Little dark age

« В любом случае перемены наступят. Они могут быть кровавыми, или они могут быть прекрасными. Зависит от нас самих.»

       Человек не сможет открыть новые океаны, пока не наберётся смелости потерять из виду берег. Перемены могут быть прекрасными, а могут быть пугающими. В любом случае благодаря им человечество учится чему‑то новому и растёт, движется вперед и открывает что-то новое. Всем великим переменам предшествует хаос, а иногда, разбив хорошее, можно сложить что‑то лучшее. Перемены - двигатель прогресса и главный враг деградации. Благодаря им можно как взлететь, так и упасть, но в обоих случаях обрести опыт.        Весна с первых дней оказалась тёплой и приветливой. Нельзя было на благодарить это время года за то, что оно вдыхало новую жизнь во все, что встречалось на её пути. С приходом весны менялся не только уклад жизни в природе, но и в жизни людей. Чем ближе был поход, тем явнее ощущалось волнение внутри дворца. Неизвестность витала в воздухе, тем самым подогревая разного рода мысли в головах людей. — Шехзаде Селим прибыл во дворец,— фраза звучала так просто, будто бы в этом не было никакой новизны. На слова своей служанки Гюльфем даже не шелохнулась, продолжая вышивать. Зрение её подводило, поскольку она давно не была юной, поэтому все чаще её худощавая фигура мелькала у окон, желая подобраться к источнику света. — Хюррем-султан это очень обрадует,— она отозвалась весьма меланхолично, переводя взгляд с вышивки на ковер,— Обед сегодня будет раньше. С тех пор как Гюльфем жила вне дворца, её жизнь сильно изменилась. Некогда она старалась найти утешение в чужих детях, давая им свое внимание и поддержку. Более она не носила статуса наложницы, но это её очень радовало. Будто бы невероятный груз пал с её плеч и позволил свободно вздохнуть. Она не была тем человеком, который рвался до власти, более того, свое шаткое положение в Топкапы она понимала лучше остальных. Теперь же все изменилось, у неё был её дом, её спальня, её личная служанка, а самое главное – её семья. Маленькая, но такая дорогая. Гюльфем благодарила всевышнего за то, что он позволил таким важным переменам случиться в её жизни и осчастливить до конца отмеренных дней. Никакие сокровища мира не были способны заставить её так сиять, как та жизнь, которая началась с её выхода замуж.        Тема замужества невольно мелькала все чаще и чаще. Либо весна так воздействовала на людей, либо что-то действительно управляло народом так, что очень многие поговаривали о свадьбе. Исключением не стала Михримах. Разочарованная в Персидском Шехзаде, Госпожа Луны и Солнца настаивала на своем, считая, что замуж она выйдет только за того, кого выберет сама. И пусть её женихом будет кто-то иной, не Алкас, но это будет её выбор. Хюррем лишь незаметно закатывала глаза на слова дочери. Казалось бы, чем бы дитя не тешилось, но иной раз Михримах не знала границ. Чего стоила её выходка с Фатьмой-султан. Если бы не вмешательство Рустема, то все закончилось бы очень плачевно, однако и с его помощью все было не так радужно для Михримах. Она будто бы впала в немилость у судьбы, получая разного рода неудачи на своем жизненном пути.        Свой план Госпожа двух небесных тел вынашивала приличное время. Ей стало известно о встречах тетушки и несостоявшегося ухажера, которые те считали тайными. Михримах сочла очень правильным поступком опозорить султаншу, да так, чтобы весь Стамбул знал, что великородная Госпожа встречается с беглым Шехзаде, который исповедует ислам иного толка. А что могут делать два взрослых человека в темной комнате? Впрочем, какая разница, когда слухи о прелюбодеянии куда интереснее, чем то, чем они занимаются на самом деле. Более того, зная нрав Фатьмы-султан мало кто удивится, что эта Госпожа пошла на подобное. Она никогда не славилась как правильная и дисциплинированная. Более того, она неоднократно подтрунивала своих племянниц насчет того, что жизнь в законном браке может оказаться скучной и однообразной. Её коварная улыбка и яркие глаза тут же сверкали в сторону самой многодетной из всех племянниц, которая всегда сводила на нет любые обсуждения своей личной жизни, тогда Фатьма слегка понижала голос: — Конечно, не у всех она однообразна. У кого-то эта искра остаётся на очень долгие годы. После подобного изречения она заливисто смеялась, искренне не желая ставить кого-то в неловкое положение, однако Джихан никогда не была в восторге, когда пытались залезть к ней под одеяло вот в таком смысле.       Фатьма была той, кто любил обсуждать мужчин, женщин, их слабые и сильные стороны. Ей доставляло невероятное удовольствие быть в центре таких дискуссий. Из всех сестер она была самой открытой и откровенной, не боялась узнавать что-то новое для себя, как она считала. И отсюда же вышел её девиз по жизни, что жить нужно в удовольствие. А в чем это удовольствие заключается – это уже выбирает каждый пол себя. Фатьма не опасалась того, что её смелость могут растолковать как-то уж совсем неправильно и слишком дерзко.       Однако теперь, когда она впервые в жизни не была столь легкомысленна с мужчиной, её поймали на месте преступления и отвертеться от грязного обвинения было не просто. Михримах сочла, что позор Госпожи будет так велик и ужасен, что больше никто на неё не посмотрит, как на женщину, что каждый житель столицы будет знать и помнить её как грешницу-блудницу, не знающую меру в мужчинах. И все бы ничего, если бы про это не узнала Хюррем-султан и её приближенный. Именно Рустем очень ловко и хитро обогнал кадия, за которым отправились очевидцы. И именно он выдвинул невероятные условия, которые пришлись по душе персу. — Вы женитесь на Фатьме-султан. Только так можно избежать позора, более того, подумайте о привилегиях, которые у Вас будут, как у зятя султана Сулеймана,— скрипучий голос Великого Визиря заставил Фатьму поёжиться. Она волком смотрела на своего «спасителя», с ужасом осознавая, что её выдают замуж. — Что ты несешь?! Какие ещё привилегии?!— она чудом держала себя в руках, хоть и желала бы толкнуть Рустема, чтобы тот опомнился. Замужество не входило в её планы, хоть Госпожа и ощущала нечто теплое по отношению к Алкасу Мирзе. Но ей совсем не нравилось то, как Рустем говорил об их союзе и что обещал. — Не кричите, Госпожа, иначе тихо и незаметно ни Вам, ни нашему гостью не удастся выйти из этой ловушки,— паша отозвался с лицемерной слабой улыбкой. Он склонил голову, давая некоторое время на раздумья, хотя чего тут думать, когда такая западня. Главным условием со стороны Рустема было то, что повелитель ничего не должен знать. Оба пленника ситуации это поддерживали, однако Фатьма-султан не была в восторге от этой идеи лишь потому, что боялась отказа со стороны падишаха. Поэтому как только её доставили в Топкапы, она сама пошла к именитому брату, понимая, что Мирза не подберет нужных слов, растеряется и весь план пойдет коту под хвост. В конце концов, этот дворец уже знал султаншу, которая выпросили себе замужество и по сей день была в браке с тем самым человеком. Фатьма была уверена, что удача на её стороне, она повторит успех и добьется даже большего. У неё не было проблем с самооценкой, а от того ни одна проблема не казалась ей масштабной.        Михримах, которая желала мести и хаоса, сама оказалась в дурном положении. На неё рычала мать за то, что Госпожа Луны и Солнца не посоветовалась с ней и вздумала опозорить тетку. По мнению Хасеки, тень позора ляжет на повелителя, тот будет зол, будет нервничать и неизвестно что произойдет потом. Над неудавшейся попыткой выставить султаншу в дурном свете посмеивался Рустем, который в одно мгновение женил двух врагов своей непутевой жены и остался в выигрышном положении. Состояние было отвратительным, Михримах ощущала свою неудачу острее, чем обычно. Она никак не могла ожидать, что вызволять из её ловушки Фатьму кинется собственная мать, которая обещала мести и боли. В голове не укладывалось то, что теперь все точно кончено: Алкас женится на лучезарной Фатьме, а если поход будет успешным, то увезут её в Персию, где у султанши будет новый и невероятно высокий титул.        Свадьба была отложена до окончания похода. В этом была своя логика: средств на торжество просто не было, все ушло на подготовку войск. Более того, отдавать сестру в жены беглого Шехзаде не так поэтично, как вручить её монарху-победителю. Но все это были лишь мысли, на деле ничего ещё не было ни готово, ни стратегически обдуманно. Хотя, львиную долю поддержки будущий брак получил от Великого визиря, последнее слово было за повелителем, а он сомневался. Впрочем, сомнения были не на пустом месте, не хотелось упасть в грязь лицом на международной арене. Османская империя была одной из сильнейших держав, чем невозможно было не гордиться. Однако за все промахи народ винил Хюррем, которая, по слухам, уж очень сильно влияет на государя.        Сменяя друг друга, дни буквально летели вперед. Ушедший во главе своего войска, Сулейман оставил столицу за Селимом, тем самым всучив Хюррем безграничную власть. Явившейся Шехзаде тут же оценил положение дел и принялся приглядываться к тем, кто был оставлен ему в помощь. Однако сам Селим прекрасно понимал, что всё его окружение – это те, кто за каждый его промах обязательно доложат отцу. На некоторое время Соколлу-паша был приставлен Селиму в качестве Великого визиря, однако обязанности с ним делил никто иной, как Мерджан. Велено было фиксировать все нюансы, а ещё необходим был объективный взгляд, поэтому выбор пал на этих двоих: один управлял во дворце, второй в городе - каждый знал назначенное место, как свои пять пальцев. Селим принял такой исход, хоть и понимал, что ни один, ни второй из его «помощников» не станет ему действительно помогать, если случится нечто неожиданное и выходящее из под контроля.        Если Соколлу-паша не мог разделить радости от назначения с кем-то, то Мерджан весьма долго собирался с мыслями, дабы осознать все прелести его нового положения. Ему не то чтобы не нравилось то, что на него свалилось, скорее он просто был не в восторге от того, что придется конкурировать в большом количестве с теми, кого он едва знал и кого считали ставленниками Хасеки-султан. А ещё не очень нравилась перспектива того, что придется задерживаться в Топкапы. Он был морально не готов к тому, что за ним может увязаться семья, а этого очень не хотелось бы. В голову часто лезли разного рода мысли, однако в какой-то момент Мерджан поймал себя на том, что он не хотел бы возвращения в Топкапы из-за того, что у его семьи, большой и дружной, могут забрать Ханым. Эта мысль возникла спонтанно и так неожиданно (даже для него самого), из-за чего Мерджан не заметил, как вернулся домой. Он впервые испытал страх за то, что в отсутствие повелителя, Хюррем попробует отобрать то единственное напоминание о любимом сыне, которое бегало по саду во дворце на ипподроме. Вспоминая то, какой Ханым была в первые годы своей жизни, на мужском лице отобразилась явная улыбка, которую зять падишаха не намеревался скрывать. Это была чудесная кроха с большими глазами, полных интереса, и золотистыми кудрями по плечи. Его умиляло то, как она бегала за Джихан, опасаясь, что та исчезнет. И он даже не мог представить, что втиснутая ему в жены дочь Сулеймана способна дать столько любви и заботы чужому ребенку.        Во дворце на ипподроме постоянно были звуки, чаще детские голоса или смех. Настолько это было привычно для данного дворца, что трудно было вообразить, что когда-то это место было пустым и холодным. В дверях главу семьи привычно встретила старшая слуга, отчитываясь о том, что произошло, к счастью, ничего страшного. — Ханна сказала, что близнецам скучно, срывают уроки старших,— это позабавило Мерджана, он даже представил, как двое его младших детей умудряются сорвать уроки старшим. — Всё верно, эти двое выросли слишком стремительно, сидеть на одном месте – это не их,— Джихан согласно кивнула, откладывая книгу в сторону. Спальня встретила привычным запахом эфедры, который впитался абсолютно во все, не давая возможности другим запахам перебить себя. Это был запах этого закрытого и сокровенного места, куда не могли войти чужие люди. — Ханым забиралась на деревья и пряталась в камышах. Думаю, после такого нас мало чем можно удивить,— усмехнувшись, он прошелся до окна, вспоминая старшую дочь в её самые юные годы,— Я привез шелковицу. Самый первый урожай. Будешь? Вместо ответа ему кивнули, озаряя комнату улыбкой поярче свечей и звезд вместе взятых. Любовь к этой ягоде была у Разие, но ещё раньше её привозили для жены, которая употребляла её слишком много, особенно во время второй беременности. Симпатия к ягоде никуда не ушла, поэтому время от времени она появлялась на столе, радуя хозяйку дворца.        Годы, которые промчались мимо, заставали врасплох, вторгаясь воспоминаниями в мысли. Поглядывая на детей, Мерджан поражался, как быстро они выросли. Мурад, которого нянчил весь дворец, уже не нуждался в том, чтобы его куда-то провожали или следили за ним, а Ханым все чаще сама выбирала то, что надеть, а не полагалась на выбор матери. Даже только родившееся близнецы уже активно ползали и предпринимали попытки ходить, а вечно капризная Мелике должна была вот-вот начать свои занятия с учителями. — Они выросли так быстро,— с некой тоской по былому времени, когда дети были малы и нуждались в большем количестве заботы, отозвалась их общая мать, глядя на то, как детвора бегает по саду. Темнело позже, но воздух к вечеру становился холодным, однако упускать хорошую погоду совсем не хотелось и дети гуляли о самых поздних часов. — Время не стоит на месте, с учетом того, что детей теперь больше, нас ждут перемены. Мелике ведь начнёт учебу,— Мерджан осторожно коснулся губами женского лба, обнимая супругу за плечи. Весна ещё никогда так не радовала его, как сейчас. Пусть на него упали новые обязанности, он был рад, что наступило теплое время года, которое отгонит сырость и холод. Но было и то, что ему не хотелось бы знать и выполнять этой весной. Мерджан ощущал необходимость в том, чтобы озвучить некоторые изменения в своей работе, но не знал как сделать это так, чтобы это не навредило их семье. Джихан отличалась от женщин тем, что слишком сильно желала сунуть свой нос в дела государства, чем могла напоминать Хюррем. Не самое лучшее сравнение, но все же оно было довольно явным. Мысли нагнетали и сам Мерджан не был готов к своему признанию, поскольку ему все ещё было тяжело осознать тот груз, который на него спихнули. — Пока повелителя не будет, мне вверено важное дело, я могу задерживаться и возвращаться поздно,— собраться с мыслями довелось лишь к утру. Завтрак подходил к концу, дети давно исчезли из-за стола, а слуги были отпущены. Ему хотелось поговорить один на один и расставить все точки, дабы не получилось чего-то нехорошего,— Повелитель разделил обязанности Великого визиря между мной и Соколлу Мехметом-пашой. Слова заметно ободрили женское лицо, глаза загорелись и Джихан буквально отошла от своего длительного сна, готовясь к своему звездному часу. — Я не хочу лгать тебе, потому говорю все сейчас. Пожалуйста, не пытайся влезть во все то, что теперь будет моей работой,— ему меньше всего хотелось бы подобного. Ругань на этой почве будет неизбежной,— Ты сдала здоровьем. Мы едва пережили зиму, что будет дальше неизвестно. Я прошу тебя, как никогда прежде, пожалуйста, будь с детьми и не лезь в дела, которые будут вершится. Все сказанное очень явно отобразилось на лице, Джихан не хотела слышать подобное. Более того, в её голове возникло столько мыслей касательно того, что можно сделать, дабы привлечь Мустафу, обелить его в глазах государя. Но всё это было лишь мыслями, которым не суждено сбыться, судя по настрою мужа. — Но на тебе ведь такое обязанности, кто подумает усомниться в том, кого поставил сам падишах?— вопрос звучал так наивно, что Мерджан невольно усмехнулся, поражаясь такой легкомысленности, в хорошем смысле слова. — Я делю обязанности с другим человеком. И он может усомниться и переиграть все не в мою пользу,—Мехмет-паша открыто не выражал своей лояльности к Хюррем, однако не было сомнений, что он придерживается её взглядов. В этом не было никаких других мыслей, поэтому Мерджан желал оградить супругу от своих дел.        Селим, как принято было считать, должен был провалить тот урок, который ему преподнесла жизнь. Став регентом, он был окружен со всех сторон людьми своего отца. В Шехзаде развивалась паранойя, якобы за ним идет слежка со всех сторон, что вполне логично. Внешне он оставался невозмутим, но внутри бушевала самая настоящая буря. Селим боялся оступиться, ведь только этого от него и ждут. Нурбану старалась поддержать своего Шехзаде, но выходило это не очень, поскольку молодой человек замыкался в себе и даже не желал её видеть. — Как Селим? Он уделяет время детям?— Хюррем с заботой во взгляде передает внука его няне. — Сейчас Шехзаде очень занят. Ему … не до нас,— смущённо отозвалась девушка. Она старалась подчеркнуть занятость своего мужчины, ведь регенту государства действительно может быть не до семьи. Нурбану это понимала, но в силу своего возраста желала видеть Селима чаще около себя. Он был ей необходим как воздух, а его всё не бывало в её покоях по вечерам. — Ты ведь понимаешь, что так будет и дальше? Если Селим станет главой государства он всегда будет ставить рабочие вопросы на первое место, Нурбану,— свекрови не понравилось то, как отреагировала наложница сына на его же занятость. Она тут же отчитала венецианку, хмуро оглядывая все её окружение.        Перемены в поведении Селима настораживали. Нурбану опасалась, что здесь, в столице, Селим найдет себе девушку для развлечений, которая переманит все внимание на себя. Он не подпускал к себе, старался держать дистанцию и это, само собой, задевало султаншу. Равнодушие со стороны человека, которого любишь – всегда задевает и ранит. Когда чувства слишком сильны, а образ романтизирован, то очень трудно развидеть в поступках что-то дурное. Этери, служившая во дворце на ипподроме, все чаще старалась исчезать в город, нежели заниматься делами в доме. Мурад, к которому она изначально была приставлена, как няня, давно вырос и ни разу не считал эту девушку своей няней. Этери больше была в подмогу Ханне, а с тех пор, как Ханна стала старшей слугой, то Этери просто выполняла её поручения, все чаще фигурируя возле султанши. Служанка частенько выходила за пределы дворца по поручению Джихан или кого-то из слуг, получая разрешение старшей слуги. Некоторым это не нравилось, но Этери-хатун пользовалась доверием семьи, которой служила, да и ни разу не задерживалась, не транжирила деньги и не нарушала правила. Поэтому она казалась свободнее, чем остальные, чем с радостью пользовалась. Сбегая из дворца девушка мчалась по делам, дабы остальное, выпрашанное у Ханны время, она могла провести в самой запретной компании, какую только можно сообразить. Мехмет-ага, который на самом деле был правой рукой Рустема-паши и в реальности именовался Махмудом, не краснея врал девушке, заливая в её уши сладкий мед. Как мало было нужно Этери, чтобы поддаться на уловки Махмуда-аги, он всего лишь упомянул её сестру, а она ковром расстелилась перед ним.       Перемена в поведении Этери начались не так давно, но она резко потеплела к тайному помощнику, когда мужчина сообщил, что вскоре он исчезнет. — Всё готовятся к походу, я не исключение. Возможно, это последняя наша встреча,— высокая и темная фигура Мехмета-Махмуда-аги настигала Этери в определенном переулке, из которого они исчезали довольно быстро и негромко вели беседы в доме, который этот мужчина выставлял, как дом своего товарища. По факту, так оно и было, дом принадлежал одному из его подчинённых на случай временного укрытия. — Значит, и тебя заберут? Неужели нет никаких способов остаться?— девушка заметно погрустнела, начав теребить край рукава. — К сожалению нет. Но я рад, что последние часы в столице я провожу с Вами,— этот мужчина был учтив и немногословен, он относился к Этери как к Госпоже: всегда на Вы, он даже опускал голову в знак почтения и приветствия; отводил взгляд, когда встречался с её, будто она не служанка, а царская особа. Девушку это не могло не цеплять, впрочем Этери и не нужно было много, ведь иных ухаживаний она не знала, да и столько внимания от мужчины никогда бы не получила, если бы не встречи с этим агой. — Мне будет… не хватать тебя,— честно, но очень тихо слетело с женских губ. Она слегка нахмурилась, её лицо стало немного бледным, а глаза потускнели. — Вам совсем не идет грусть, лучше улыбнитесь,— от него это прозвучало очень легко, но так же тихо. Этери на мгновение замерла, когда почувствовала, что до неё коснулись: Мехмет-ага слегка приподнял её подбородок, дабы видеть её взгляд. Солнечные лучи едва могли проникнуть внутрь небольшой и темной комнаты, окна забиты довольно плотно, но сквозь щели солнце все же попадало внутрь, в этих редких лучах глаза девушки, всегда темно-карие и серьезные, обретали иной оттенок, они становились теплыми, нежными и цвет их напоминал корицу, которую вот-вот добавят в теплое молоко. Можно было уловить даже едва ощутимый аромат этой специи, который исходил от девушки, потому что в недавно подаренных духах была корица.       Этери замерла, как будто ноги её стали каменными, их невозможно было сдвинуть с места, а спина выпрямилась как струна. Девушка целиком и полностью утонула во тьме глаз мужчины, который будто бы гипнотизировал её. Его глаза никогда не отдавали теплотой, эти темные омуты не знали ничего хорошего, ведь даже детство Зала Махмуда было пропитано жестокостью. Но именно в этих глазах Этери узрела какую-то нежность и заботу, поэтому невольно подалась навстречу, попавшись на уловку сторонника Рустема. Она замерла в сантиметре, но через секунду её губы, ни разу не целованный и бледные, накрыли мужские. Не было в этом действии ничего пошлого и развратного, хоть это явно и не одобрят богословы и простой народ. Но они точно об этом никому не скажут. Она попалась на его уловку, а он едва уловимо притянул её ближе, вдыхая запах дорогих духов, которые Рустем-паша желал подарить жене, но пожертвовал на благое дело. Поцелуй продлился не долго, но он явно стоил всех их встреч и всех жертв, принесенных до этого. Этери-хатун смущенно сделала шаг назад, осознавая всю неправильность, а Зал Махмуд опустил на неё тяжелый взгляд. — Об этом никому не нужно знать,— едва слышно отозвалась девушка, прикладывая пальцы к своим губам. — Об этом никто и не узнает,— заверил её он, кивая в знак согласия. Спустя мгновения она снова была поцелована, смущена и сбита с толку, а он был уверен, что теперь служанка одной из дочерей повелителя точно у него на крючке.        Поход был неизбежен, как и перемены, которые он принёс. В военном лагере или в столице империи – не было столь спокойно, как хотелось. Войнов будоражило предвкушения боя, а жителей Стамбула исход данных сражений. Свое собственное сражение затеяла Михримах-султан. Новость о женитьбе персидского Шехзаде её ужасно расстроила. Главной причиной этого было то, что свадьба должна была состояться с Фатьмой-султан, которая буквально уничтожила Михримах. Свадьба заклятого врага, которому так хотелось отомстить, но не вышло, была как кроваво-черная метка на душе Госпожи. Она так горела желанием втоптать Фатьму-султан в землю, опозорить её, запятнать репутацию, но вместо этого Михримах лишь устроила личную жизнь противной родственнице, которая порхала по дворцу, искрясь от счастья. От одного только упоминания родственницы, Михримах перекашивало от неприязни. Она просыпалась с мыслью о том, что ей необходимо отомстить, она засыпала с таким же четким помыслом. Её буквально прожигало то, что Фатьма будет счастлива, а она, дочь правящего султана, осталась в дураках. Это было несправедливо, с чем Михримах-султан мириться не собиралась. Её задетое самолюбие и гордость буквально кричали о том, что обидчик должен быть наказан.       С тех самых пор, как приближенный Рустема-паши нашел лазейку в дом недружелюбных родственников, в жизни Зала Махмуда прибавилось женщин. Это было уж очень в новинку, поскольку он никогда столько не взаимодействовал с ними. Но если торговку цветами можно было игнорировать, впрочем, как и Этери (если понадобится), то Михримах-султан вряд ли, как и тех, за кем он был обязан следить. Жена Великого визиря позвала агу очень внезапно, когда вернулась из Топкапы, тем самым наводя Махмуда на некоторые мысли. Госпожа явно что-то задумала и нужно будет разобраться с Фатьмой-султан. — Скоро Вы отправитесь в поход. Алкес Мирза будет с вами в лагере,— она говорила без эмоций, что упрощало им обоим понимание ситуации,— Он не должен вернуться из похода. Пусть погибнет в одном из сражений. — Госпожа,— он только обратился к ней, желая уточнить правильность своего понимания, но Михримах одарила слугу очень тяжелым взглядом, давая понять, что она всё очень доходчиво объяснила. — Из похода он не вернётся,— повторилась султанша, после чего исчезла, оставляя после себя этакую пищу для ума. Она подошла к делу с правильной стороны, однако Махмуду необходимо было продумать план более детально.        Оказавшийся в изгнании Шехзаде Мустафа, которому было запрещено покидать санджак, был вызволен из своего заточения. Это не отменяло того, что Мустафа все ещё был в опале, хоть и должен был присоединиться к своему отцу. Но это приглашение совсем не нравилось Махидевран, которая давно уже разочаровалась в том, кого когда-то любила. — Я была против, но кто меня слушал,— с тяжелым вздохом Махидевран опустилась на диван, отрицательно качая головой,— Мне это всё очень не нравится, Фидан. Служанка кивнула, но не произнесла ни слова. Она полностью поддерживала свою Госпожу, которой служила достаточно давно, что иногда казалось, что она служит Махидевран всю свою жизнь. — Шехзаде беспрекословно верит любому слову повелителя, Госпожа,— отозвалась служанка,— Что если это ловушка? Махидевран нахмурилась, качая головой. Только ловушки не хватало, чтобы окончательно утонуть в болотном иле, который затянет на самое глубокое дно Мустафу. Складывалось стойкое ощущение, что старший сын Сулеймана медленно, но очень верно идет к тому, чтобы быть вычеркнутым из жизни своего отца.        Пока мужчины были увлечены походом, женщины занимались планированием свадьбы. Фатьма-султан была уверена, что её свадьба будет самой невероятной. — Об этой свадьбе будут говорить все,— отозвалась женщина, самодовольно ухмыляясь. Свадьбы именитых людей всегда отличались особой пышностью, что уж гооврить о свадебных торжествах тех, кто рождён в монаршей семье. Даже самая скромная свадьба выходила в приличный бюджет, на который страна может жить год, а то и больше. —Ни у кого нет сомнений на этот счёт, Госпожа,— радушно отозвалась Мелек, но она тут же замялась, чем вызвала вопросительный взгляд своей Госпожи. Девушка стушевалась, её глаза забегали, однако она все-таки добавила: — Как бы Михримах-султан не испортила чего. Случайно или намеренно, но именно Михримах была выбрана, как помощница в столь нелёгком деле, как свадебная организация. Фатьма руководствовалась тем, что у Госпожа Луны и Солнца имеет вкус и во время похода будет скучать и маяться от безделья, так почему бы её не занять благим делом? Когда такое известие тронуло саму Михримах, то она не знала как реагировать на выходку тетки. Само упоминания персидского наследника её коробило и заставляло чувствовать себя неуютно, а тут ещё подготовка его свадьбы c другой женщиной, личность которой Михримах-султан была мало приятна. После всего, что произошло, после всех уловок против матери, Фатьма-султан была последним человеком, которого хотелось бы вообще видеть. "Держи друзей близко, а врагов ещё ближе,"— про себя думала Михримах, каждый раз, когда встречала родственницу в коридорах Топкапы или в саду. — Я именно поэтому и решила задействовать её, Мелек,— султанша покружилась вокруг своей оси, оглядывая себя в отражении,— Чтобы она была близко.        Жизнь в Топкапы значительно отличалась от провинции, что совсем немудрено: где Стамбул, а где Маниса. Селим не ощущал себя свободным, поскольку прекрасно знал о том, что за ним приглядывают не только люди отца, но и близкие люди его братьев, ведь у них уши и глаза есть везде. Один неверный шаг и можно навсегда остаться изгоем, в лучшем случае, в худшем - без головы. Гнетущее чувство преследовало Селима везде: в кровати, в саду, в бане. Он буквально ощущал липкий взгляд кого-то, кто приглядывает за ним, записывает каждый его шаг и вздох. — Это всё, что я хотел Вам сообщить, Шехзаде,— отчитываясь за все новости, Соколлу-паша учтиво склонил голову. Селим едва заметно усмехнулся, прекрасно зная о том, что этот мрачный и закрытый ото всех паша докладывает обо всём повелителю. — Это точно всё?— Селим обернулся к собеседнику, складывая руки за спиной. — Остальное Вам передаст уже Мерджан-паша, с моей стороны всё,— невозмутимо отозвался мужчина, кивая в знак заверения. Лицо Селима, бледное от природы, вновь озарила усмешка. Нервозность он тщательно скрывал, но иной раз она просачивалась сквозь его действия. Невозможно строить из себя уравновешенного и спокойного, когда в глубине души бушуют ураганы из противоречащих мыслей. — Ты очень образованный человек, Мехмет-паша. — Благодарю, Шехзаде. — Ты далеко не глупый, не хуже меня понимаешь, что образование – это половина от той головы, что мы носим на плечах. Диалог пошел в более личные темы, как показалось Соколлу. Он не стал прерывать Селима, хоть и чувствовал, что между ними завяжется очень откровенная беседа. — Ты не можешь не знать откуда Мерджан и кем был до своего назначения. Тебе ведь известно, что до своей женитьбы он занимал другие должности,— Шехзаде обошел по кругу своего собеседника, останавливаясь напротив паши, тот учтиво кивнул в знак согласия,— Я не могу доверять тем, кто идет против моей матери. — Разве паша имеет что-то против Хюррем-султан? — Мерджан? Уже нет. Больше он не слуга. Но для тебя не будет секретом, что влюбленный мужчина – раб своей женщины. Слышать это от рыжеволосого Шехзаде было очень забавно, Соколлу подавил улыбку, стараясь выглядеть максимально серьезно. — Мерджан настолько любит свою жену, что делает всё для её блага. Джихан же не скрывает своих взглядов, она никогда не любила мою мать. Да и никогда не отрицала своей верности по отношению к Мустафе,— Селима это всегда задевало, ведь он никогда не знал поддержки от Михримах. Сестра всегда носилась за покойным Мехметом, а сейчас активно поддерживала Баязида. Селим искренне завидовал тому, что Мустафа имел поддержку в лице Джихан, которая всячески выгораживала его перед отцом и всем миром. — Вы боитесь, что Мерджан-паша очернит Вас перед повелителем?— Мехмет уточняет, потому что мыслительный поток привел к тому, что Селим косвенно поделился своей обидой на семью. — Нет, паша. Это вряд ли возможно. Я хочу заручиться твоей поддержкой, ведь ты верно служишь повелителю и никогда не пытался перейти на чью-то сторону. В наших общих интересах то, чтобы падишах жил долго, иншалла, так оно и будет. Я не хочу упасть лицом в грязь перед ним, пока он в походе,— Селим слабо улыбается мужчине, осторожно добавляя: — Ведь случится так, что его кто-то сменит. А вместе с ним и тебя могут сместить. Соколлу кивает, но ему не нравится то, куда следует их разговор. Он едва заметно улыбается, приподнимая уголки губ. — Иншалла, наш падишах проживает ещё долго. Не будем загадывать, Шехзаде, но я всегда буду рад Вам помочь,— ответ более, чем устраивает Селима. Ему было важно заручиться поддержкой, ведь кто знает какие люди окружают его в Совете и во дворце.        Смена деятельности далась Мерджану тяжело. Отныне приходилось ставить на первое место, так называемые, дела государства, а потом всё остальное. Управлять столицей явно сложнее, чем дворцом. Но он был искренне рад, что мотается по городу, чем отсиживается в Топкапы. Так или иначе, а встретить на улицах Фатьму или Хюррем сложнее, чем поймать их в коридоре дворца. — Ты поздно,— за окном было темно, когда двери в покои Шехзаде отворились. Селим не занимал покои своего отца, выбирая себе свои личные, которые не уступали по роскоши и дороговизне, но все-таки были не теми, в которые мечтали попасть все девушки гарема. Селим уже был облачен в одежду для сна, официальности добавлял халат, но и тот очень явно намекал на то, что регент намеревался вот-вот лечь в постель, а не решать дела. — Раньше было не вырваться, Шехзаде. А Ваше решение мне нужно будет уже утром,— усталость читалась в темных глазах, однако её всячески пытались отогнать. Мерджан довольно коротко, не теряя сути, объясняет Селиму все нюансы и все вопросы, которые тот должен решить за ночь и утром дать четкий ответ, которые будет изложен на бумаге с его печатью. Шехзаде слегка теряется, он не привык так скоро и внезапно решать вопросы, более того, в его планах был сон, а не решение дел. — Если бы ты приехал раньше, то все эти вопросы я мог бы решить спокойнее,— фыркнул Селим, перебирая отчеты и документы. Слишком много информации, которую он просто не готов принимать сейчас, когда устал и хочет спать. — Я прошу меня простить, Шехзаде. Но при всей расторопности и желании, я бы не смог приехать раньше,— зять падишаха не жалуется на то, что объем работы для него вырос раза в три, что он разрывается на части и старается успеть все свои дела, которых очень много, и дела государства, которые теперь были на нем, решаются им в кратчайшие сроки. Селим трет лоб, бегая глазами по документам, которые он желал бы изучить при свете дня. "Как ты решаешь вопросы в любое время дня и ночи?"— про себя вопрошает Шехзаде, вспоминая отца, который всегда начеку. — Это всё до завтра?— уточняет молодой человек, указывая взглядом на бумаги. — До утра, Шехзаде,— негромко произносится ему в ответ. И это повергает рыжего Шехзаде в ужас, который он старательно прячет за маской безразличия. Они расходятся, поскольку говорить больше не о чем.        Возвращаться в родные стены под покровом ночи было уже привычным делом. Не смотря на то, что темнело поздно, Мерджан не мог появиться дома раньше двенадцати, даже если бы приложил к этому ещё больше усилий. Воздух был теплый, а от цветов веяло приятным и ненавязчивым ароматом. Остановившись у двери, мужчина замер, прикрывая на мгновения глаза. За последнее время он то и дело, что бегал, в прямом смысле слова, желая успеть везде, дабы вернуться домой, а не коротать ночь в Топкапы. Он спешил и много переживал, а сейчас понял, что зима позади, впереди лето и можно спокойно пожить, не опасаясь, что произойдет что-то ужасное. Стоило перешагнуть порог и появиться в гостиной, как в пазухи ударил хорошо знакомый запах эфедры, который вызывал слабую улыбку. — Мелике, ты не спишь?— Мерджан был искренне удивлен, когда застал дочь вне кровати и даже вне её комнаты. В такое время она должна была как минимум пытаться заснуть. Это было очень странным явлением, Мерджан слегка нахмурился, опускаясь на один уровень с дочерью,— Что-то случилось? Он прекрасно понимал, что случилось – это было понятно по огромным голубым глазам, которые истерично бегали по комнате. — Я потеряла кое-что,— честно сознается девочка, виновато опуская глаза. Мерджана умиляет вид дочери, он осторожно заправляет прядь волос за ухо, приобнимая ребёнка. — Если ты скажешь что это, то мне будет проще помочь тебе, что ты потеряла, Мелике?        Иной раз Мелике была невероятно молчаливой и из неё невозможно было вытрясти и слова. В такие моменты она походила на своего отца, который игнорировал весь белый свет. Поджимая губы, она не сразу решается поделиться с отцом своей трагедией, которая казалась ей именно таковой. — Я взяла мамину брошь… она разрешила мне её взять, но я потеряла её и не могу вспомнить где,— Мелике старательно отгоняет слезы, но её сияющие стеклянные глаза так и норовят прыснуть слезами. Мерджан слабо улыбается, обнимая дочь, понимая какая же беда для Мелике потеря броши. Если Ханым местами оставалась беспечной и даже немного легкомысленной, то у Мелике чувство ответственности было с раннего возраста. — Потерянные вещи там, где их не ищут,— фраза вылетает сама собой, Мерджан припоминал, как находил свои вещи в таких местах, в которые не догадался бы заглянуть намеренно, а получалось все само собой,— Тебе нужно ложиться. Я поищу брошь сам. Хлопая своими большими глазами, Мелике дарит самое настоящее тепло, особенно, когда обнимает отца за шею и мягко целует в щеку. — Спасибо, ты самый лучший папа на свете,— девочка бросает эту фразу, искренне произносит каждое слово и исчезает к лестнице, оставляя Мерджана один на один с приятными мыслями. Всего одна фраза, а так легко избавила его от всех дурных мыслей и усталости. В этом была вся Мелике, самая переменчивая Госпожа этого дворца, которая могла быть до жути капризной, плаксивой и при всем этом самой нежной и мягкой. Мерджан не мог объяснить её влияния на себя, но он четко понимал, что Мелике – это самое невероятное, что произошло с их семьей. Если Ханым была чудом, а Мурад настоящим подарком, то Мелике была тем ребенком, который подарил им кучу перемен, как в жизни, так и во взаимоотношениях.        Перемены в отношениях во всю бурлили между регентом империи и его главной фавориткой. Огромное количество дел и невероятная ответственность делали Селима ещё более нервозным, поскольку ему было важно не облажаться. — Селиму сейчас не до нас, он не появляется даже в поле моего зрения, Джанфеда,— с нескрываемой обидой произнесла Нурбану, выбирая серьги к наряду. — Вы же знаете, что Шехзаде занят, Госпожа,— служанка передала шкатулку, стараясь смягчить гнев на милость своими словами. Слепому было понятно, что Селим не сможет жить также спокойно и беспечно, как в Манисе. — Я всё понимаю, но уделить хоть чуть-чуть времени он бы мог. Хотя бы сыну,— как и всякую женщину её беспокоило то, что дети остаются без внимания отца. Если отношение к дочерям понять можно, то совсем юный Шехзаде Мурад явно должен был видеть своего отца. Хотя, Селим был из тех, кто старался одинаково любить и баловать своих детей, он был искренне рад дочерям, которые радовали его глаз, когда он заставал их за играми. В отличии от Нурбану, глава сие семейства не выделял Мурада как будущего наследника, не спешил вешать ярлыки на сына, который только родился. Мурад, по его мнению, был слишком мал для всех тех интриг, которые его могут ожидать, если Нурбану начнёт заявлять о том, что именно её сын будет тем, за кем будущее Османского рода. Не стоило списывать со счетов старших братьев и их отпрысков.        Измеряя комнату шагами, Дерья пыталась собрать все свои мысли воедино. Отъезд Мустафы к повелителю, постоянная задумчивость супруга и капризы ребенка – это всё давило на девушку. Её гениальный план, который она выстраивала и создавала с особой осторожностью, был провален. Мустафа отдалялся, что не могло не тревожить, а поддержки черпать было уже неоткуда. Если раньше, когда в столице было спокойнее, можно было рассчитывать на то, что за старшего наследника замолвят слово, то теперь важно было, чтобы эти самые слова не оказались слухами. Слухи погубили отца султанши и могли запросто лишить головы супруга. Дерья шумно выдыхает, осознавая, что им можно просто не выбраться из Амасьи. Из этой глуши, которая стоит у неё поперек горла. А все из-за того, что Хюррем прибрала всю власть к своим рукам, смогла найти и слова, и средства дабы прикормить совет. Девушка фыркает, недовольно морщится, когда в дверь стучат. — Да,— сухо отзывается султанша, когда на пороге стоит Фидан. — Вам письмо от Бейхан-султан, Госпожа,— мягко отзывается приближенная Махидевран-султан. Ничего хорошего это не означало, поскольку мать не разделяла пылких идей своей дочери, поэтому рассчитывать на её подмогу тоже было глупо.        Каждый раз, когда Бейхан-султан писала дочери, она призрачно надеялась на то, что Дерья смягчится. Она до безумия напоминала своего покойного отца, особенно, когда стала старше. Вкусив определенную власть, Дерья не остановилась, не благодарила всевышнего, а хотела ещё. Бейхан справедливо опасалась того, что может быть дальше, как эта тяга к столь опасному и сокровенному может разрушить Дерью и её семью. — Я не хотел огорчать Вас, но в народе у Дерьи дурная слава,— Осман сел напротив Бейхан. Он оставался около неё и всего раз ездил навестить сестру в имение Шехзаде Баязида,— Я старался не привлекать внимания, пока ехал. Наша империя полна интересных мест и людей. Поэтому, чем неприметнее я был, тем больше узнавал. Бейхан заметно напрягалась, ей меньше всего хотелось, чтобы о дочери болтали дурное. — И что же говорят?— хоть она и не была из тех, кто собирал слухи и сплетни, сейчас хотела услышать то, что говорили о султанше. Внутри все сжалось, а губы предательски пересохли. — Говорят, что она жестокая. Взрывной нрав приписывают. И сравнивают с покойным пашой,— сухо поделился Осман, складывая руки на груди,— Амбициозная Госпожа так её зовёт народ. Бейхан слабо усмехнулась, откладывая книгу. Чего-чего, а вот амбиций Дерье не занимать, как и схожести с отцом. Сколько времени прошло, а сердце все равно ныло при упоминании супруга, чьи кости уже давно разложились в земле. — Как тебе дворец Баязида?— султанша поспешила сменить тему, поскольку ей не хотелось уходить в глубокую печаль, размышляя о дурных временах у Мустафы и горестях Дерьи. Своенравный характер и неспокойный нрав не позволяли Дерье вести тихую жизнь, поэтому проще было не думать о том, что она в очередной раз придумывает, чем думать и горевать за её благополучие. — Он очень хорош, Валиде. Много комнат и прекрасный сад, я специально нарисовал самые красивые места,— Осман мгновенно оживился, принялся показывать свои миниатюры и рассказывать Бейхан-султан обо всем, что он видел и слышал. Маленькое путешествие вызвало в нем бурю эмоций, которые он так редко показывал. Женщина лишь улыбалась, радуясь тому, что в жизни её племянника произошли такие перемены.        Главным событием, которое должно было произойти в ближайшее время, оставалась свадьба сестры падишаха. Фатьма сияла словно бриллиант в колье, которое ей преподнес жених перед отъездом. — Знаешь, Мелек, я ещё никогда не была так счастлива,— отозвалась женщина, когда служанка принесла ей щербет. Сидя в бане, Фатьма-султан только и могла, что думать об иностранном женихе, который сражался где-то на поле боя, да о свадебном платье. — Вы заслужили это счастье, Госпожа, Алкас Мирза прекрасная партия, иншалла, брак будет крепким и счастливым,— служанка лучезарно улыбнулась, кивая своей султанше. В бане было тепло и пахло лавандовым маслом. Фатьма рассуждала о платьях, тканях и даже обдумывала то, какую прическу она заплетет. Все эти сугубо женские размышления нравились ей, вызывали волну самых светлых эмоций и невероятного тепла внутри. Ей всегда нравилось подбирать и продумывать наряды, организовывать ужины и праздники, а тут все и вместе, целая свадьба, которую она действительно хотела. — Госпожа, не поймите меня неправильно, но что насчет Михримах-султан,— Мелек осторожно задела очень острую тему, поскольку сама она не спешила доверять племяннице своей Госпожи. — А что она? — Не боитесь, что она может как-нибудь… расстроить Вашу свадьбу. Все же, ей был очень симпатичен Ваш жених. Слова Мелек-хатун заставили Фатиму засмеяться, а смех её пронзил весь хаммам. Звонкий и громкий женский смех был слышен даже за пределами бани. Мелек улыбнулась, но все же оставалась слегка сконфуженной. — Я пристально слежу за ней, Мелек. Моей свадьбе не грозят даже самые скрытные козни от нее,— самодовольно отозвалась султанша. Стоило ей допить щербет, как в дверях показалась макушка другой служанки, которая оповестила, что Фатьму-султан ожидают гости.       Шагая по коридорам Топкапы, Джихан с некоторой тоской оглядывалась по сторонам. Дворец, где она родилась и выросла, ощущался ею как чужой, хоть и было в нем что-то свое, родное, но очень далекое. Какие-то коридоры навеивали приятными воспоминаниями, какие-то не очень, но все эти стены и потолки имели для неё особую значимость, пусть и несколько забытую. — Госпожа? Доброго дня, не ожидал, что встречу Вас тут,— в одном из коридоров произошла встреча с Газанфером-агой, который от своего удивления несколько растерялся. — Я была уверена, что о моем визите уже все знают,— Джихан слабо усмехнулась, намекая на Хюррем, однако тут же поспешила перевести тему. Ожидая пока Фатьма-султан закончит с баней, в планах было посетить собственного мужа, но его местонахождение оставалось загадкой. — Паша сейчас у Шехзаде, но я могу Вас проводить до кабинета, надеюсь, Вас не омрачит ожидание? Оно может быть долгим,— отозвался приближенный Нурбану. Выхода не было, поэтому султанша согласилась, ступая за слугой, который всячески пытался завлечь свою спутницу разговорами.        Кабинет, отведанный для зятя падишаха, по меркам Топкапы, был скромным. По сути, это были две комнаты, одна из которых входная зона с намёком на очень маленькую гостиную и непосредственно сам кабинет, состоящий из высоких книжных стеллажей, внушительного стола, небольшой кровати и одного кресла. Для зятя повелителя это все было более, чем скромно, даже если учитывать, что Мерджан не проживал тут. — Ничего не изменилось,— негромко отозвалась султанша, проходя внутрь. Газанфер не решился пройти дальше входной зоны и вскоре исчез, оставляя Джихан один на один с комнатой и служанкой. И это было его лучшим решением, меньше всего хотелось путаться под ногами ностальгирующей особы. — Когда я была тут в последний раз, эта комната была точно такой же,— обходя помещение по кругу, султанша убедилась, что тут вообще ничего не менялось, даже положение вещей и цвет штор. — Паша жил тут всегда?— Этери с интересом рассматривала все вокруг, в её понимании несколько иначе жил зять султана. — Как обрел свободу,— негромко отозвалась Джихан, рассматривая переплеты книг, как правило, все они были так или иначе связаны с нынешней работой супруга. Этери-хатун застала семейную жизнь дочери падишаха, когда все более-менее стало нормальным, когда появился Мурад и пара была хоть сколько-то тепла по отношению друг к другу. Поэтому взглянуть на то, что было до – это всегда очень интересно. — Ханна-хатун говорила, что Вы никого не рассматривали в свои женихи,— Этери пристроилась у одного из стеллажей, продолжая рассматривать комнату, как будто бы можно было рассмотреть что-то новое. — Это правда. Больше никто и никогда не вызывал во мне столько чувств,— Джихан отозвалась честно, но несколько отрешенно, в голове тут же всплывали образы прошлого, не всегда приятного, но всегда совместного.        Когда жизнь имела смысл лишь в пределах этой невзрачной комнаты, то ничто иное не имело веса. Каждый вечер было практически одно и то же, когда Мерджан возвращался к себе и натыкался на женскую фигуру в своих владениях. Сначала это было непривычно, осознавая привязанность Джихан к себе, он уже не отгонял её, но задавался немым вопросом о том, чего ради она дожидается его, когда могла бы спать или заниматься своими делами? В последнее время он возвращался ужасно поздно, можно было смело засыпать, но она уперто дожидалась его и лишь потом могла со спокойной душой уйти к себе. Строгие правила дворца угнетали, хотя иногда он сам себя одергивал, не желая стать чересчур навязчивым. Переступая порог своих покоев, он уже уловил хорошо знакомый запах, впрочем, не узнать духи, которые сам же приобрел – было бы странно. На сей раз его не дождались, Джихан заснула в злосчастном кресле с книжкой в руках. Он мысленно выругался за то, что читала она впотьмах, при очень малом количестве свечей, часть которых уже не горела. Более того, положение, в котором жена (он все еще удивлялся этому слову и не верил в его реальность) заснула, оставляло желать лучшего. Дабы не разбудить её, пришлось осторожно перекладывать на кровать, вынимая книгу и попутно расправляя одеяло. Именно тогда, в этом простом, как могло бы показаться, жесте, было вложено столько тепла и заботы, сколько себе невозможно вообразить. — Конечно, он меня тогда разбудил, я не крепко спала и ждала его. За окном шел дождь и мы тогда уснули вдвоем. Я была так счастлива,— закончив рассказ, Джихан вновь просияла от улыбки, как будто бы все произошло вчера, а не несколько лет назад,— Тогда у нас была только Ханым и мы даже не думали, что жизнь будет иной. Кто бы мог подумать, что впереди будут такие перемены. Этери прикусила язык, дабы не спросить о любви Мерджана к его же жене. Бесспорно он полюбил её, пусть и чуть позже, но уже тогда осознавал всю серьезность их взаимоотношений. Просто так не лег спать рядом. И точно не спешил бы по вечерам к себе. Из всей этой волны воспоминаний смог вывести звук закрывающейся двери. Этери тут же выпрямилась, понимая, что больше она не наедине с Госпожой, а значит нужно собраться. — Не сразу поверил, что ты тут,— в проеме показалась высокая мужская фигура, служанка поспешила удалиться, зная, что будет лишней в помещении. Султанша тут же поспешила обнять мужа, борясь с желанием бесцеремонно повиснуть на его шее. — Сочла нужным навестить тебя. Неизвестно во сколько вернешься,— ответ не заставил себя долго ждать, хоть это и не было укором, Мерджан испытывал некоторую тяжесть от мысли, что реже проводит время с семьей. В такие мгновения он лучше понимал тех, кто стоит на ступени выше его и бывает дома крайне редко. Откидывая тяжелые мысли, он позволил себе на мгновение расслабиться, утыкаясь носом в женскую шею. Мягкий и пряный аромат тут же окутал его, как в самое мягкое покрывало, а запах ванили, дерева, амбры и дыма помогли расслабиться. Духи, купленные за баснословные деньги, подходили супруге как нельзя лучше, позволяя на мгновение почувствовать себя дома, даже если они находились вне стен своего жилища. — Зачем ты сюда приехала?— тишину нарушать совсем не хотелось, шепот не сильно тревожил их общее умиротворение. Мерджан не очень обрадовался тому, что жена покинула дом и приехала в не самое безопасное место. — Фатьма-султан готовится к свадьбе. Захотелось хоть как-то принять участие в её подготовке. Тем более, она столько раз звала,— сидеть в четырех стенах было не всегда практично. И не всегда занимательно,— Я ненадолго. Упрекать жену он не решился, понимая, что во дворце сидеть – не всегда разумно и интересно. Поэтому отговаривать супругу от поездки в Топкапы было глупо, хотя бы потому, что она уже здесь.       Вся идиллия была нарушена тем, что служанка оповестила о готовности Фатьмы-султан принять у себя гостей. Мерджан вызвался проводить супругу, рассчитывая на то, что она и правда здесь ненадолго. В коридорах им редко кто попадался, поэтому можно было обмолвиться парой слов о том, как дела дома. При посторонних Мерджан не любил обсуждать ни семью, ни то как дела внутри их ячейки общества, а один на один он был совсем не против узнать о том, как дела у детей. Покои Фатьмы-султан встретили их привычным сладковатым запахом розы и карамели, ванили и цедры лимона. Из-за того, что Фатьма обитала в Топкапы, её запах был буквально повсюду и Мерджан уже привык к этой приторной смеси, намекающей на то, что рядом сестра падишаха и её ошеломительные планы. — Как я рада, что вы зашли!— лучезарно отозвалась султанша, прогоняя служанок. Её яркое изумрудное платье ослепляло обилием камней и бусин, а блестящие серьги перетягивали все внимание. Фатьма молодилась, особенно перед свадьбой, что нельзя было проигнорировать. Шумная, яркая и постоянно что-то планирующая Фатьма-султан являлась для Мерджана чем-то вроде головной боли. Этой женщины было слишком много, он припоминал её ещё молодой и не менее яркой, из-за чего внутри морщился ещё больше: как только она приезжала так вечно все было наперекосяк. Сейчас мало что изменилось. Она вызывала в нем что-то вроде раздражения, которое поселилось глубоко в душе, поскольку при всем его уважение к династии, он просто не мог игнорировать султаншу. — Мне уже пора, Госпожа,— отозвался паша, едва заметно касаясь ладони своей жены, давая понять, что ему хотелось бы остаться, но дела ждут и будут не рады, если их не решат. — Как? Уже? Но мы могли бы вместе пообедать,— Фатьма принялась задерживать зятя, но тот очень умело оставил женскую компанию, понимая, что просто не вынесет общество этой суетливой Госпожи. Возможно, Джихан от неё тоже устанет и в ближайшее время воздержится от любых поездок.        Подготовка, как и сама свадьба, сестры падишаха была не самым занимательным событием для Хюррем и её дочери. Сохранив честь династии, Хюррем вновь позабыла о чести своего расстроенного чада. Свадьба с персидским Шехзаде была выгодна Хасеки лишь по по той простой причине, что Фатьма уедет за мужем, в далекую Персию и будет там, а не здесь. Что эта султанша сделает, находясь на расстоянии? Ровным счетом ничего, поэтому выгодно было справить её на персидскую землю, где она будет славной Госпожой своего мужа. Поэтому никаких препятствий к свадьбе Хюррем-султан не готовила, хоть и была не очень рада всем этим хлопотам, которые, по правде говоря, утомляли. — Фатьма-султан разослала приглашения женам и дочерям высокопоставленных пашей, каждая из них что-то советует ей относительно свадьбы,— Фахрие часто встречала и провожала именитых женихов империи, которые пожаловали к сестре султана. — Любви к большим застольям и компаниям ей не занимать,— усмехнулась Хюррем, театрально закатывая глаза. Впрочем, она могла понять Фатиму, которая столько времени жила в глуши и не знала столичного высокого общества,— Пусть радуется тому, что есть сейчас. Вряд ли в Персии у нее будет столько же свободного времени и доброжелателей.        Шахский трон, который Алкас Мирза видел в своем скором будущем, необходимо было завоевать и уже после строить планы на свадьбу. Но все были уверены, что на родине Алкаса ждёт поддержка и всё будет благополучно. — Это так глупо, понадеяться на мятежника,— вслух выдал Касым-паша, хмурясь от собственных мыслей,— Подумай только: на слово поверить тому, кто предал свою семью. Гюльфем старалась не ввязываться в такие разговоры, даже если они проходили с ее мужем. Тяжело выдохнув, она осторожно присела рядом, разглядывая усталое лицо супруга, уже совсем немолодое, но такое любимое и по-своему прекрасное. — Разве нас должно это беспокоить?— мягко отозвалась женщина, беря в свою ладонь мужскую,— Я так рада, что ты остался дома. Чего ради эти рассуждения? Повелитель решил, что так будет лучше. Мужчина фыркнул, откидывая голову на спинку кресла. В последнее время его беспокоили боли в области сердца и головные боли, Гюльфем буквально вымолила у падишаха отставку супруга, лишь бы его не забрали на поле боя. Сулейман был бы рад взять Касыма с собой, но понимая, что тот уже не молод, все же оставил в столице, следить за порядком, ибо были опасения, что Селим может начать транжирить казну. — Повелитель послушал неправильный совет. Он давно хотел идти на Рим, на запад, а послушал этого осла,— он вновь фыркнул, заходясь пассивным гневом, который рвал и метал изнутри,— Это все амбиции Рустема, будь он неладен. Его происки и козни. Гюльфем всплеснула руками, ей не нравилось то, куда шел этот разговор. Как и многие, Касым обвинял Рустема во многих провалах империи, не беспочвенно, конечно. Но имя Рустема-паши так сильно начинало раздражать женщину, что она была готова запретить его в своем доме.        Рустем, которого все меньше волновали злые языки вокруг, давно позабыл о горестях, которые некогда окружали его. Отныне он старался проявлять себя в бою и не отсиживаться в стороне. Таким образом, он всячески отвлекался от тех воспоминаний, которые тяготили его. Любовные, пусть и неудачные, похождения жены давили на виски. Рустем долгое время ревновал Михримах к её первой любви, которая зародилась в далеком детстве и была причиной слез в юном возрасте. Малкочоглу Бали-бей являлся главным соперником для Рустема, даже когда Михримах уже заведомо была отдана стороннику Хюррем-султан. Глядя на то, как горят глаза у Госпожи при виде военачальника, Рустем ощущал себя не победителем, а проигравшим. Жениться на самой завидной невесте и не оказаться в числе её любимых – разочарование да и только. Он был искренне в неё влюблен и тяжело переживал все то, что происходило в их совместной жизни. Михримах, как бы не пыталась, а не смогла полюбить мужа. Никакая любовь не всколыхнула султаншу, она лишь начала отдаляться, и по итогу постаралась найти утешение в объятьях другого мужчины. Рустем радовался, что Михримах не познала взаимности, иначе он не смог бы вынести позора. Взаимность от другого мужчины сулила крахом его самооценке и его карьере. Кто бы что ни говорил, а если бы Михримах уличили в измене, то хорват потерял бы всякое уважение и точно ушел бы в отставку. Никакая помощь в лице Хюррем-султан или кого ещё не помогли бы.        Предательство, конечно, ужасно и отвратительно, для каждого оно по-своему трагично и болезненно, однако кто-то считает, что измена измене рознь, а кто-то утверждает, что вовсе неважно как и из-за чего это произошло, ведь измена есть измена. Рустем много размышлял о том, что для него неверность, как он переживал бы это и что вообще бы им двигало. Он, в какой-то мере, завидовал тем чиновникам, коих в его окружении было прилично, которые были не женаты, либо имели смелость и безрассудство для того, чтобы в таверне увлечься какой-нибудь девицей. В какие-то моменты он задумывался о том, что султану неимоверно повезло в том плане, что он может иметь целый гарем, где любая с воздыханием смотрит на него. Он не оправдывал тех, кто изменяет и вовсе не планировал искать утешения на стороне, но всякий раз кусал внутреннюю сторону щек, когда слышал переговоры о том, как кто-то проводил вечер в приятной компании, пока жена дула щеки дома. Неправильно, конечно, но Рустем сам был не против ощутить хоть какое-то тепло женского тела рядом, а не наблюдать пустую половину кровати.        Размышления о вероломстве непременно сводили Рустема-пашу еще к той мысли, что он повторит судьбу Ибрагима-паши. Все же чем судьба не шутит, а повторения его истории очень не хотелось – покоиться неизвестно где, не имея ни могилы, ни места в сердце государя. Одно лишь отличие от судьбы Ибрагима было бы у Рустема – его жена. Михримах не тосковала бы по нему, не искала его захоронения и не шла на жертвы ради памяти мужа. При мыслях об этом Рустем горько усмехался, опуская глаза куда-то в пол. Однако с недавних пор он все меньше и меньше отождествлял себя с Михримах-султан. Будто бы они больше не были тем единым целым, каким Рустем видел их в своих мыслях всё прошлое время. Будто бы что-то надломилось и он теперь стоят чуть в стороне от супруги.        Ревность, которая ослепляла хорвата, была ко многим мужчинам Стамбула, которые хоть сколько-то смотрели на султаншу. Рустем закипал от одной лишь мысли, что кто-то мог приглянуться Михримах, не говоря о чем-то большем. Страшная участь, стать личным врагом Великого визиря, обошла только одного возлюбленного Михримах, который жил далеко от столицы. Ташлыджалы и без того был недругом Рустема-паши, поскольку верно служил первому сыну повелителя. Пасть перед визирем, как прошлая любовь Михримах-султан – это последнее чего желал сам Яхья-бей. Его отношения с Госпожой Луны и Солнца были далеким и приятным воспоминанием в памяти поэта и соратника Мустафы. Михримах-султан, в свои юные годы, была такой же прекрасной как и сад, в котором они впервые встретились, когда Госпожа обманула поэта, прикинувшись простолюдинкой. Юная, с азартом в глазах и нежностью в сердце – Михримах не могла оставить равнодушным поэта, который был готов закидать её своими лучшими стихами. Расстояние и редкие встречи, которых он ожидал с особым трепетом, были их не самой главной проблемой. Они изначально были обречены на провал, поскольку служили разным людям. Яхья – Мустафе и его семье, а Михримах – планам своей великолепной матери. И, наверное, если бы не вражда Хюррем и Махидевран, если бы не оно, то молодые люди могли бы быть вместе. Хюррем не бесилась бы от негодования, что дочь млеет от прихвостня заклятого врага, Махидевран не ставила бы ультиматум приближенному своего сына. Выбора не было, каждый остался при своем. Они избрали быть несчастными порознь и теперь каждый из них был глубоко одинок.        Михримах вспоминала Яхью, не так часто, как хотелось бы, но она не настолько была с ним несчастна, чтобы вычеркнуть этого мужчину из своей жизни. С ним она действительно была собой, она получила взаимность, хоть и ненадолго. Но именно с ним она впервые осознала, что значит иметь ответные чувства. Когда Рустем ушел вместе со всеми в поход, она почему-то все чаще стала думать о Яхье, вспоминая его руки и глаза, когда они тайком встречались в саду. Неудача с Алкасом Мирзой как будто бы подначивала султаншу к тому, что она должна развестись, должна найти кого-то, кто будет смотреть на неё также, как некогда смотрел поэт. А в один из вечеров, сидя после бани в спальне, Михримах впервые оглядела себя в отражении. Она уделяла много времени своей внешности, трепетала над платьями и украшениями, однако позабыла о том, как выглядит без всего этого. Её глаза буквально впились в зеркало, жадно изучая худые плечи и выпирающие ключицы, её бледное лицо было измученным, а глаза потускневшими. Былой свежести и яркости не было, перед ней сидела не та Госпожа двух небесных тел, чью красоту воспевает народ, а уставшая и печальная женщина, увядавшая от всего того, что происходит в её жизни. И никакие наряды и камни не спасут её, если внутри все вяжет и скручивает.       Аналогичное чувство поселилось внутри старшего наследника, который прибыл к повелителю. Все воины собрались вокруг шатра, приветствуя Мустафу. Уверенной походкой он следовал к султану, зная, что разговор будет не из самых легких. Внутри, как и полагалось, сидел падишах, окруженный дорогой мебелью и шкурами животных. В тусклом свете шатра и мрачном убранстве, Сулейман смотрел на Мустафу своим самым тяжелым взглядом. Холодный воздух, который ещё не отошел от зимы, пробирал до костей, а прошлогодние жухлые листья неприятно липли к обуви и одежде. Мустафа поклонился, оглядывая стражу, виновато потупляя взгляд в пол. Он понимал чего ради его позвали сюда. — Говори, Мустафа,— падишах взглянул на сыны крайне недовольно,— Почему ты пошел против моей воли, почему обманул мое доверие и как посмел лгать мне? Я желаю это знать. Выдержав паузу и тяжело выдохнув, Мустафа постарался подобрать слава, прекрасно понимая, что он совсем не понимает как ему объяснять все то, что ему приписали. — Повелитель, с дочерью покойного Барбароссы, Михринисой-хатун, меня связывали разве что дружеские чувства,— честно отозвался Шехзаде,— Это не служит для меня оправданием, но все, что про нас могли бы сказать – слухи. Тишина на мгновение окутала шатер, однако Мустафа поспешил продолжить, дабы высказаться и хоть как-то смягчить обстановку: — Как Шехзаде я повел себя неправильно. Я должен был последовать правилам, соблюсти традиции. Но я не смог, я проявил слабость. И дело было не столько в том, что он помогал Михринисе, сколько речь шла обо всех его ошибках, начиная с внезапной свадьбы с дочерью Бейхан-султан, заканчивая теми слухами, которые распространяли недруги. — Я признаю свою вину. И молю Вас о прощении,— Мустафа смотрит на родителя своими блестящим и темными глазами, не лукавит и не пытается бежать от ответственности. Взгляд отца для него непонятен: злится или уже нет - совсем неясно. Напряжение мешалось с холодным воздухом и липким слоем оседало на кожу. — Никогда не показывай свою слабость! У тебя просто нет права на это!— падишах весьма резко отозвался, повышая голос и покидая свой трон, он в мгновение ока оказался рядом с Шехзаде, закипая от эмоций,— Если ты будешь показывать, что слаб, ты не сможешь людьми управлять! В глазах Сулеймана читалась не то ненависть, не то очень явная злость. Он знал какого это – находиться среди тех, кто пытается выбить себе место под солнцем путем приторной лести, а не упорным трудом. — Тебя обступят проходимцы и льстецы! Изменники, хищные вороны, которые получат то, что они желают! Они разорвут тебя на куски!— гнев так и вбирал все больше и больше, разъедая все внутри мужчины, который коршуном кружил над нерадивым наследником,— Опять ты провинился! И всякий раз ты предстаешь передо мной и просишь прощения! Мустафа молчал, искренне не понимая, что же он должен был делать? Возражать, спорить? Или игнорировать свои промахи? Он смотрит на падишаха и задаёт немой вопрос: как мне стоило поступить? Но на него не обращают внимания, отворачиваются. И он может лицезреть лишь спину отца, одетую в кожу и меха. — Скажи, чего ты добиваешься? Пытаешься измерить меру моего милосердия? — Повелитель,— Мустафа хотел хоть что-то сказать, прервать гнев родителя, но его тут же заткнули, бросая тяжелый взгляд серых глаз. — Совершив никах ты открыто бросил вызов. Я простил. Но теперь когда вокруг тебя такие низкие слухи!— последовал тяжелый выдох, государь был прав, ведь негатив собирался вокруг выдуманного никаха, который Мустафа не мог оспорить. А именно сейчас слухи ударяли по репутации самого повелителя, да и по династии в целом. — Я раз за разом тебя прощал. И не потому что нахожу в тебе особые достоинства,— Мустафа напрягся от этих слов, понимая, что он действительно давно уже не находил повода для гордости или радости,— А все из-за того, что я люблю тебя, сын. Родительская любовь всякий заставляла искать для старшего из сыновей какие-то отговорки, однако случалось и так, что Мустафа получал сполна за мелкие промахи, а остальные и вовсе не несли наказания. Падишах мигом нашелся и добавил: — Как и других своих детей. Ему не хотелось, чтобы сын Махидевран-султан ощутил какую-то уникальность. Все готовили его к трону и правлению, это могло сыграть злую шутку с самим Сулейманом. — А я вижу, что мои сыновья видят мою любовь и принимают её за слабость. И используют это против меня. Мустафа хотел возразить, но не стал, понимая, что сейчас не время. Как бы сильно ему не хотелось возразить и убедить родителя в том, что его любовь – не слабость, он промолчал, опуская глаза. — Однако довольно Мустафа. Впредь можешь не надеяться на моё снисхождение. В следующий раз я не раздумывая отдам нужный приказ,— усевшись на свое место, султан вновь поднял на Шехзаде свои серые и холодные глаза, которые обжигали,— Возвращайся в свой санджак и жди моих указаний. Ты можешь идти. Ошарашенный всем тем, что услышал, Мустафа не произнёс ни слова. Он учтиво склонил голову и осторожно сделал несколько шагов назад, стараясь держать себя в руках. Внутри все скрутило, стянуло и сжалось. Он не ослышался, он все правильно понял: ещё одна ошибка и можно прощаться с жизнью. Иначе как ещё можно расценить слова султана?       Слова государя тяжело ранили Шехзаде, что даже разговор с младшим братом не вселили в него никаких надежд. Джихангир всячески пытался взбодрить его, но все было напрасно. Однако сердце оттаяло, когда Мустафа наблюдал за тем, как Джихангир искренне радуется тому, что находится в походе, как настоящий Шехзаде. Он ощущал себя важным и очень весомым, радуясь, что в столице остался Селим, а тут, среди шатров и янычар, примирение ожидает Мустафу и Баязида, а он сделает все, чтобы братья наладили отношения, вновь стали друг для друга близкими, а не просто ближними. Дела столицы особо не волновали Джихангира, однако Стамбул проживал не менее интересные события. Могущественную империю желала посетить польская принцесса, которая вдохновилась Хасеки Хюррем-султан и пожелала с ней встречи. Внучка герцога Миланского и герцогини Бари буквально мечтала (если верить слухам) встречи с женщиной, о которой говорил весь мир, Хюррем, в свою очередь, была настроена весьма дружелюбно и не желала упускать шанс похвастаться своим положением и титулом. Иностранную гостью ждали всем дворцом, ведя подготовку вели очень тщательно, желая выделить царской особе лучшие комнаты, подушки, тарелки и иные предметы обихода. Хоть и было ясно, что польская принцесса едет не просто так, Хюррем-султан очень хотела, чтобы визит монаршей особы прошел как можно радушнее.        Рожденная в Кракове, принцесса славилась своим спокойным характером и небывалой красотой. Итальянские корни давали о себе знать: принцесса с тёмными волосами и орехово-карими глазами не могла не приковывать к себе внимания, её мягкие волосы цвета кофе всегда украшали самые необычные заколки и диадемы, а наряды подчеркивали стройность и статность. Наполовину средиземноморская барышня очаровывала своим внешним видом и мягким характером, однако замуж Госпожа польская принцесса так и не вышла. Бона Сфорца, мать Анны, являлась чрезвычайно властной женщиной: кроткая принцесса во всем её слушалась и подчинялась воле родительницы безоговорочно. Мягкость девушки проявилась даже в том, что она уступила своего жениха, короля Швеции Юхана Третьего Ваза, младшей сестре Катажине, строгой и молчаливой блондинке, которая умело добивалась своих целей. Европу смешило то, как принцесса Анна упускает всякие возможности выйти замуж и озолотиться. Слухи о ней были не часты, но очень ярки. Даже её поездка в Стамбул вызывала не совсем лестные отзывы у общественности. Однако Анна уверено шла к своей цели и вскоре достигла Топкапы. — Какой огромный дворец,— восторженно отозвалась приближенная Анны, когда экипаж остановился у ворот Топкапы и гостям открылся небывалой красоты вид. — Невероятно,— с придыхынием произнесла Анна, разглядывая не столько дворец, сколько убранство возле него. Все эти диковинные растения и деревья не могли не привлечь её внимания. У входа их встретила Афифе-хатун, которая тут же поспешила отвести царскую особу внутрь и позволить восхититься не только садом, который ещё не начал цвести, а сердцем империи – Топкапы.        Приезд Анны Ягелонки всколыхнул всю империю, но в большей степени Стамбул. Поглядывая в окно, Гюльфем внезапно ощутила некую тоску по дворцу. Это чувство иногда просыпалось в ней, когда она вспоминала свою жизнь в Топкапы. — Там, наверное, такой переполох,— со слабой улыбкой произнесла женщина, глядя на улицу сквозь штору,— Весь дворец стоит на ушах, когда такой гость едет. — Как думаете, она красивая?— служанка, которая иногда помогала Гюльфем с дочкой, двaдцaтидвyxлeтняя Мария, с некоторой мечтательностью задала вопрос, меняя цветы в вазе. — Думаю, что да,— отозвалась Гюльфем, делая шаг назад от окна, поглядывая за дочерью, которая играла неподалеку от неё. — Наверное, Вы столько всего видели, Гюльфемя-хатун, Вас принцессой не удивишь,— добродушно произнесла девушка, стараясь как можно гармоничнее расставить цветы в вазе, дабы образовать композицию. Гюльфем кивнула, но в её голове всплыли образы далеко не самых приятных моментов и встреч дорогих гостей. Восстания, мятежи, интриги, пропажи. Она поежилась, вспомнив то, как дворец неоднократно содрогался то от пропажи Хатидже-султан, то от её мести в виде пропажи Хюррем-султан. Перед глазами образовалась картина кровавого переворота, когда дочери султана не могли поделить власть и тяжелые вечера, когда восстали янычары. Все она это видела своими глазами и сейчас была искренне рада, что больше не часть султанской семьи, хоть в ней иногда и оживала тоска по дворцу.        Именитые гости были не такой уж редкостью в столице, однако чаще всего это были послы, чиновники или деятели искусства, путешественники или даже лекари. Приезд принцессы не мог быть проигнорирован, о нем судачили и стар, и мал. — Если бы принцесса приехала к нам в гости, мы бы сейчас не сидели за книжками,— с некоторой грустью отозвалась Мелике. Она уже училась и весьма неплохо, ей нравилось, что именно её успехи радовали родителей. И если мать принимала это как даннность, то отец мог и порадовать чем-нибудь вкусным. Как правило, он никого не выделял и привозил что-то на всех, но Мелике была уверена, что именно благодаря ей и её удачному счету после ужина едят конфеты из другой страны или пьют какой-то заморский чай. — Не говори глупостей, мама ни за что не позволила бы пропустить уроки,— Мурад со всей строгостью посмотрел на младшую сестру, которая крутила локон на указательный палец,— Читай. Иначе на обед не пойдешь. — Еще как пойду. Ханна не оставит меня без обеда,— насупившись, маленькая Госпожа опустила взгляд к страницам книги, нужно было осилить чтение, иначе мама огорчится, а этого совсем не хотелось. Мурад же не сидел за зря, он шел на опережение, что не могло не радовать (и не напрягать одновременно), его тексты были сложнее и куда интереснее, более того, его учителя были совсем другого уровня, многие являлись иностранцами. Мелике с восхищением смотрела на то, как брат излагает свои мысли на разных языках, а мама гордо смотрит на Мурада, ощущая всю важность того, что её сын такой молодец. "Ну, ничего, я тоже много всего буду знать,"— про себя отмечала Мелике-султан, желая догнать Ханым и Мурада, чтобы обсуждать с ними тоже всякие умные вещи.       Однако дети всегда остаются детьми. Даже Ханым, являясь самой старшей, все еще была ребенком, который любил отвлечься и заняться своими делами, а не сидеть над книгами. — Когда-нибудь я научусь плести такие же ровные косички и тебе не придется на меня отвлекаться,— радушно отзывается девочка, когда служанка заплетает её белокурые волосы. С годами они немного, но потемнели, что безумно радовало Ханым. Она каждый раз гордилась тем, что становилась похожей на своих родителей, поэтому очень легкий темный блонд – это самый настоящий повод для гордости. — Я готова заплетать Вас до самой свадьбы, Госпожа,— Ханна ловко пропускает пряди сквозь пальцы и вскоре получается нужная прическа, в которую пускают необходимые ленты и заколки. — А после свадьбы?— Ханым слегка оборачивается, испуганно глядя на приближенную своей матери. — А после свадьбы мы что-нибудь придумаем, Госпожа,— слова немного, но успокаивают султаншу, которая никогда не задумывалась о том, что будет после свадьбы. Впрочем, ханым никогда и не думала о свадьбе, подобные мысли ещё ни разу не посещали ее голову. — Надеюсь, что мама отпустит тебя со мной. Но вообще… я не хотела бы уезжать из дома. Как думаешь, родители разрешат остаться тут? Пусть мой муж живет у себя дома, а я у себя. Здорово же я придумала?— слова заставляют Ханну рассмеяться, она качает головой и с умилением смотрит на Ханым. Страшно представить, но ведь вопрос замужества вот-вот встанет в этом доме, возможно даже самым острым ребром. Ещё года два-три и Ханым-султан необходимо будет выдавать замуж. Каждый раз Ханна думала о том, что кандидатура будет отобрана с таким трудом, с каким султанских дочерей не отдают в жены.        Вопрос замужества каждый раз был сложным и очень деликатным. Такая перемена для девушки каждый раз стресс, даже если замуж она выходит не в первой. Фатьма-султан должна была выйти замуж не в первый раз, однако местами робела, как будто это её первый муж и первое красное подвенечное платье. В промежутках между приемами гостей и решении важных вопросов, Хюррем-султан умудрялась проконтролировать свадьбу сестры падишаха, поскольку за гарем и пиршество отвечала именно она будучи главой гарема. — Госпожа, пришла Нурай-хатун, швея, которая будет шить Фатьме-султан платье, просит Вашего разрешения войти,— Афифе медленно двигалась по комнате, не позволив никому войти следом за ней. Застав Хюррем за сборами, она уже хотела перенести встречу, однако султанша согласилась. Вскоре в покои вошла швея, у которой не первый раз Фатьма заказывала наряды. Женщина средних лет в персиково-розовом платье, с крупным бюстом, немного пухлыми руками и очень аккуратными пальцами вошла в помещение словно солнце. Она улыбалась, её едва загорелое лицо постоянно озаряла улыбка, румяные щеки так и говорили о том, что Нурай самое беззаботное создание на этом свете, которое способно заразить своим добродушием кого угодно. Она просто была этаким солнышком, которое не могло оставить равнодушным, глядя на женщину заулыбалась даже Хюррем. — Здравствуйте, Госпожа. Для меня большая честь быть рядом с Вами, иншалла у Вас все хорошо,— вопреки своему виду, голос у Нурай был спокойный и тягучий. Эта разница между внешностью и внутренним миром была невероятно контрастной. — Здравствуй, Нурай-хатун. Иншалла все хорошо. Твои дела идут хорошо?— Хюррем проявила ответное дружелюбие. Судя по тому, что в руках швеи была тетрадь, она готовилась основательно к встрече. — Всевышний помогает, Госпожа. Для меня было счастье, когда я узнала, что Госпожа Фатьма-султан выходит замуж. Столько заказов пришло разом,— женщина вновь заулыбалась, Хюррем взглядом указала на пуф, куда швея могла бы сесть, Нурай тут же уместилась на месте. — Успеваешь всех одеть? Свадьба будет знатная,— женщина слегка сузила глаза, Нурай на мгновение растерялась от серьезного тона, однако Хюррем тут же улыбнулась и можно было выдохнуть. Проверка была из добрых побуждений, однако швея принялась рассказывать кому и что она уже успела сшить и что ожидает невесту. — Фатьма-султан выбрала традиционный красный цвет, хотя ранее очень желала фиолетовую ткань,— без всяких увиливаний Нурай рассказывала все о работе с Госпожой. — И почему же отказалась? — Все просто, Госпожа. Сиреневый или фиолетовый крайне дорогая ткань. — Думаешь, у сестры султана нет средств на такую ткань? — Вовсе нет, султанша. Есть ещё проблема, платье требует много ткани. А есть ещё вуаль и много чего иного. Ткани может не хватить. Поэтому она не захотела рисковать. И красный ведь цвет невест, как принято считать, молодых и красивых. — О, да. Фатьма-султан у нас очень молодая и красивая. Шутку все поняли и оценили, переглянулись друг с другом. Хюррем искренне не понимала этого странного фетиша со стороны сестры падишаха. Ее желание омолодиться и казаться младше своих лет – это казалось каким-то нелепым, местами слишком уж дурным тоном. — Уж лучше бы выбрала фасон проще и сшила бы себе фиолетовое платье,— усмехнулась Хюррем, когда швея покинула её покои. — Я думаю дело в том, что Госпожа желает просто порадовать молодого мужа,— отозвалась Афифе, которая рассудила с высоты своих прожитых лет. Фиолетовый оттенок мог бы напугать Шехзаде из Персии, и без того взрослая Фатьма окончательно подчеркнула и закрепила бы за собой статус взрослой женщины в браке с достаточно молодым монархом. А красный цвет ни к чему не обязывал и был проще в восприятии.        Алкас Мирза при любом удобном моменте старался написать в Стамбул, где его верно ждала будущая жена. Всего его письма целиком и полностью были в размышлениях о скорой свадьбе и о самой Фатьме-султан. Не стесняясь мужчина воспевал красоту и легкостью султанши, ее ослепительную улыбку и блестящие глаза, её заразительный смех и иногда серьёзный, но такой любимый для него взгляд. Не стесняясь ничего, молодой человек закидывал будущую супругу комплементами разной сложности, надеясь на то, что скоро состоится их встреча и он всё это скажет лично. Не скрывая от неё ничего, перс сетовал на то, что расстояние для него мука, а родина отныне чужбина, нету краше места, чем то, где ступает нога Госпожи смеха и радости. Каждое письмо заставляло Фатьму искриться от счастья и радости, утопать в эйфории и желать скорейшей победы. Помимо писем Фатьма хлопотала с приготовлениями к своему торжеству, часто отправляла письма Махидевран-султан и даже успела повидаться с польской принцессой, однако прекрасно понимала, что Анна Ягелонка прибыла вовсе не по её душу. Их случайная встреча в коридоре добавила султанше ещё больше важности, когда принцесса приняла её за Хюррем. — Слышала, Мелек? Принцесса Анна приняла меня за Хюррем, стало быть, статус Хасеки мне очень идёт,— с важным видом отозвалась Фатьма, шагая к зеркалу. — Слышала, Госпожа, разве в Персии есть тоже такой статус?— растерянно отозвалась Мелек, хлопая своими тёмными и пушистыми ресницами. — Есть, наверное... а если нет, значит будет,— хмыкнула Фатьма, разглядывая собственное отражение,— Алкас для меня и не такой статус придумает. Я же буду женой персидского шаха, так почему бы в мою честь и не придумать что-нибудь новое? Мелек одобрительно кивнула, а её Госпожа принялась перебирать варианты того, что в её честь мог бы сделать Алкас, ведь он точно что-нибудь придумает и прославит свою жену, как это было у Сулеймана и Хюррем. И Фатьму-султан тоже будет помнить и знать весь мир, а история любви с Шехзаде из Персии затмит то, что знал Стамбул.        Красота и статность Анны вызывали восхищение. Она словно лебедь плыла по коридорам дворца. После официальных встреч она часто спускалась в сад, не переставая восхищаться растительным миром Топкапы, а компанию все чаще ей составляла Михримах. — Вот, взгляните на эти розы. Совсем скоро они зацветут,— Михримах указала на куст бордовой кустовой розы, которая со дня на день должна была показать миру свои первые цветения,— Этот куст был посажен еще при Валиде Айше Хафсе-султан, моей бабушки. Эта роза невероятно красивая, а аромат у неё такой, что стоит вдохнуть один раз - запомнится на всю жизнь. — Напоминает Вам о бабушке?— осторожно поинтересовалась принцесса, разглядывая зеленое растение. — Скорее о том времени, которое приносило мне больше радости,— несколько уклончиво отозвалась султанша. Анна докучать не стала, прекрасно понимала, что их отношения с Михримах не такие близкие, да и дистанцию держать всё-таки необходимо. Меньше всего хотелось, чтобы подумали, будто бы через детей и окружение Хасеки-султан действует польская принцесса. Но Михримах-султан сама непроизвольно тянулась к Анне, в отличие от невестки, Нурбану, которая встречалась крайне редко. — Когда я была на официальной аудиенции, с Вами и Хюррем-султан была ещё одна девушка,— уверенно, но щекотливо начала Анна, медленно шагая вдоль клумб. — Нурбану. Фаворитка и мать наследника. Она прибыла сюда с Селимом,— Михримах поспешила пояснить такую простую истину, которая для неё была обычной вещью, а вот для иностранной принцессы многие моменты и нюансы империи и её уклада были новыми. — Она жена Вашего брата? — Нет, только мать его сына. — Она родила ребёнка не в браке? Получается… их дети бастарды. На лице польки проскользнул не то тихий ужас, не то разочарование. Михримах негромко рассеялась, чем вызвала удивление в глазах Анны. — У нас совсем не так, как в Европе, принцесса Анна. Шехзаде может быть рожден не в браке и всё равно получит право на престол. — Но Ваша матушка… Валиде… — Нет-нет, наша мама ещё пока не Валиде, но управляет гаремом и она стала законной женой повелителя. Однако без титула жены, мои братья все равно имели право на трон. Анна шагала в замешательстве, стараясь уложить в голове все эти правила османского двора. Она вызывала искреннюю улыбку на бледном лице Михримах, которая уже очень давно ни с кем столь легко и просто не общалась.        Диалог двух принцесс перенесся в покои Михримах, где уже был накрыт стол. Как радушная хозяйка, султанша поспешила окружить гостью заботой и вниманием. Их разговор плавно сошел к Нурбану и её роли в жизни династии. Венецианка не давала покоя ни одной, ни второй принцессе. — Я виделась с ней,— отозвалась Анна,— Она показалась менее радушной, чем Вы, султанша. — Она Вас обидела?— Михримах в один момент изменилась и очень напрягалась. Не хватало только того, чтобы Нурбану как-то огорчила столь именитую гостью. — Совсем нет. Но она явно дала мне понять, что Шехзаде Селим исключительно её,— Анна старалась говорить на турецком как можно лучше, хоть и не все давалось ей легко. Акцент умилял Михримах и многих во дворце, однако сказанное заставило Луноликую султаншу задуматься. Она неоднократно обращала внимание на то, что после встреч (пусть и сугубо деловых) с Селимом, Анна буквально порхает и светится. Это навело на некоторые смутные мысли, которые очень захотелось прояснить. — Я правильно понимаю, что Вас интересует мой брат, а Нурбану мешает вам сблизиться?— вопрос был прямо в лоб из-за чего Анна моментально стушевалась, её глаза забегали по комнате, а сама она очень явно покраснела. Однако не потеряла своего царского достоинства и не согнулась в спине, напротив, распрямила её ещё больше. — Это не то, что Вы подумали, султанша,— негромко отозвалась девушка, стараясь подобрать слова на чужом языке. Михримах же понимала, что она подумала именно то, о чем и следовало – Селим покорил сердце знатной польки.        Селим был весьма своеобразен, местами странен, но это не умаляло его достоинств перед женщинами. Он был статен, неординарен во внешности и хитер. Он мог подать себя так, чтобы понравиться окружению, но из-за своих пагубных привычек был многим известен, как пьяница и повеса. Михримах, не скрывая, усмехается, когда понимает, что её брат понравился такой женщине, как принцесса Анна. Ну кто бы мог подумать, честное слово. — Я не одобряю его выбор, если Вам угодно знать. Нурбану мне совсем не нравится, я буду рада кому угодно, если на её место встанет другая женщина,— честно отозвалась Михримах,— Даже если это будете Вы, принцесса Анна. Дочка Сигизмунда заметно напрягалась, явно не готовая к таким поворотам судьбы. Симпатия - это одно, даже влюблённость, а вот оказаться на месте Нурбану - это совсем другое, более серьёзное. И к такому Анна была не готова. — Шехзаде сказал, что наш брак невозможен,— тихо отозвалась девушка, теряя всякий аппетит. Михримах вновь усмехнулась, вспоминая свою мать, она хотела возразить, но гостья поспешила ретироваться к себе, ссылаясь на усталость от столь насыщенной прогулки. Михримах возражать не стала, однако была несколько раздосадована тем, что получила небольшую записку от Анны.

«Не заводите диалог обо мне и Шехзаде никогда и ни с кем. Пусть этот диалог умрет вместе с нами.»

Михримах лишь хмыкнула, сжигая записку. Все же Анна была более выигрышной партией, интересной и несомненно красивой. Но с ней могли бы быть и проблемы, ведь набожная принцесса из европейского общества едва ли согласилась бы на те порядки, которые были во дворце. Да и вряд ли бы Селим был рад тому, что ему всучили женщину свободную и с выдающейся родословной.        С иной стороны, Анна все никак не могла выйти замуж, упускала женихов у себя прямо перед носом, поэтому совсем неудивительно, что она так быстро очаровалась рыжеволосым Шехзаде. Считая, что подобное стоит знать матери, Михримах рассказала обо всем, ожидая реакции. Хюррем лишь криво усмехнулась, отмахиваясь от такого союза. — У принцессы очень своеобразная мать. Бона Сфорца,— с некой мечтательной интонацией произнесла Хюррем. Она, конечно, не знала лично эту женщину, но была о ней наслышана и даже читала про неё. — Чем она так … своеобразна?— негромко поинтересовалась Михримах, заглядывая в глаза своей матери. — Бона славится своей красотой и отличается большой энергией. Она фактически управляет страной, но она не могла найти себе помощников, потому что гордость и чуждая манера управления отталкивали от неё польское дворянство. Ещё при жизни престарелого супруга она добилась избрания королём Польши и коронации своего десятилетнего сына Сигизмунда Августа,— Хюррем не могла не восхищаться этой женщиной, которая заправляла государством практически в одиночку. Безусловно, ей хотелось бы также, как и Сфорце, стоять во главе государства и на политической арене, а не прятаться за спиной супруга и издалека направлять его к необходимым решениями. О Боне ходили легенды, Хюррем прекрасно помнила их, как отзывались о женщине, которая смогла подчинить себе государство. Бона Сфорца с присущим роду Медичи умением плести интриги обстоятельно взялась за обеспечение своему сыну светлого королевского будущего. Ему было только два года, когда она добилась подтверждения исконных прав сына на дедовское Великое княжество Литовское. Если бы не стремление прекрасной итальянки обеспечить не зависимую от Польши корону своему сыну, Люблинская уния, объединившая два государства в одну конфедерацию, была бы подписана на полстолетия раньше.        Мысли о матери принцессы Анны, о самой Анне и о том, что принцесса увидела нечто привлекательное в Селиме, не давали Хюррем покоя. Когда-то она была из тех земель, которыми теперь управляла Сфорца, была обычной девушкой-крестьянкой, которая не имеет ни могущественного рода, ни выдающихся достижений. А сейчас Хюррем могла только сказать и проблема с зерном, которая стала причиной приезда Анны, будет решена. Вчерашняя девчонка, известная всем, как дочка священника, рыжеволосая хохотушка уже сегодня известная, как величественная Роксолана, Хасеки султана Сулеймана и мать его наследников. Такие перемены не проходят бесследно. Хюррем терпела самые разные изменения и все они свели к тому, чтобы было теперь. Понадобились годы и множество испытаний, чтобы из дочки крестьянина смогла получиться Госпожа. Хотя не все считали, что свои замашки прошлого Хюррем получилось оставить. — Тяга к родным землям или что ещё, но это обещание не останется в стороне,— о том, что Хасеки-султан пообещала зерно польской принцессе знали все, Фатьма не являлась исключением. — Разве это плохо, Госпожа?— Мелек-калфа едва поспевала за своей Госпожой, петляя коридорами. — Плохо? Нет, конечно! Но кто она такая, чтобы давать такие обещания? Кем себя возомнила?— чертыхнувшись, султанша остановилась у покоев, где находился Селим и тут же просила передать, что ждёт его аудиенции. Долго ждать не пришлось и уже вскоре на балконе стояли трое: Селим и его мать, а напротив Фатьма-султан. Всем своим видом султанша показывала, что не обращает никакого внимания на Хюррем, будто она пустое место. — Селим,— выждав драматичную паузу, женщина продожила, натянув улыбку на лицо: — Вероятно, твоя матушка дерзка настолько, что дала обещание, не спросив тебя. Хюррем была напряжена и метала тяжелые взгляды в сторону соперницы, Селим же был полностью собран и сдержан, слушая тетку. — Я не уверена, что она может что-то решать, не посоветовавшись с тобой. Ведь это не она, а ты стал регентом государства,— слова отозвались едва заметной улыбкой на сухих губах Шехзаде. Он обсуждал этот вопрос с материю, можно сказать, что вежливо и мягко отчитал её, обидевшись на то, что с ним не посоветовались, однако Селим полностью поддерживал мать в данном вопросе и совсем был не против помочь соседнему государству. — И ведь не Хюррем, а ты будешь перед повелителем отвечать,— Фатьма все не унималась и очень видимо раздражала Хюррем-султан, на чьем лбу заиграли желваки. — Слово Хюррем султан – моё слово, госпожа,— спокойно отозвался Селим, расставляя все точки по своим местам,— Она правильно рассудила и приняла верное решение. Мы не отказываем никому, кто просит у нас помощи. Уголки губ Хюррем заметно приподнялись, а Фатьма нервно закусила щеки с изнаночной стороны. Селим был уверен в себе и говорил искренне. — А если мне придется отчитываться перед нашим повелителем, то я смогу все объяснить. Так что не надо тревожиться,— четко давая понять, что диалог на этом может быть завершен, Селим едва заметно наклонил голову, давая понять, что султанше лучше уйти. Фатьма несколько раз перевела взгляд с Селима на Хюррем и обратно, не найдя что сказать она медленно развернулась и ушла, бросая лицемерную и вымученную улыбку на тех двоих, кто разрушил её хитрый и коварный план по устранению недруга. Как же ей хотелось поймать Хюррем, настичь врасплох и передать её в руки падишаха, чтобы тот разочаровался и сослал её куда подальше.        Повелитель, находясь далеко от дома, был менее романтичен в письмах. Он почти не писал, поскольку все свободное время тайно пытался лечиться от своего недуга, скрывая ото всех болезнь. Более того, дела с походом были неважные, Джихангир порядком устал и стал сдавать здоровьем, тяжелый диалог с Мустафой и постоянные попытки наладить контакт с Баязидом – это все сказывалось на уже немолодом султане, который терял терпение, когда делал шаг вперед к своей цели. Окончательно из себя его вывело покушение, которое хоть и предотвратил Мустафа, но легче от этого не стало. Все чаще Сулейман подозревал свое окружение в том, что за его спиной строят хитрые и коварные планы, все чаще под сомнение попадал старший сын. Добивало и то, что никакой подмоги со стороны персидского Шехзаде не было. По словам Алекса Мирзы туркменские беи должны со дня на день оказаться рядом, помочь. Однако это никак не происходило, а падишах попросту терял терпение и выходил себя. Это очень не нравилось Рустему, который, во-первых, был главным инициатором данного похода, во-вторых, всерьез опасался за свою судьбу, ибо повелитель мог легко и просто отдать приказ сгоряча. Масла в огонь подливал сам Мирза, отважившись высказаться о том, что если проиграет он, а все шло к его триумфальному краху, то проиграет с Рустем, который решился быть одним из тех, кто заправлял всеми делами похода. Хорват просто не ожидал такой наглости. Мирза припомнил ему все: долг за историю с кафтаном, приглашение в столицу, нерадивое управление в бою. Однако на помощь подоспел Махмуд-ага, который сообщил, что Мирза неугоден не только Русему, но и его супруге. — Перед тем, как покинуть дворец, меня пригласила к себе Михримах-султан. Она пожелала, чтобы Алкас Мирза не вернулся из похода,— как всегда спокойно отозвался приближенный визиря, пожирая спину Рустема своими черными глазами. — Что ты такое говоришь?— Рустем не ожидал подобного и с ужасом взглянул на агу, все-таки как бы то ни было, а Мирза царской крови, убивать так запросто его нельзя. — Разумеется у меня нет таких планов, паша, поэтому я и говорю Вам. Но если он будет Вам мешать, мы можем покончить с этим делом,— беспристрастно отозвался Махмуд, зная, что примет любой ответ от своего господина. Рустем задумался, всерьез задумался и понял, что впервые не знает как правильно поступить.        Скорый отъезд польской принцессы, проблемы со строительством определенных объектов, сделка по зерну, стычки Хюррем и Фатьмы, новости из похода, интриги дворца – это всё кружило и завораживало, из-за чего Мерджан приезжал домой все позже и позже. Это начинало раздражать его самого, но отложить работу он просто не мог, поскольку многие дела необходимо было заканчивать к утро будущего дня, чтобы передать их Мехмеду-паше или ещё кому из чиновников. Каждый вечер он обещал себе приехать не позже одиннадцати, и каждый вечер это обещание с крахом рушилось. В водовороте этих событий легко можно было потеряться, поэтому Мерджан совсем не заметил как в его личное пространство вторглись. Он готов был поспорить, что Хюррем вошла беззвучно, поскольку его слух ни рзу его не подводил. — Мне казалось, что повелитель выделил тебе более подходящие комнаты,— от её голоса он едва ли не вздрогнул, однако вовремя опомнился и поднялся со своего места, как бы приветствуя непрошенную гостью. Хюррем не являлась тем, кого Мерджан был рад видеть, все чего он желал всем сердцем – это разобраться с работой и отправиться к себе домой, а не вести светские беседы с окружением падишаха. К Хасеки-султан он был учтив, хоть и не испытывал к данной персоне хоть сколько-то теплых чувств. Уважение и почтение – это все, что зять султана мог выражать по отношению к жене повелителя.       Оглядывая помещение, Хюррем хмыкнула, удивляясь тому, что Мерджан так и не сменил комнат, а оставался ютиться в скромной обители. Женщина неторопливо пошла по периметру, разглядывая скромное убранство комнаты. Мерджан без эмоций наблюдал за тем, как по его комнате вальяжно расхаживают, напрягаясь внутри. — Цветы,— замерев у окна, Хюррем оглядела несколько горшков, которые приковали её внимание,— Жена принесла, верно? — Госпожа, эти цветы стоят тут не первый год. Я не могу помнить кто их сюда поставил,— стараясь скрыть раздражение, Мерджан уперся взглядом в стол, где лежали бумаги над которыми он работал. Хюррем на слова лишь усмехнулась, проводя пальцами по зеленой листве растений. — Все ты прекрасно помнишь. Кто кроме твоей жены мог бы тут ошиваться, даже женское счастье принесла сюда,— название цветка явно позабавило султаншу, которая тут же перевела взгляд с растения на мужчину,— По легенде, богиня любви Астарта вдохнула в цветок частичку счастья, переполнявшего её в день свадьбы, чтобы цветок приносил счастье каждой девушке, поверившей в его силу. Мерджан не понимал о чем с ним говорят, куда ведут диалог, поэтому на мгновение растерялся, но опять же собрался и перевел свои темные глаза на султаншу. — Ваша свадьба была счастливой?— вопрос заставил его внутренне нахмуриться, хотя Хюррем явно ликовала, когда сыпала свои непонятные изречения. — Вам известно, что свадьба была омрачена определенным событием,— задевать эту тему совсем не хотелось, Мерджан даже не вспоминал об этом. И только Хюррем-султан подняла неприятную волну воспоминаний. Женщина самодовольно ухмыльнулась, видя то, что вызвала нужную ей реакцию. Пусть внешне это не отображалось, внутри Мерджан точно негодовал. И причина была ясна, ему просто хотелось скорее управиться со всеми делами и отправиться домой, где он появлялся лишь для того, чтобы проспать несколько часов и вновь отправиться в круговорот событий. А его заставляли вспоминать не самые приятные события. — Я не застала этого. Думаю, что ты помнишь нашу последнюю встречу,— женщина хмыкнула, перед глазами Хюррем всплыли воспоминания, когда она покидали спешно Топкапы, будучи моложе, энергичнее. Мерджан молча покачал головой в отрицательном жесте, чем вновь пробил султаншу на монолог: — Семейная жизнь так сильно изменила тебя, что ты многое позабыл. Кто бы мог подумать, что рабская жизнь останется в прошлом, правда?— Хюррем видела в Мерджане некоторое отражение себя, поскольку их судьбы в чем-то были похожи. Они оба не были знатны до своего попадания во дворец, оба переживали тяготы новой жизни и оба стали весьма именитыми людьми. Но различия между ними были куда существеннее, чем схожести. Вспоминать былое совсем не хотелось, поэтому Мерджан ещё больше нахмурился, та волна воспоминаний, которая в нем сидела, словно ил, который покоился где-то на дне чистого озера, подняли на поверхность. Клочки воспоминаний пробежали по черепной коробки чиновника, заставляя поморщиться. — Госпожа, я не понимаю Вас. Простите мою дерзость, но чего ради Вы пришли?— петлять вокруг да около Хюррем могла ещё очень и очень долго, хотелось уже узнать причину. Женщина оценивающе оглядела зятя, после чего тяжело выдохнула, собираясь с мыслями. — Мне интересно знать как обстоят дела с той сделкой, которую мы заключили с принцессой Анной,— буднично отозвалась женщина, выпрямляя спину. С годами она стала статнее, научилась подбирать себе одежду, подчеркивая свои достоинства и скрывая несовершенства. Мерджан оценивал по достоинству ювелирные изделия, которая носила Хасеки Сулеймана. Хюррем больше не была звонкой и яркой, отныне ею правила сдержанность и расчет, которые отражались в её одеяниях. — С чего Вы взяли, что этим руковожу я?— подавляя внутренний смешок, Мерджан сложил руки за спиной, выгибая бровь в вопросе,— Вы ошиблись, Госпожа. Соколлу Мехмед-паша ведет это дело. Я же, как и наказал мне повелитель, слежу за Стамбулом. Хюррем недовольно закатила глаза, однако не отступила от своего. — Всем хорошо известно, что именно ты прекрасно владеешь каллиграфией и имеешь опыт с документами. Ты ведь составлял этот договор,— в этом была правда, Мерджан действительно хорошо писал и разбирался в ценных бумагах, однако разглашать все нюансы сделки не был намерен. — Все верно, Госпожа. Но документа у меня нет. От меня требовалось лишь разрешение, чтобы открыть кладовые. И я его выдал Мехмеду-паше в письменном виде. Больше я ни за что не отвечаю,— ответ явно не пришёлся по вкусу Хасеки, но Мерджана это не особо волновало. Он сказал ей правду, а остальное сугубо её проблемы. — Мне важно увидеть этот документ. Селим не должен подписать что-то не то,— фыркнула женщина и тут все встало на свои места, чиновник понял откуда веет ветер и что от него надо. "Она боится, что он подпишет что-то не то и подставит её,"— про себя подумал Мерджан, припоминая слухи о том, что Хюррем-султан не советовалась с регентом и без его ведома пообещала принцессе зерно. — Если Вы пойдете к Шехзаде прямо сейчас, то можете успеть взглянуть на договор. Он должен с ним ознакомиться после бани,— буднично отозвался Мерджан, замечая, как на лбу султанши заиграли желваки. Долго уговаривать её не пришлось, она тут же поспешила к сыну, оставляя скромную обитель зятя позади.        Дни тянулись, с каждым разом становясь все длиннее. Солнце начинало греть холодную землю, оттаивали озера и реки, вблизи них уже не было холодно. Первые деревья начинали зеленеть и радовать глаз, воздух становился по-настоящему весенним. Начали созревать оливы и цвести апельсины. Прохаживаясь по саду, Джихан остановилась около клумбы с ирисами. Самые младшие дети мирно сопели в своих кроватях, Мурад занимался со своим преподавателем по верховой езде, Мелике и Разие возились в другой части сада. Как будто из пустоты появилась Ханым и её тонкие руки обвили талию матери, обнимая её. На женском лице тут же отразилась улыбка, ребёнка обняли в ответ, осторожно касаясь светлой макушки губами. Слоняясь по саду, они не заметили как вышли к той части, которая могла увести их к озеру. — Я хорошо знаю дорогу, пойдём?— беззаботно отозвалась девочка. Взвешивая все за и против, Джихан, вспоминая свои юные года, когда она сбегала из Топкапы в город, согласилась, и они тайком убежали прочь. Ханым ещё никогда не была так счастлива, в меру строгая и правильная мама оказалась той ещё бунтаркой в детских глазах. Держась за руки они то ускорялись, то медленно шли по знакомой тропе, пока не вышли к озеру, которое когда-то открыл для них отец семейства. Вокруг было тихо, ещё не так зелено, как в саду, но по особенному красиво. Ханым поспешила к воде, желая потрогать её и убедиться, что для купания рановато. Более того, она совсем к этому не готова, но вода манила, как и всякий раз, когда они приходили сюда. — Когда малыши подрастут, мы же покажем им это место?— устроившись на платке, который до недавних пор был на голове матери, они обе сидели на берегу и разглядывали озеро. — Конечно. Нужна более теплая погода,— Джихан кивнула, поглаживая дочь по волосам. Ханым растянулась на песке, уложив голову на колени родительницы. Время как будто бы застыло, стало спокойно и так хорошо, как никогда ранее. Словно и не было ни поражающей все тело болезни, тяжелых мыслей и поздних возвращений супруга. Как будто бы все было мирно и спокойно, как у них бывало не так уж часто. Сколько они просидели на берегу – неизвестно, но то, что их потеряли и вот-вот кинулись бы искать – факт. Ханна обеспокоено глядела на хозяйку дворца, которая лишь улыбалась всем её вопросам. Ханым выглядела тоже довольной и загадочной, понимая, что её мама живой человек и за маской Госпожи скрывается такая же озорная девчонка, как и она сама. Это был ещё один факт из схожести, который грел детское сердце. "Мы похожи,"— про себя повторяла Ханым-султан, улыбаясь воспоминанию, которое плотно осело в ее разуме и сердце.        Вести из похода не внушали никакого доверия, письмо от Ташлыджалы заставило Махидевран-султан помрачнеть. Она без желания смотрела на еду и все реже покидала свои покои. Это не могло остаться незамеченным, Фидан-калфа начала опасаться за свою Госпожу. — Войди,— после разрешения служанка переступает порог покоев Дерьи, учтиво склоняя голову. Султанша ни чем не занята, судя по тому, что сидит на тахте. И это радует Фидан, поскольку у неё важный разговор к невестке Махидевран. — Госпожа, я пришла с тревожными вестями,— юлить не хотелось, как и тратить время на лишние слова,— От Яхьи-бея пришли неважные вести. Наша Госпожа совсем плохо их приняла. — О чем ты?— о письме Дерья ничего не знала, поэтому была неприятно удивлена. Обычно она первая узнавала о том, что происходит, а не получает известия из чужих уст. — Поход вот-вот провалится. Повелитель сурово отчитал нашего Шехзаде, дал последний шанс и велел ему уезжать,— торопливо начала служанка, стараясь не упустить важных моментов из письма,— На государя готовили покушение… — Кто готовил?— султанша перебила рассказчицу, резко поднимаясь со своего места, такая новость её всколыхнула,— Что с повелителем? Фидан на мгновение растерялась, захлопала глазами. Она не ожидала, что в неё полетят такие вопросы, заметно стушевалась и даже съежилась. — Чего молчишь?! Отвечай, что с повелителем!— Дерья продолжала давить. С возрастом она становилась все больше похожей на своего отца, как будто бы переняла его сложный и местами дикий характер. — Всё хорошо, Госпожа, наш Шехзаде успел все предотвратить, в последнюю секунду, хвала всевышнему,— служанка быстро затараторила, нервно поглядывая на Госпожу, которая явно не была в восторге от того, что услышала. — Шехзаде успел предотвратить покушение? — Все, верно. Шехзаде Мустафа узнал об этом и спас государя. Шпионы шаха Тахмаспа хотели убить повелителя. Иншалла все обошлось. Дарья лишь тяжело выдохнула, понимая, что альтруизм её супруга не играет им на руку. — Однако государь не оценил по достоинству это,— осторожно проложила служанка,— Так пишет Ташлыджалы. Повелитель заподозрил Шехзаде в покушении… От услышанного Дарья лишь округлила свои глаза и сжала кулаки. Ею овладевал гнев и негодование вместе. Чего ради Мустафа полез в это? — Оставь меня, Фидан,— отозвалась султанша, указывая на дверь. Спорить с Госпожой калфа не стала. Она побаивалась Дерью, поскольку та больше не была той несчастной юной девочкой, которая лишена поддержки родных. Перемены в характере этой Госпожи были уж очень заметны после того, как она родила Шехзаде Мехмета. Фидан понимала, что следить за детьми – это не главная задача здешней Хасеки, однако невозможно было не отметить того, что Дерья-султан утратила всякий интерес и к ребёнку, и к мужу, и к семье в целом. Это замечала и Махидевран, но молчала.       Изменения в невестке не радовали, особенно, когда Махидевран-султан начала замечать, что Дарья отступается от той коалиции, которую организовала мать наследника. Всё чаще и чаще Дерья вела свою игру и окружала себя своими людьми, не ставя в известность Махидевран. Понимание о том, что эта девочка выросла пришло тогда, когда удалось самой подслушать разговор Дарьи и одного из её подручных. — Старайся не попадаться на глаза, не так просто будет объяснить кто ты,— нервно отозвалась девушка, озираясь по сторонам. Тайная встреча в заброшенном саду какого-то не менее заброшенного дома не вызывала доверия. Махидевран случайно увидела, как невестка куда-то собирается и решила проследить за ней, поскольку в последнее время она зачастила с поездками куда-то. Каждый раз девушка уверяла, что ездит на рынок, приобретает разные товары для рисования и отправляет их Бейхан, поскольку Осман много рисует, а на рынке часто появляется некий купец, который возит подобные товары из Европы. Удивление Махидевран не знало предела, когда в одном из писем Бейхан-султан пожаловалась, что давно не получала от дочери известий и она ничего не пишет, ну, и тем более ничего не передает в родной дом. Купца с красками и холстами на рынке тоже никто и никогда не видел, а вот странного и нервного торговца с кистями наблюдали, но он каждый раз испарялся с какой-то незнакомкой в дорогом плаще. План Дерьи снова был блестящ, она заставляла иногда появляться своего приближенного на рынке, чтобы не вызвать подозрений, но план провалился. — Госпожа, я все сделаю, только вот … Махидевран-султан,— мужчина, чье лицо было скрыто, говорил довольно низким голосом и был на голову выше самой Дерьи, одет неприметно и доверия не внушал. — А что она? Забудь о ней, понятно? Я твоя Госпожа и мои приказы ты должен выполнять, век Махидевран-султан короток, увяла, как роза в саду. Пришло моё время, только я смогу Мустафе помочь взять то, что его по праву,— девушка говорила очень четко и не боялась своих слов, в них было столько уверенности, столько силы, что Дарья невольно верила в свой успех. А вот её свекровь явно потеряла всякую любовь к ней.       Все чаще и чаще Дерья отодвигала мать своего супруга на второй план. Она считала, что Махидевран-султан стала слишком мягкой, недальновидной и потеряла былую хватку. Её раздражало то, что все смирились со своим положением. Никто не стремился к столице, к лучшей жизни. Складывалось впечатление, что Амасья – это предел всех мечтаний и можно не пытаться получить что-то лучше. Как дочь Бейхан-султан Дерья всегда стремилась к тому уровню, в котором жила её мать. Однако казнь отца серьезно сыграла с её семьей злую шутку и в какие-то времена Бейхан экономила на определенных вещах, дабы не брать денег у брата. Дарья слишком отчетливо помнила и старые платья, и малое количество слуг, и слезы матери по ночам. Ей хотелось иного. Она обещала самой себе, что в старости Бейхан-султан не будет нуждаться ни в чем, что её будут ждать лучшие покои Топкапы и огромное количество слуг, золота и всего другого, чего она только пожелает. Но каждый раз, когда Дерье казалось, что она приближается к Топкапы, Мустафа или его мать тянули её назад, во дворец проклятого санджака, на отшибе общества. Она ненавидела Амасью, ненавидела вид на горы, который открывался с её балкона, терпеть не могла местную достопримечательность в виде небольшой реки и набережной, где часто гуляли местные. Ей все было чуждо и ненавистно, она хотела большего, но ей мешали это получить. Поэтому Госпожа из кожи вон лезла, чтобы оказаться в столице, укрепиться там и наконец-то стать той, кто будет после Хюррем.        Мустафа вернулся в свой дворец рано утром, когда солнце ещё не встало. Его кинулась встречать мать и дочь, которым он был несказанно рад. На радостные перешептывания среагировал Мехмет и тут же поспешил к родителю, вызывая искреннюю улыбку на уставшем мужском лице. Законная супруга не появилась, служанка Дерьи-султан оповестила, что у султанши всю ночь болела голова и она только заснула. Ложь во благо не иначе или как ещё можно было спасти положение? — Скорее готовьте баню! И завтрак, мой сын вернулся,— расплываясь в улыбке, Махидевран хлопотала по хозяйству, подгоняя сонных слуг. Мустафа улыбался глядя на то, как матушка спешит всё успеть и желает окружить его заботой. — Мама, это совсем необязательно,— мягко отозвался Мустафа, обнимая детей, которые устроились на его коленях,— Я мог бы просто пойти спать. А потом уже сделать все остальное. Дорога вымотала его, однако главной причиной усталых глаз и тяжелых дум был разговор с падишахом. Мустафа все еще думал об этом и не мог отпустить мысли о том, что его подозревают в измене. Он не спешил этим делиться, напротив, хотелось тепла и уюта, которым его окружили, а не тех серых дум, которые холодили все внутри. Встреча с женой была случайной. Они спали раздельно и все реже проводили время вместе. А когда столкнулись в коридоре, то Мустафа поймал себя на мысли, что Дерья охладела к нему. Она выглядела такой неприступной, строгой. Он слегка поежился, когда поймал на себе её взгляд. — С возвращением,— отозвалась султанша, отгоняя слуг в сторону, те послушно удалились,— Какие новости из похода? — Не самые лучшие. Но я верю, что повелитель одержит победу и этот поход будет удачным.— Мустафа смотрел на жену и отчетливо понимал, что они стали будто бы чужие друг другу за то время, что его не было. Она не выглядела как человек, который всю ночь мучался от головной боли и это неприятно укололо его, она просто не пожелала спуститься и встретить его, либо даже не слышала, как он вернулся. Или даже не ждала его, что ещё хуже и неприятнее. — Почему он не позволил тебе остаться? Решил, что Джихангир лучший воин, чем ты?— издевка жены неприятно ранила, Мустафа поморщился, будто бы порезался бумагой. — Не говори так. Он хороший воин, просто сам об этом ещё не знает. Не всем дано с детства понимать военное дело,— он постарался мягко опустить ее, но султанша не унималась, как буря, которая лишь ищет повод разразиться и разрушить всё на своём пути. — Еще скажи, что он там для опыта. Что за чушь, отец отправил тебя обратно, чтобы все лавры достались детям Хюррем,— Дерья самодовольно ухмыльнулась, раскусив логику падишаха,— Он все им отдает. И регенство, и заслуги в походе. А ты так и будешь тут сидеть, окружённый нелепыми слухами и неудачами. Фыркнув, Дерья решила пойти дальше, однако ей не позволили. Одним движением Мустафа вернул жену на место, резко притянув за плечо. Она изобразила легкое недоумение, якобы ей больно от его хватки, хотя на самом деле, она ждала этого разговора и намеренно сводила его в конфликт. — Что ты несешь?— он говорил спокойно, однако слова жены его разозлили. Султанша будто этого и ждала, напряглась всем телом, выворачиваю плечо так, чтобы мужская рука спала. — Говорю как есть. Открой глаза наконец-то. Ты давно вне милости, кому ты нужен? Хюррем все сделала для того, чтобы ты остался здесь навсегда. Без опоры и поддержки. Селиму в столице помогает муж твоей горячо любимой сестры и новый адмирал. С повелителем рядом Рустем и Баязид, Джихангир в поход пошел и завоевал одобрение отца, а ты? Ты сидишь тут и ждёшь, когда придут палачи, потому что каждое твое движение противно государю,— она словно выплюнула все эти слова в лицо, отчеканив каждый звук, каждый слог. Мустафа не успел среагировать, как Дерья уже удалялась прочь. Ее правда, которую он так часто слышал от матери в более эмоциональном порыве и мягкой формулировке, больно резала внутри. Как бы странно ни было, но Дерья права. Мустафа это понимал, хоть и отрицал. Он впал в немилость очень давно и теперь был лишен всего, что раньше было его если не по праву, то просто данностью. Его окружение распалось, осталась лишь мать, которая всячески поддерживает и хлопочет, и Ташлыджалы, остальные либо отвернулись, либо были лишены жизни. Мустафа огляделся вокруг себя, осознав, что он один. Совсем один в пустом коридоре, как в своей пустой жизни, где не было ни души. Все те, кто хлопотал за него ушли, и неважно по чьей воле, а он и не заметил как одиночество подкралось к нему и теперь дышало в спину. Такие перемены он не был готов принять. Он просто не ожидал их и теперь растеряно стоял посреди пустого коридора как посреди дороги своей жизни, которая вела его в неизвестность.