crawling back to you

how many secrets can you keep?

Тэхён однажды спросил, умеет ли Чонгук хранить секреты. Чонгук ему ответил «да». Желал ли он знать то, что Тэхён ему после поведал? Точно нет. Рад ли он тому, что всё-таки узнал? Безусловно. Чонгук в первый раз не хотел. Чувствовал себя странно и погано, раздевая спящее тело. Тэхён — не игрушка, он его любит не за красоту. Вернее, не только за неё. Ему было противно от самого себя, когда ласкал языком чужой сосок, потираясь вялым членом о бедро. Тэхён попросил — Чонгук выполнил. И он не стал бы повторять, если бы Тэхён не стал сквозь сон хрипеть, а после не открыл бы глаза и не взглянул так. На дне чужих глаз плескались остатки сна, удивление и желание. Тэхён при лунном свете выгибался на простынях, сжимая их своими длинными пальцами. В другие ночи Тэхён не размыкал веки. Потел, подавался навстречу, даже губы кусал, но просыпался только под утро, растянутый и липкий. Чонгук бы себя после этого возненавидел, если бы не тёмный восхищённый тэхёнов взгляд. Если бы его самого не будили потом так. Чонгук, правда, хотел бы перестать так делать. Это неправильно, нездоро́во и грязно. Но он не может. Не после того, как пробудился, и первым, что бросилось в глаза, была чужая медовая кожа, покрывшаяся мурашками. Не после того, как он размыкал веки со стоном, осознавая, что во сне вцепился в чужие волосы. Губы Тэхёна на его члене — запретный плод, который Чонгук вкушает раз за разом, падая всё дальше в бездну. Он не может перестать. И снова ползёт к нему. С самим собой тяжело бороться. Чонгук то приближается, то отдаляется. Ему теперь достаточно закинуть себе за спину чужие голени, чтобы возбудиться. Достаточно прижаться к приоткрытым во сне губам, чтобы пижамные штаны стали жутко тесными. Достаточно прикусить тэхёнову ушную раковину, чтобы несдержанно в это самое ухо простонать. Он на коленях подползает и трётся, трётся-трётся-трётся, пока не начинает скулить, как щенок. Тэхён сказал бы, что он ведёт себя, как нуждающаяся сучка. Но он спит, и Чонгук себя в этот момент проклинает. Тэхёна — обожает. Гладкую кожу его бёдер, изгибы талии и рёбер, фиолетовые подтёки вокруг сосков и стрелки ключиц. Такие острые, что, кажется, порезаться можно. Чонгук о них колется, как о веретено, только не засыпает волшебным сном. Хотя всё происходящее действительно тяжело назвать реальным. Тэхён сквозь дрёму впивается пальцами в его предплечья, а Чонгук, оставляя вес на одной руке, переплетает их со своими, целуя костяшки всё более откровенно, просовывая между безымянным и средним язык. Серебро обручального кольца холодит, но это совсем не отрезвляет, только затуманивает сознание. Чонгук с благоговением, обожанием и даже одержимостью придерживает тонкую талию, плавно входя. Тэхён просил его не сдерживаться, но он старается быть тише. Старается — не значит, что может. Заглушая стоны, слишком сильно впивается зубами в нежную кожу шеи. Тэхён просыпается. Дезориентированный, румяный, даже в темноте светящийся, будто изнутри. Он привлекает к себе резко, почти что больно сталкивается с Чонгуком челюстью. И губами, языками. Шарится руками по всему чонгукову телу, тянет так близко, будто старается в себя вжать. Тэхён стонет почти не слышно, но в тишине комнаты его голос отдаётся гулом в чонгуковой голове. Солёная карамель его пота, отблеск кольца, когда Тэхён накрывает рукой свой член, проводя вверх-вниз сбивчиво и аритмично. Украшения не снимает, и Чонгук стонет только от этого. Тэхёну нравится, когда боль граничит с удовольствием. Чонгуку нравится Тэхён. — Я люблю тебя, я так тебя люблю… Как в бреду шепчет. Тэхён слышит это каждую ночь, каждый день и каждое утро, но всё равно всхлипывает так, будто впервые.