супруга.       Михримах-султан коротала свои дни во дворце Шехзаде Мустафы, удивляясь тому, что погода так резко изменилась. Дожди и серость стали такими привычными: она просыпалась и засыпала под шум дождя и ежилась от порывов ветра. Дворец казался ей не сильно-то уютным, но для Михримах отвели лучшие покои и она не жаловалась, хоть и отмечала, что внутри дворец был будто бы сдержан в своем убранстве. И причина не в её приезде, судя по слугам, тут так всегда. Это удивляло, поскольку она помнила семью Мустафы другой. Его брак с дочерью Бейхан-султан был чем-то немыслимым и при этом грандиозным. Дерья-султан славилась необыкновенной и утонченной красотой, собранностью и сдержанностью, она была настоящей Госпожой, с которой не грешно заключить никях. Какой-нибудь паша точно урвал бы неведанную щедрость, окажись его супругой эта особа. Все меняло то, что отец султанши имел дурную славу при жизни и после смерти, но даже это, как будто бы, никого не напугало. Но судьба распорядилась иначе, Дерья встретила Шехзаде в юном возрасте и пожелала остаться рядом с ним.       После свадьбы, как слышала Михримах, Дерья долго не могла забеременеть, прибегала к помощи разных знахарей и лекарей. Однако смогла родить наследника. И тогда-то что-то в ней изменилось, судя по тому, как резко её поведение стало надменным и холодным. Изучая дворец Мустафы, Михримах забрела в одну из гостевых. Жену Шехзаде она увидела не сразу, её силуэт удалось разглядеть ближе к свету, когда Госпожа подошла к окну. Дерья стояла спиной, глядя куда-то за пределы двора, где серое небо сливалось с землёй. И даже когда шаги Михримах раздались в комнате, султанша не обернулась сразу, лишь спустя несколько мгновений. Слишком долгих, чтобы это можно было счесть случайностью. Такая надменность возмутила Михримах-султан. — Госпожа, — произнесла Дерья, делая кивок головой. Без поспешности и без тепла. Михримах-султан остановилась, не приближаясь. Несколько секунд она просто рассматривала невестку, которая изменилась за все те годы, что они не встречались. Дерья же не спешила изображать учтивость, она никогда не считала себя ниже по иерархии, потому что с детства знала, что она такая же Госпожа, как и Михримах или Джихан. — Ты… неважно выглядишь.— отозвалась Михримах, разглядывая тень под глазами и худощавый профиль. Она не видела двоюродную сестру ни в день приезда, ни после, можно считать, что их встреча была случайностью. Дерья, как и всегда была превосходна, собрана и одета с иголочки, даже если она была на волоске от погибели – всегда выглядела безупречно. Жена Шехзаде подняла взгляд на родственницу, во взгляде читалась холодная неприязнь. — Я в порядке.— от её слов веяло льдом, который так присущ был именно ей. Ответ был ровным. Настолько ровным, что в нём не осталось ничего живого. Михримах сделала шаг вперёд, разглядывая убранство комнаты. — В порядке люди выглядят иначе.— саркастично отозвалась луноликая Госпожа.       Тишина. Короткая, но напряжённая, Дерья не отвела взгляда, выдерживая очередную паузу. — Тогда, возможно, я не стремлюсь выглядеть лучше, чем есть, — произнесла султанша спокойно. Её слова прозвучали мягче, насколько это было возможно, но смысл — нет. Михримах-султан приблизилась ещё на шаг, шурша подолом платья. Теперь расстояние между ними стало слишком небольшим, чтобы прятаться за вежливостью. — Во дворце такая странная тишина, — сказала она. — Ты её не замечаешь? Дерья чуть склонила голову. — Замечаю. Это не первый раз.— Михримах покосилась на родственницу, не совсем понимая её игры слов. Ответ Дерьи был коротким. И как будто бы окончательным. Михримах прищурилась. — Но в этот раз ты не выглядишь спокойной.— султанша видела нервозность, с которой все двигались во дворце, поэтому даже Дерья-султан с её холодом и собранностью не была исключением, хоть и мастерски прятала это.       Жена Шехзаде на мгновение опустила взгляд. И только тогда её рука коснулась живота, невесомо и едва ощутимо, словно проверяя, на месте ли ещё то, что удерживает её здесь, Михримах не могла проигнорировать это, однако комментировать никак не стала. — Тебе стоит быть осторожнее, — произнесла она тише. — Я всегда осторожна, — ответила Дерья. И в этот раз в её голосе появилось что-то иное. Что-то решительное и спокойное, что заставляло ее двигаться дальше. Михримах-султан хотела возразить, но не стала. Но эти странные игры, эта тишина и всё, что её окружало – пугало. — Возможно я просто отвыкла… в столице всегда шумно.— Госпожа попыталась выправить диалог и отогнать от себя дурные мысли. Никто точно не знал зачем она приехала. — А мы теперь никогда не увидим столицы, даже после всего, что сделали.— холодно отозвалась Дерья, не глядя на собеседницу.— Мустафа за свое великодушие расплатился вечной ссылкой. А мы вместе с ним.       За окном глухо ударил ветер. Дождь на мгновение прекратился, его сменил сильный и холодный ветер, завывающий со всех сторон. — Тут не совсем уютно. Ты не думала вернуться к матери? Хотя бы на время беременности? — спросила Михримах-султан, оглядываясь по сторонам. — Чего ради? Оставить свой дом и семью?— султанша отвернулась к окну, продолжая смотреть перед собой. — Веришь, что тут лучше?— теперь это был уже не просто разговор, Михримах хотелось понимать чего ради Госпожа по крови сидит в глуши. Дерья обернулась, обращая к дочери Сулеймана свои темно-карие глаза. — Я верю, — произнесла она, — Что каждый получает то, что ему предназначено. Слова прозвучали спокойно, но в них как будто бы уже не осталось ни веры, ни надежды. Только принятие их сложной ситуации и желание расквитаться с теми, кто заставил её семью вновь оказаться в опале. Михримах едва заметно сжала пальцы. Но это чувство мести было не таким ярким, как в юности, бесспорно, Дерья желала смерти своим врагам, но не так яростно, как в свои семнадцать. Теперь ее месть была холодной и расчетливой. — Ты изменилась.— отозвалась Михримах, искривляя губы в усмешке. — Я повзрослела, — ответила Дерья, без тени сожаления. И в этот момент стало ясно: между ними нет ни доверия, ни желания его создать. Только необходимость сохранять видимость порядка, видимости того, что они наследники одного рода.       Дни сменяли друг друга, сидеть в четырех стенах Михримах-султан не хотела. Местные достопримечательности её не сильно впечатлили, хоть она и нашла в местном рынке какой-то особенный шарм, так или иначе это было лучше, чем сидеть в своих покоях. Когда экипаж остановился, то Госпожу уже ждали. Шехзаде Мустафа встретил её во внутреннем дворе сам. Погода опять начала портиться, дождь всё так же бил по камню, заполняя пространство глухим, навязчивым шумом. Он остановился в нескольких шагах, помогая сестре выйти. — Султанша,— отозвался Мустафа, встречая гостью. Михримах чуть склонила голову, часто моргая от того, как капли били в глаза, хоть её и пытались защитить от дождя. — Шехзаде.— она кивнула в знак приветствия, слабо улыбнувшись. Пауза не затянулась — но и не исчезла. Михримах первой двинулась вперёд. — Ты решил встречать гостей сам? — спросила она, стряхивая капли с рукава. Мустафа перевёл взгляд на её руки. — Не всех.— Госпожа усмехнулась едва заметно. — Значит, мне повезло. — Возможно.       Ответ прозвучал слишком безразлично, чтобы быть шуткой. Они прошли под навес. Здесь было суше, но звук дождя становился только громче — он бил по крыше, стекал по краям, разбивался о плитку вымощенных дорожек. Михримах на мгновение остановилась, оглядывая двор. Даже сейчас, под дождем он выглядел неестественно чистым, без лишних деталей. — Здесь всё слишком… аккуратно, — произнесла она, ощущая какую-то неловкость. — Ты ожидала иного? — Я ожидала больше движения. Мустафа чуть повернул голову. До боли знакомый двор, который он знал, как свои пять пальцев. Каждый уголок этого места он знал наизусть, поскольку не мог покинуть своего поместья, из-за чего проходил несколько кругов вокруг своего жилища. — Оно есть. Просто не всё видно сразу, Михримах.— султанша бросила на брата короткий взгляд. В такие мгновения она походила на свою мать, потому что мимика была точно как у хитрой лисы. — Или не всё показывают.— в кокетливой манере отозвалась она. Но Мустафа промолчал, игнорируя ее искусственную улыбку и огонь в глазах. Он изучал её будто бы заново, не веря, что перед ним та самая Михримах, которую он знал со своих детских лет. — Все говорят, что Михримах-султан похожа на свою мать.— вдруг произнес Шехзаде. Султанша слегка напряглась, как будто бы её застали врасплох.— Ты не просто похожа. Ты и есть Хюррем.       Михримах шагнула ближе, как будто между прочим. Ее взгляд проскользнул по мужским плечам, рукам, поясу. В словах брата не было упрека, не было какой-то издевки. Он стоял так ровно, так … спокойно, что невольно брали сомнения: неужели тут всегда так? — Ты выглядишь спокойным, — сказала она. — А должен иначе?— Мустафа искренне удивился. — В столице сейчас не то время, чтобы быть спокойным.— Михримах рассказывала ещё в первый вечер о том, что народ волнуется за то, что любимый Шехзаде в немилости. Мустафа чуть усмехнулся тогда, усмехнулся и сейчас. — В столице всегда «не то время»,— его слова будто бы должны были разрядить обстановку, но Госпожа не улыбнулась в ответ. — В этот раз всё иначе.— она будто бы обвиняла его в том, что «все иначе», показывая это всем своим видом.       Их разговор стал каким-то удушливым и едким. Мустафа перевел взгляд с женского профиля на горизонт. Каждый раз он слышал о том, что теперь все иначе. И всему виной муж и мать его гостьи. Мустафа давно уже не задавался вопросом за что его так ненавидели. Он был уже достаточно взрослым, чтобы это понимать. Он виноват по праву рождения, сама Хюррем-султан говорила, что будь он её сын, то все было бы иначе, а он сын её соперницы. Он был угрозой и его нужно было устранить. Но ехала бы сюда Михримах, будто он и правда таким опасным?       Госпожа отвела взгляд, наблюдая, как вода стекает с края крыши. Капли падали с равными промежутками, разбиваясь у самых ног. — Ты никогда не задаёшь лишних вопросов, — произнесла султанша. Мустафа чуть нахмурился.— Неужели не попытаешься примириться с отцом? Шехзаде усмехнулся, качая головой. — Я задаю те, на которые есть смысл отвечать, Михримах.— мягко отозвался он, отступая чуть назад, чтобы не намокнуть. — И этот — не из таких?— между ними возникла пауза. Долгая и мучительная. — А ты думаешь, есть ответ, который что-то изменит?— Шехзаде безразлично пожал плечами, Госпожа Луны и Солнца не ответила. Она сама прекрасно знала, что нет такого ответа, который изменит то, что произошло. Нет такого противоядия, которое бы исцелило то. что уже есть между отцом и сыном, поэтому он не спрашивает про отца.       Слуга приблизился, тихо что-то произнёс. Мустафа на мгновение отвлёкся, а Михримах так и оставалась стоять рядом. Когда он снова повернулся к ней, её лицо уже было спокойным, будто не было никакого диалога. — Я останусь ещё на несколько дней, — произнесла она. — Останься.— Шехзаде произнес это без колебаний. Гости были редким явлением, поэтому он был рад, что его семью навестили. — Я не помешаю? — почти легко добавила она. Мустафа ответил не сразу. Он будто бы что-то обдумывал, но вслух произнес не то, что таилось в его голове: — Оставайся столько, сколько нужно, Михримах.       Внутри он колебался. Выставить Михримах-султан нельзя, он не смог бы, но время от времени задавался вопросом: чего ради она приехала? Пока был только один вариант, который выглядел логично: она проверяет его жизнь тут, чтобы донести в Топкапы, ведь султан лишился Ахмеда-паши, который долгое время был ставленником султана, а потом перешел на сторону Шехзаде. Отец или её мать должны быть в курсе всех аспектов жизни опального Шехзаде. Поэтому жизнь во дворце продолжалась, текла неспешно и тихо, показывая Михримах-султан ту самую жизнь в глуши, во всей красе, которая могла бы быть у нее, разведись она с Рустемом-пашой и заключи брак с кем-то другим. Мустафа не жаловался, не упрекал, он много спрашивал про Баязида и Селима, расспрашивал про Гюльфем-хатун и Фатьму-султан, особенно внимательно слушал про Джихангира. Поездка к брату должна была как-то встряхнуть Михримах, ну, и порадовать Шехзаде. Но что-то было не то, что-то не складывалось во всем этом мнимом радушии.       Как и обсуждалось ранее, Михримах осталась ещё на несколько дней, поэтому как только тайный наказ матери был выполнен, она за собиралась. Дорога заняла больше времени, чем султанша рассчитывала. И дело было не в расстоянии, а в том бесконечном вихре мыслей, от которого не удавалось избавиться. Они возвращались вновь и вновь — обрывками разговоров, взглядами, недосказанными словами и едва уловимыми действиями. И чем ближе становилась столица, тем тише был отзвук собственных мыслей в голове Михримах-султан. Словно уже не ничто не требовало ответа и никаких пояснений тоже не нужно было. Что сделано, то сделано – назад пути нет. "Я делаю это ради будущего своих братьев. Я защищаю их, как обещала маме. Верность превыше всего, а я верна своей семье."— утешала себя Госпожа Луны и Солнца.       Стамбул встретил её дождём. Не тем, что сопровождает дорогу, а другим — тяжёлым, вязким, оседающим в камне и в воздухе. Он не шёл стеной, не бил резко — он тянулся, как затянувшееся ожидание, от которого нельзя укрыться. Купола скрывались в серой дымке, улицы блестели от воды, а люди двигались быстрее обычного, не задерживаясь под открытым небом. Город жил, но жизнь шла иначе. Экипаж замедлил ход у ворот дворца. Стража уже ждала, впрочем как и всегда. Поклоны были точными, выверенными, безошибочными, за время отсутствия хозяйки дворца ничего не изменилось. Михримах не спешила выходить. На мгновение задержалась, глядя на знакомые стены сквозь мокрое стекло. — Мама, мы чего-то ждем?— осторожно спросила Хюмашах-султан. Михримах не ответила, лишь перевела взгляд на дочь и отрицательно покачала головой. Она поймала себя на мысли, словно всё, что осталось за пределами этих ворот, не имело значения. Потому что она вернулась в свою обыденную жизнь, где её ждал Рустем. Она внезапно поняла одну простую истину: все счастливые семьи счастливы одинаково, а несчастье у каждого свое. Мустафа женился по любви, его свадьбы была пышной, но семейная жизнь стала холодной и угрюмой. Михримах выходила замуж с размахом, отец не скупился на торжество, но она никогда не любила мужа и держалась от него на дистанции. Все же, они очень похожи в своем несчастье, хоть и знали редкое счастье в семейной жизни.       Дверца открылась. Холодный воздух коснулся женского лица. Султанша вышла, не дожидаясь помощи. Платье мгновенно впитало влагу, подол потемнел от воды, но она не остановилась. Размашистым шагом она следовала будто бы не во дворец, а навстречу ветру, который бил в лицо, безжалостно тянул на себя платок и растрепывал волосы. Камень под ногами был скользким и знакомым, плитка во дворе напиталась водой и потемнела. Михримах оставила позади экипаж, дочь, следуя вперед. — Султанша!— голос служанки прозвучал почти рядом — почтительный, но эмоциональный, ведь Госпожа шла напролом, промокая от капель дождя. Михримах только кивнула, не оборачиваясь, ей не нужна была сейчас помощь. Она шла вперёд, не замедляя шага, и, чем дальше, тем отчётливее понимала: её дворец уже все знал. Только безмолвно наблюдал, как она вернулась. Михримах на мгновение остановилась у входа. Она могла бы повернуть назад, если бы это что-то изменило. Но Госпожа знала - нет, пути назад нет. И потому вошла в свою обитель.       Кража печати было ее заданием, которое она выполнила. Но когда печать попала в руки мужа, Михримах почему-то не испытала удовлетворение. Она почувствовала сильную усталость, которая накрыла её с головы до ног, оглушающей волной. И сейчас, когда она стояла мокрая и без сил, она только желала одного – заснуть. Крепким и здоровым сном, поскольку выспаться в гостях ей не получалось. Она постоянно просыпалась, думала и анализировала, не могла расслабиться. А сейчас все закончилось, поэтому можно было выдыхать. Она сделала то, что должна была, она вновь доказала свою верность семье, своим братьям. Она опять выступила против Мустафы, на сей раз серьезно и коварно. И все чего она хотела – это отдыха, который должен был помочь восстановить силы.       Дождь к вечеру стал тише. Не исчез — лишь сменил ритм, превратившись в редкие, тяжёлые капли, падающие с крыш во внутренний двор. Камень всё ещё блестел от влаги, воздух оставался сырым, и даже в покоях не удавалось избавиться от этого ощущения. Запах трав был сильнее обычного. Слишком сладкий и густой. Джихан-султан поморщилась, отводя руку от чаши с настоем. Дверь в спальню закрылась тихо, Мерджан вошёл без лишнего шума, как всегда, но в этот раз не остановился у порога. Подошёл ближе — настолько, насколько позволяли приличия и обстоятельства. Он уже знал, о чём будет разговор. И всё же начал не с этого. Слишком резко начинать – не стоит, султанша слишком слаба для таких эмоциональных диалогов. Слуги поспешно вышли, оставляя их, однако он не присел на край кровати, а остался стоять. — Мне велено выехать, — произнёс он спокойно. Слишком спокойно даже для него самого. Джихан медленно подняла взгляд. В её голубых глазах, которые со временем и с болезнями выцвели, возникла куча вопросов. — Куда? — В Крым. Она пыталась сообразить что за спешка. Вот уже свыше трех месяцев она не поддерживает связь с главным дворцом. Разлад с отцом произошел по причине его очередных несправедливых обвинений Мустафы. Джихан была намерена примирить отца и сына, просила отца, чтобы он позволил брату приехать в гости, но тот наотрез отказал. Тогда Джихан пошла иным путем, она сообщила, что сама поедет к Мустафе и тут повелитель уже вспылил. — Я запрещаю тебе ехать к Мустафе! Более того, я запрещаю тебе покидать Стамбул, Джихан! Упаси аллах, если я узнаю, что ты куда-то отправилась без моего разрешения!— Сулейман был так разгневан, что даже подорвался со своего места. После болезни он ослаб, но в тот момент, на эмоциях, он был готов свернуть горы, если сделают не по его повелению. — Я не узнаю своего отца. Где тот человек, который был эталоном справедливости? Который был самой справедливостью? Великодушием? Стало быть, передо мной более не мой отец, а султан Сулейман, который верит разным нелепым слухам.— она сдержанно поклонилась и поспешила уйти. Государь не собирался продолжать диалог, он отвернулся ещё до того, как последняя фраза слетела с женских губ. Но одно оставалось непоправимо: покидать столицу было запрещено. — По приказу повелителя.— слова Мерджана эхом разлетелись по комнате. Джихан сжала челюсть, ощущая внутри горла комок. Тишина в комнате будто стала плотнее. — Когда?— ей едва удалось выдавить это из себя, не зарыдав. — Завтра утром.— на этот раз она усмехнулась, едва заметно и без тени веселья. Сборы будут впопыхах и они толком даже не смогут попрощаться как полагается. — Султан Сулейман делает все, чтобы лишить меня поддержки.— отстраненно произнесла она, опуская глаза на свои руки. Слезы сами покатились по щекам, а внутри все оборвалось. Мерджан мысленно поморщился, жена всегда отзывалась об отце мягко, но с недавних пор звала его султан Сулейман или повелитель. Он будто бы перестал быть для нее отцом, когда окончательно отрезал все пути к Шехзаде Мустафе. И если для него падишах всегда был главой государства, то для Джихан эта грань была размыта, она часто видела в государе родителя, а потом султана. И это отличало ее от Селима или Михримах, это было ошибкой, которая больно кольнула ее сейчас, во взрослом возрасте.       Мерджан опустился рядом, притягивая женское тело к себе. Эти объятия нужны были им двоим. Он сам хотел успокоиться, потому что ехать в Крым не было его инициативой и тем более желанием. Он сам не хотел покидать своего дома и оставлять семью. Но тут стоял вопрос об интересах государства, поэтому никакого отказа или заминки быть не должно. Будь что-то другое, он обязательно бы нашел причину не ехать или отложить визит, но не в этом случае. Мерджан зарывается в темные волосы жены ладонью и носом, прижимая её плотнее, вдыхая запах супруги. Он не до конца понимал кому из них сильнее нужны были эти объятия: ему или ей, но они оба утопали в горьких мыслях и хрупком молчании, крепче обнимая друг друга.       В комнате царил привычный полумрак. Время будто бы застыло, дождь прекратил. Мерджан аккуратно вытирал лицо супруги, которое обрамляли влажные дорожки от слез. Она всегда болезненно воспринимала подобные отъезды, всегда старалась быть рядом, а тут … все иначе. И она это понимала, знала, что ему велено отправляться одному. — Ты должна остаться здесь.— очень тихо произнес он, продолжая будто бы убаюкивать жену, которая повисла на его шеи и вслушивалась в его ритм сердца. — Что?— Джихан всхлипнула, больше не плакала, но и от своего горя не отошла толком. — Ты должна остаться. Во дворце, — повторил он. — С детьми. Она медленно выпрямилась, несмотря на слабость и боль. В глазах промелькнула сталь, которую он ни с чем не спутает. — Объясни.— в женском голосе появилась жестокость. Паша покачал головой. — Я не могу объяснить.— тихо отозвался Мерджан. Расстояние между ними было незначительное, он осторожно перебирал пряди темных волос, которые завивались на конце, стараясь утихомирить эмоции внутри себя. — Не хочешь, — холодно поправила султанша, опуская глаза. Как же он не хотел этих препираний. — Не могу, — повторил он твёрже.       Образовалась неуютная тишина. Джихан смотрела на супруга с некоторым осуждением, Мерджан не переставал касаться её едва уловимыми движениями. — Это связано с ней, — утвердительно произнесла она, облизывая губы. «Она» – так теперь звали Хюррем, реже – «эта женщина». Она сделала уже достаточно: похоронила все надежды на то, что Мустафа хоть когда-то сможет явиться в столицу, как сын султана, а не изгнанный Шехзаде, отравила жизнь Фатьме-султан, лишив мужа, продолжала травить своих детей на Мустафу и нашептывать Сулейману разного рода небылицы. — И с ним.       Последнее слетело с губ само собой, но гораздо тише. Снова молчание. Пазл в голове султанши сложился, Мерджан это понял по синеватому огоньку в глазах. Мужская рука застыла на бледной щеке, переводя все свое внимание на супругу. Ничего в мимике Мерджана не дернулось и не поменялось, но за столько лет Джихан научилась чувствовать его лучше остальных. — Значит, это правда, — произнесла она, сглатывая, Мерджан закрыл глаза. На мгновение, собирая мысли воедино. — Я не могу подтвердить этого.— его голос был ровным и тихим, он старался успокоить её невесомыми касаниями, чтобы в моменте сгрести в объятия и успокоить. Султанша горько усмехнулась. — Но и отрицать не будешь.— с некоторой обидой произнесла дочь Сулеймана, опуская глаза. — Нет. Не буду.— ещё тише произнес паша. Между ними вновь возникла пауза, его руки опустились на плечи. Она выглядела уставшей, но при этом готовой биться до конца. С ним, с отцом, с той женщиной – ради того, чтобы добраться до правды. — Тогда почему ты уезжаешь? — вопрос был простым и понятным, зять султана опустил взгляд, стараясь дать нужный ответ. Тот, который прозвучит так, чтобы не было вопросов дальше. — Потому что мне велено. — Ты всегда подчиняешься, — тихо сказала она. — Да.— его ответ прозвучал слишком быстро и слишком честно. В этом был весь Мерджан, он ставил приказы султана выше. Он все еще служил и был обязан это делать до конца, как честный чиновник этого государства. — А если бы не велено было? — султанша вновь подала голос, но уже без укора, без стали и отстраненности. Он не ответил. Потому что это был единственный вопрос, на который он не мог ответить. Тишина снова заполнила комнату. Но теперь она была другая: тяжелая и вязкая, как тина в болоте. — По своей воле я никогда не оставлю тебя и детей. Ты знаешь это.— Мерджан первый нарушил тишину, после чего аккуратно заправил прядь волос за ухо. — Ты… боишься? — вдруг произнесла Джихан, а потом добавила: — За меня? — Да. Это прозвучало честно и тихо, Мерджан подвинулся ближе. Джихан замерла, ощущая супруга в миллиметрах от себя, он снова притянул её, сцепляя руки в замок где-то на пояснице. — И за детей.— также негромко добавил он, опуская взгляд. Слухи про Мустафу ходили разные, однако больше всего он боялся, что они подтвердятся и жена не станет сидеть на месте. И теперь эта неугомонная женщина пыталась выбить из него хоть что-то, чтобы соображать план действий.       Мужские ладони притянули ее лицо ещё ближе, они сидели буквально нос к носу. Мерджан ещё никогда не испытывал смесь таких странных чувств как сейчас: смятение, некий страх и тревога. Все вместе выбивали почву из под ног. — Послушай меня и не перебивай, пожалуйста.— его интонация была серьезной и он впервые (за долгое время так точно) обращался к жене как наставник к неусидчивому ученику.— Джихан, сейчас в столице очень странное положение дел. Слухи, которые ходят – это только слухи. Никто не знает что и как с Шехзаде. Но даже если эти слухи станут явью, упаси аллах, я прошу тебя быть дома с детьми. Быть тут. И никак не пытаться вмешаться в политическую ситуацию. Пойми, это опаснее, чем кажется. Это не та игра, которая когда-то была в Топкапы десять лет назад. Все куда серьезнее.       Мерджан понимал, что если Мустафа собирает войско и собирается поднять мятеж, то Джихан-султан автоматически становится его поддержкой. И если мятеж будет подавлен, то ей, как стороннице бунтовщика, придется не легко. Не спасет совсем ничего. И этого Мерджан боялся, его не будет, а жена решит поддержать брата, одно неосторожное слово или действий и им конец: ей, их детям, ему самому. И если собственная жизнь не играла для Мерджана значительной роли, то благополучие и сохранность его семьи – это приоритет. — Верю я или нет в то, что происходит между ним и Хюррем – неважно. Важно лишь то, чтобы я вернулся домой и тут все было, как сейчас.— он шумно выдохнул, оставляя поцелуй на лбу. Невесомой, но значимый. Одновременно легкий и сильный. — Я не хочу уезжать, но у меня нет выбора. А у тебя выбор есть, поэтому пообещай мне, что сделаешь всё так, как я прошу.— он вновь тихо обратился к ней, внимательно заглядывая в её голубые глаза. — Обещаю,— также тихо отозвалась она, притягивая мужскую фигуру ближе, чтобы наконец-то добраться до губ и поцеловать его, а не ощущать дыхание на своем лице.       Сильный ветер завывал под потолком, заставляя ежится. Погода в глухом санджаке ощущалась иначе. Даже дождь казался другим. Не таким тяжёлым, как в столице, не таким навязчивым, как в дороге. Он шёл ровно, почти спокойно, лишь изредка усиливаясь, будто напоминая о себе. Махидевран-султан стояла у окна, не садясь, когда ей пришли докладывать о том, что Михримах-султан уехала. Мыслями Махидевран была где-то очень далеко, поэтому даже не слушала о чем речь. — …султанша отбыла утром, Госпожа. Погода не препятствовала дороге, сопровождение было… — Я знаю, когда она уехала, — перебила Махидевран, не повышая голоса. Но этого оказалось достаточно, служанка замолчала. — С кем она говорила? — С Шехзаде… и… — служанка замялась, — с Госпожой Дерьей. Султанша обернулась, выгибая бровь в вопросе. — И все? — Больше — ни с кем.— кивнула докладчица. Махидевран усмехнулась, качая головой. — Значит, этого оказалось достаточно.— Госпожа отошла от окна и медленно прошлась по комнате, будто бы взвешивая новую информацию. — Сколько она пробыла здесь? — Несколько дней, Госпожа. Меньше недели. — И за это время… — она чуть склонила голову, — Не произошло ничего? — Нет, Госпожа,— после секундной пауза произнесла девушка. — Тогда почему мне кажется, что что-то не так? С момента как она приехала … и по сей день… В комнате повисла тишина. Никто не рискнул её нарушить.       Махидевран подошла ближе к столу. Провела пальцами по его поверхности, словно собирая невидимую пыль. В комнату вошла Фидан-калфа, оставляя рядом с Госпожой дымящейся отвар. Еще с ночи Махидевран мучала головная боль. — Она не приезжает просто так, — произнесла мать наследника, продолжая свои мысли вслух.— И не уезжает так быстро. — Госпожа моя, если бы она что-то сделала, мы бы уже знали. Ахсен следила за ней день и ночь,— Фидан указала на девушку, которая докладывала все до ее прихода. Худенькая и невысокая, Ахсен явно не могла вызвать подозрений, потому что не бросалась в глаза. — Что же она искала?— Махидевран-султан продолжила рассуждения, опускаясь в кресло. — Госпожа?… Махидевран резко подняла взгляд. Обе служанки тут же выпрямились, не зная чего ожидать. — Не смотрите на меня так, — холодно сказала она. — Думаете, я поверю, что это был визит вежливости? Ни одна из слуг не рискнули как-то перечить. Фидан сама ощущала что-то не совсем хорошее, но не случилось же ничего, что они могли бы заметить. Однако калфа помнила и знала про все дворцовые интриги, поэтому нельзя было недооценивать гостью. — Нет, Госпожа.— голос подала Ахсен, склоняя голову. Махидевран постучала кончиком пальца по столешнице, поджимая губы. Мысли ели её изнутри. — Она смотрела, — продолжила она. — Слушала. Запоминала. Чтобы все передать своей матери. И уехала она, когда получила то, за чем приехала.       Воцарилась тишина, которую никто не рискнул нарушить. Фидан-калфа поспешила разлить отвар по чашкам, пока Госпожа была в раздумьях. — Что же она могла тут искать? Разве есть хоть что-то, что мы могли бы скрыть?— осторожно начала калфа, мысленно негодуя. Они и так жили в глуши и были сосланы. Что ещё нужно? Вопрос повис в воздухе. Он был риторическим и в ответе не нуждался. Махидевран медленно выдохнула, сама не понимала что можно ещё сделать, чтобы усугубить их положение. — Позови Шехзаде.— служанка замерла. — Госпожа… он занят.— отозвалась Ахсен-хатун.— Он сейчас с Шехзаде Мехметом. Махидевран кивнула с одобрением, после чего Ахсен отпустили.       Фидан опустилась рядом со своей Госпожой, теперь они остались одни и могли обсудить все то, что наболело у Махидевран-султан. — Он рад был её видеть, не так ли?— отозвалась Махидевран, беря чашку в руки. — Да, Госпожа. Чтобы там ни было в прошлом, Шехзаде был рад видеть Михримах-султан.— Фидан кивнула в знак заверения, припоминая все что видела сама. — Он всегда рад видеть родных. Даже если эти родные готовят ему нож в спину.— фыркнула султанша. — И именно это… делает его уязвимым. Служанка не ответила. Она не первый год в этом дворце и рядом с Шехзаде. Она полностью разделяла мнение своей Госпожи. — Следи за тем, кто приходит и уходит, Фидан. И особенно за теми, кто ничего не говорит.— в глазах Госпожи мелькнуло что-то грозное, что-то не доброе. Но Фидан-калфа лишь кивнула. — Да, госпожа.— она и так выполняла эту миссию, поэтому не нуждалась в наставлении.       Дождь продолжал стучать по окнам, напоминая о том, что пришла осень и ждать тепла не придется. Покои были погружены в полумрак. Свечи горели ровно, не дрожа, будто даже воздух здесь не смел двигаться без разрешения. Дерья сидела у камина и лениво поглядывала на огонь. Тепло окутывало её, единственную во всем дворце. С тех пор, как стало известно, что она в положении, то с нее буквально сдували пылинки. Но отношения с мужем не выровнялись. Напротив – стали холоднее. Мустафа не испытывал былой любви к жене, не пытался зажечь искру. — Твоя беременность – это чистая случайность.— холодно отозвался он, когда ему сообщили радостное событие. Сама Дерья не спешила его ставить в известность, он узнал от слуг.— В тот вечер все произошло … — Тоже случайно.— она перебила его, не выражая эмоций. Шехзаде нахмурился, желая прояснить ситуацию. — Ты сама пришла ко мне. Стоило только узнать, что мне хотят отправить наложницу, как ты явилась.— это было очень забавным стечением обстоятельств, уж точно не случайность. — И поэтому ребенка вынашиваю я, а не другая.— вновь без эмоций произнесла султанша. — В прошлый раз ты едва душу шайтану не продала, чтобы стать матерью. А в этот раз?— Шехзаде лучше других помнил как долго жена не могла забеременеть, вторая беременность наступила быстро. Это настораживало. — Шехзаде меня в чем-то подозревает?— Дерья выгнула бровь в вопросе, будучи готовой обороняться. Мустафа устало покачал головой. — Я все еще доверяю тебе.— негромко произнес он. — И только? — И только. Дерья усмехнулась, делая шаг вперед. Расстояние сократилось, но не намного. — Влечение ко мне тоже есть. Можете его не признавать, но это так.— султанша вновь усмехнулась. — Я не ставлю влечение выше доверия.— слегка раздраженно ответил ей Мустафа. Она снова пытается все вывернуть в свою пользу.       Любовь между ними погасла, однако беременность и рождение сына должны были укрепить положение во дворце. Не взирая на всё попытки Махидевран отправить к сыну наложницу, он не принимал девушек. Максимум наложницу ждал какой-нибудь приятный разговор, но не больше. И это утомляло мать наследника, которая потеряла всякую связь с невесткой и наблюдала за тем, как гаснет её единственный сын. И теперь было бы хорошо, чтобы у Мустафы появился интерес хоть к кому-то. Но ничего не выходило, он был слепо верен своим клятвам и жене.       Ночь была тихой, дождь почти стих, но запах сырой травы и мокрого камня остался. Он заполнил собой не только двор внутри, но и будто бы весь город. Небо все равно было пасмурным, даже ночью, когда темно и ничего не видно, тяжелые тучи все равно висели над Стамбулом. Дворец на ипподроме медленно погружался в вечернюю тишину — ту самую, в которой каждый звук кажется лишним. Мерджан тихо прикрыл дверь на балкон, чтобы ненароком не пропустить холодный воздух в спальню. После теплой постели ему казалось, что на улице ужасно холодно. Он поежился, поплотнее укутываясь в верхнюю одежду. Странное ощущение глозжило его изнутри. Он бросил взгляд во двор: ничего не изменилось с утра, ещё несколько часов назад он стоял под навесом, там, где ещё недавно говорил с Османом, а сейчас смотрел на тёмный, размокший двор, будто пытался увидеть в нём нечто большее, чем просто грязь и воду. Но видел он не двор дворца, а Бурсу. Грязные улочки после дождя, такие же, как здесь; дом, в котором всегда было тесно; старший брат, который рано стал говорить за отца; две сестры, за которыми нужно было следить, пока взрослые работали – и день, когда его забрали.       Он помнил это слишком ясно. Начало тридцатых годов только вступало в силу, правил Селим Первый. Ему не было и десяти, когда он покинул отчий дом. Их вывели во двор ещё до рассвета — босыми, чтобы никто не забывал, откуда он пришёл. Камень под ногами был холодным, влажным от ночного воздуха. Мальчики стояли в ряд, не шевелясь, не переглядываясь. Он тогда впервые понял: страх — это тоже дисциплина. Его осматривали молча, чужие руки поднимали подбородок, проверяли плечи, спину, зубы. Задавали вопросы – простые, но с ловушкой. Он не знал правильных ответов, но понял, как нужно отвечать. Правильный ответ обеспечил ему будущее. Так он попал в Эндерун.       Утренние омовения в ледяной воде, от которой сводило пальцы так, что он не мог их разогнуть. Тяжёлые, влажные ткани на плечах, запах масла и сырого дерева в залах, где их учили стоять часами, не меняя положения. Если наказания, то не за ошибки, а за лишнее: за взгляд дольше, чем нужно; за шаг быстрее, чем дозволено; за голос, в котором есть что-то кроме подчинения. Там его научили главному – не чувствовать лишнего. Он научился так, что перестал замечать, как это происходит. Чувств больше не было.       Когда его отправили во дворец Шах-султан, ему было восемнадцать. Тот день он тоже помнил. Солнце стояло высоко, и двор казался почти светлым — редкое ощущение для человека, привыкшего к затворничеству и тени. Люди говорили громче обычного, двигались быстрее. До приезда жены Лютфи-паши оставались считанные часы. Все изменилось, как только хозяева возвращались домой: все затихали. Мерджан увидел сестру, тогда ещё Шехзаде Сулеймана, не сразу. Сначала — шелест ткани, потом — тень. И только потом — голос. Он не поднимал взгляд, потому что знал, что не должен. Но именно в этот момент понял: он будет служить ей. И эта служба стала смыслом жизни, поскольку рабы только и находят успокоения своей души в служении.       Годы стерлись, остались только детали. И их он тоже помнил, хоть и предпочитал не ворошить. Он однажды задержался на шаг дольше — и она заметила. Тогда Мерджан впервые услышал своё имя из её уст — без раздражения, без требований. Тогда он понял, что его присутствие учтено. И тогда этого было достаточно. Он стал частью её двора. Не фигурой – функцией. И это было правильно. Он был отправлен сюда, чтобы служить и он выполняет свой долг.       Когда султанши не стало в столице, он не спросил — почему. Во-первых, все прекрасно знал, во-вторых, не имел права. Она ушла, а он остался, потому что верность не требует присутствия. Он был оставлен, чтобы защищать падишаха, но нуждался ли повелитель в нем? Вряд ли. Но Мерджан нуждался в том, чтобы служить, исполнять свой долг. И его оставили, как ненужную вещь. Мерджан провёл рукой по мокрой плитке балконного ограждения, холод прошёл через пальцы. Он поднял глаза к дождливому небу. После того как его оставили жизнь кончилась. Но потом была другая жизнь. Другая султанша. Та, которая оказалась рядом.       Джихан-султан. Младшая дочь падишаха, несносная и амбициозная девчонка, которая идет напролом. Когда он только прибыл в Топкапы с Эсмахан-султан, то знал лишь то, что младшая из дочерей Сулеймана – несчастный ребенок, лишенный матери и женского тепла. Госпожа, живущая в опасении за свою жизнь, пока рядом Хюррем-султан. Бедная и тихая девочка, которая пряталась в темные платья и избегала дворцовых интриг. А потом что-то изменилось, что-то пошло не так, не по плану. И из тихой девочки выросла амбициозная и слепая до власти Госпожа. Расчетливая, опасная и вредная. Но даже за этим фасадом оставалась все та же девочка, чья боль и одиночество продолжали жить вместе с ней. Она отбирала у своих обидчиков то, что им было дорого. Мерджан был уверен, что он тоже её обидел, раз она отобрала у него возможность служить. Эта женщина дала ему свободу, вымолила её у своего отца, как и свадьбу с ним. И ради чего? Мерджан искренне не понимал.       Он не выбирал её. Но именно рядом с ней он впервые понял, что не всё в жизни подчиняется приказу. Не в случае с этой Госпожой, которая может пойти наперекор всем приказам. Он не помнил всех слов – помнил прикосновения. Первый раз, когда она оказалась слишком близко, не как султанша, не как госпожа, а как человек. Мерджан тогда замер. Не потому, что не знал, что делать, потому что не знал, что можно. Её руки были тёплыми, слишком тёплыми для того мира, в котором он жил. Он привык к холоду и дистанции, к пустоте между людьми, к приказам м повиновениям. А здесь этого не было. И тогда, будучи уставшим от всех переломов внутри себя и вокруг, он не отстранился. И именно это стало началом.       Время пробежало и совсем неважно кто и когда сделал первый шаг, хотя Мерджан знал, что инициатором их союза была жена. Воспоминания сохранила кожа и даже сейчас, по истечению времени, он помнил, что ощущалось все неправильно. И вместе с тем – единственно возможным. Он закрыл глаза, на мгновение, чтобы не спугнуть то хрупкое тепло, что образовалось между ними. Первый поцелуй неуверенный и сдержанный. Почти осторожный. Как будто любое лишнее движение могло разрушить то, чего ещё не существовало. Он не должен был чувствовать, его этому учили всю жизнь, но он почувствовал. И это оказалось сложнее любого приказа. Казалось, что от этого всего становится тяжело дышать. Он начал бояться своих чувств, таких чуждых для него. Он корил себя за лишний открытый взгляд, за неловкое касание или слишком крепкие объятия.       Когда ему впервые дали ребёнка, тогда Мерджан точно забыл как дышать. Мурад. Слишком маленький, слишком лёгкий. Он держал его так, будто боялся сломать. Он никогда раньше не держал ничего настолько… живого. Ребёнок не плакал, только смотрел. И в этом взгляде не было ни страха, ни ожидания – только доверие. И оно было ничем не заслуженное. Именно тогда Мерджан не понял, что делать с этим. С врагом можно сражаться, приказ можно выполнить. А это? Он лишь сжал руки сильнее, будто боялся уронить, но не ребёнка — себя. Он помнил, как сын подрос, как впервые потянулся к нему, а не к матери. Как сказал слово, которое он не ожидал услышать. И в этот момент зять султана снова оказался без ответа. Он не умел быть отцом, но ребёнок этого не знал и не требовал. Потом были другие дети. Их крики, ночи без сна, шаги за дверью. Смех, который раздавался в коридорах, несмотря ни на что. Жизнь. Та, которую он не выбирал, но та, которую он принял.       Он медленно выдохнул и понял: именно это и стало его слабостью. Не двор, не служение. Они. Его дети, его дом, его жена – все это его до последнего вздоха и до последней капли. И потому поездка в Крым так нежеланна и мучительна. Одному аллаху известно, что будет в его отсутствие: слухи останутся слухами или произойдет что-то трагичное? Зять султана слишком хорошо знал двор и его порядки, интриги и то, что за ними стоит. Он знал, как это заканчивается. И впервые за всю жизнь он не мог этому подчиниться спокойно. Потому что теперь было что терять.       Он прожил жизнь, называя это верностью. Слово было простым, почти удобным — им не задают вопросов, им объясняют всё. Молчание, подчинение, кровь. Он знал, о чём говорит. Он видел, как человек ломается не от удара — от ожидания следующего. Стоял рядом, слушал, как голос становится тише, как дыхание сбивается, как в глазах появляется пустота. И не испытывал ничего, кроме понимания, что это должно быть доведено до конца. Он убивал — не в ярости, не в страхе, а спокойно и четко. Как исполняют приказ, в котором нет места сомнению. И никогда не спрашивал – почему? В этом не было нужды. Верность избавляет от выбора. Пока ты верен — ты не решаешь, правильно ли это; не думаешь, можно ли иначе; не позволяешь себе остановиться. Ты просто исполняешь. Он привык к этому так, что перестал замечать, где заканчивается приказ и начинается он сам. Это было удобно, надежно, почти безопасно. Пока мир оставался прежним. Он помнил, как легко было раньше, когда достаточно было одного взгляда, одного слова, чтобы понять, что делать. Когда всё имело форму — чёткую, выверенную, не требующую усилия. Когда рядом была та, ради которой не возникало ни единого сомнения. Тогда верность была опорой, а не тяжестью. Теперь она стала чем-то другим. Потому что он тоже стал другим. Больше не раб, не слуга.       Мерджан шумно выдохнул. Холод пробрался под кожу, медленно, как всё в его жизни. Он не отводил взгляда с неба. Он привык выдерживать, привык не двигаться, когда внутри что-то меняется. "Цена… Это слово звучало иначе."– про себя отметил он.—"Не как угроза, как итог. Верность не забирает сразу. Она не требует жертвы в один момент. Она берёт постепенно. Сначала — право сомневаться. Потом — право говорить. Потом — возможность уйти. И однажды ты понимаешь, что не можешь остановиться. Не потому, что не хочешь. Потому что не умеешь." Он мог уйти. Тогда, когда всё изменилось. Когда служение перестало иметь прежний смысл. Когда можно было отступить, затеряться, начать иначе. Никто бы не остановил, никто бы не спросил. Но он остался. Не из страха и не из долга. Из привычки быть тем, кем он стал. Он медленно выдохнул, ощущая как редкие порывы ветра бьют по щекам.       Теперь всё повторялось. Другими словами, другими людьми, но с тем же исходом. Он видел это слишком ясно. Слышал в чужих голосах то, что когда-то слышал сам. Знал, как заканчиваются такие разговоры, он знал, что будет дальше. И впервые за долгие годы это знание не приносило спокойствия. Потому что теперь было что терять. Не положение, не службу, не имя. Людей. Тепло, к которому он привык, от которого уже не мог отказаться. Руки, которые однажды оказались ближе, чем позволено. Детский голос, который звучал не как приказ, а как доверие. Взгляд, в котором не было страха. Он сжал пальцы сильнее и понял – 🫡 именно это и стало его слабостью. Верность не спасает, она не защищает. Она лишь делает тебя частью того, что происходит. И не даёт выйти, когда ты уже понимаешь, чем всё закончится. Мерджан знал, понимал, видел. И всё равно ничего не мог изменить. Не потому, что не хотел, а потому что не мог перестать быть верным. Мерджан поднял взгляд. На небе все ещё было темно, рассвет все дальше от утренних часов. Дождь стих, но воздух оставался тяжёлым, словно сам дворец задержал дыхание. Влага стекала, смывая следы быстрее, чем их успевали оставить. «Цена верности… — мысли вновь отразились в его разуме,— В том, что однажды ты остаёшься верен даже тому, что считаешь неправильным. Потому что иначе уже не умеешь.»       Вещи он собирал сам. Не из-за того что не доверял слугам или их не хватало. Это был свой особенный ритуал, который Мерджан сохранил для себя. У него было не так уж много личных вещей, чтобы не справиться одному, поэтому он управился быстро. Время позволяло ему ненадолго заснуть, поэтому он тихо отправился обратно, перебирая в голове список того, что должен был взять. В спальне уже не горели свечи, воздух был теплый и выпускать его не стоило. Он осторожно забрался под одеяло, откуда ушел часами ранее. Его утомили больше мысли, чем сборы, поэтому он с большим удовольствием лег обратно, притягивая к себе жену. Утром она непременно будет суетиться и вновь всплакнет, а потом обязательно всучит ему что-то символичное - перстень или блокнот, который должен быть рядом с ним. Мерджан лишь улыбнулся этой мысли, он даже научился принимать её знаки внимания, хоть и делал это с некоторым трудом. Но он уже много лет был уверен в том, что сделал правильный выбор, а потому хранил верность. Сколько раз была возможность отвлечься, отойти от быта и сложностей. Он лично знал пашей, которые приходили к другим женщинам за расслаблением и тишиной, когда дома их ждали дети и жены. Он знал таких, не одобрял их похождений, но и не осуждал.       Когда-то он был свидетелем интрижки своего бывшего Господина, слышал про громкую измену Ибрагима-паши, замечал многих чиновников у ворот борделей или сомнительных кварталов. Но сам никогда не думал об измене, даже когда женитьба казалась тягостью. Он прекрасно понимал, что не сможет, потому что это против его принципов. И сколько бы женщин не было рядом, он не видел никакого смысла в заигрывании с ним. Впрочем, рядом с ним, с тех пор, как он стал пашой, женщин особо и не было, не считая семьи, а заигрывать он едва ли научился с женой. Если раньше, когда он был просто слугой, на него едва ли кто-то мог обратить внимание, то теперь, как бы иронично ни звучало, он ощущал липкие взгляды женщин. Именно липкие и грязные, потому что часто в высокопоставленном обществе, пусть и таком набожном, царит хаос и разврат. Многие считали, что Мерджан не так глуп, как предыдущие зятья Сулеймана, он не наступит на грабли Ибрагима-паши, умрет, но останется верен жене, поскольку ему дорога жизнь. Другие видели в их отношениях безоговорочную верность, подобной той, которую воспевают про лебедей. И как бы то ни было, а у их верности была невероятно высокая цена. Про них ходили разные слухи, особенно по началу совместной жизни, но уже очень долго Стамбул знал их пару как крепкую и надежную.       Утро подбиралось осторожно, будто бы хотело дать ещё немного времени, перед тем, как Стамбул начнет пробуждаться. Тихое дыхание супруги умиротворяло, Мерджан желал запомнить каждую секунду рядом. Он хоть и обещал себе, что вернется как можно скорее, все равно ощущал тоску. Уже сейчас, хоть он и не покинул своего дома. Он вдруг ощутил слишком явные телодвижения. Джихан проснулась, но явно не по своей воле. Он осторожно привстал, протягивая ей стакан с отаром. — Ты выглядишь взволнованной.— тихо произнес он, притягивая супругу к себе. — Дурной сон.— отозвалась она. Он не просил делиться, султанша заговорила сама, тихо и отстраненно: — Как будто бы я шла по лесу, а потом вышла к поляне. Там стоял … гроб. И там был Мустафа. А потом приехала Махидевран-султан, Мехмет, Яхья-бей… и все были в черном. А я не верила, что он мертв, я хотела его разбудить.       Мерджан шумно выдохнул, оставляя на макушке жены поцелуй. Он гладил её по плечам, прижимая к себе плотнее. Сон был жуткий, в свете последних событий – правдоподобный. И это пугало. — Всего лишь сон, милая. Говорят, что если снится смерть кого-то, то он будет долго жить.— паша не помнил от кого слышал это странное и глупое толкование, сам он в сны не верил, но сейчас был готов на что угодно, лишь бы успокоить Джихан, которая может придать сну слишком большое значение. Особенно после их вечернего разговора, особенно после всего что он слышал от приближенных. — Шехзаде верен династии. Вряд ли смерть будет его ценой за это.— тихо отозвался Мерджан, надеясь, что супруга уснула обратно, не расслышав его слов.