Часть 1
2 ноября 2020 г., 16:45
***
Смерть шла по пятам за путниками, едва не равняя с ними свой грузный шаг, жадно тянула свои беспощадные лапы к человеческим душам, ненавидя проигрыши, которые, к ее счастью, крайне редко оказываются таковыми. Однако в этот раз она все же потерпела неудачу. Деревянная телега едва продвигалась вперед по переполненным дождевой водой и сухими бледно-желтыми листьями тропам, волоча за собой расшатанные колеса, которые издавали действующий на нервы не один час скрип. Она полна мертвых тел, но есть исключение, которое в скором времени имеет некоторые шансы пополнить иной мир без принятия своевременных мер, что больше всего стимулировало «кучера» подгонять с трудом передвигающую собственные ноги уставшую лошадь. Последней надеждой этого исключения в виде бледной как мертвец и дрожащей от холода Микасы был измученный капитан Леви, на которого не менее беспощадно обрушивался осенний ливень, невыносимо громко тарабаня по поверхности повозки. Холодные капли «танцевали» на содержимом деревянного транспорта, разбавляя литры еще теплой крови и делая ту ледяной розоватой жидкостью. Когда же пустой, равнинный ландшафт перестанет теребить в глазах сквозь устремленные к земле молниеносные капли дождя и сменится долгожданными и, как бы иронично это ни звучало, желаемыми стенами, обеспечивающими хоть какую-то безопасность? Цели еще одной вылазки оказались невыполненными. С наступлением постепенно укорачивающихся осенних дней люди, живущие за стенами, слышали не только рев и топот титанов, но и шум ливней, от которого иногда казалось, что они вот-вот лишатся крыш своих домов; а Легион разведки начинал терпеть неудачи, но на этот раз черная полоса настигла его раньше обычного. Очевидными причинами была плохая погода, выливающаяся в низкую видимость в туманные дни и шумные дожди и грозы, а следом и в пропажи разведчиков, останки которых было невообразимо сложно отыскать. Эрвину казалось, что переговоры с начальством имеют некоторые шансы на успех, что можно сократить количество походов или отложить их на некоторое время, но вот уже пару лет единственное, что получает Смит от высшего руководства, – новые даты подготовки к предстоящим вылазкам. В голове действующего командора так и крутились мысли и сожаления о том, что разведкорпус теряет слишком много людей, однако как-либо повлиять на это он не мог, ведь никто не знает, чем обернется попытка пойти против начальства. Остановятся ли они лишь на смене командора или пойдут дальше и распустят Легион разведки? При данных обстоятельствах одним из самых приемлемых «действий» оставалось слепое подчинение руководству, поскольку разведотряд из-за своей малочисленности и при этом затратности находится не в том положении, чтобы требовать. Когда песочного цвета стены наконец блеснули своим пугающим масштабом вдали, отражаясь в закрывающихся от усталости глазах капитана, когда послышался скрежет открытия величественных ворот и взволнованных знакомых голосов, сливающихся во что-то единое и неразборчивое, получившую переохлаждение Микасу немедленно забрали в лазарет, чуть ли не в ухо крича о незамедлительном выполнении поручений, а чудом довезенную часть когда-то живых товарищей пообещали похоронить со всеми почестями. Хоть Леви и нуждался в услугах лазарета, заставить его переступить порог этого «созданного дьяволом» места, позволить кому-то другому лечить себя и провести около недели в четырех стенах с десятком больных и раненых было невозможно, что выяснялось не один раз. Единственное, чего Аккерман не мог ослушаться, – это минимальное лечение на основе чая из различных целебных трав. На большее упрямого капитана было сложно уговорить.***
Как только стрелка настенных часов совпала с часом ночи, стало ясно, что сегодня ночь будет необычайно холодной. Черные грузные тучи периодически скрывали лунный свет, который так и стремился просочиться в комнаты разведчиков и кабинеты командующих, заставляя сиять здание разведкорпуса и снаружи. Зеленые, лишь в некоторых местах пожелтевшие поля, что окружали здание Легиона разведки, то ныряли в тень туч, готовых вот-вот излить содержимое, то сверкали под лунными бликами серебром, колыхаясь словно море, которое никто никогда так и не видел. Чашка, несколько секунд назад хранящая в себе последний глоток расслабляющего и слегка остывшего лечебного чая, пуста, а капитан все никак не поддастся должному эффекту, следствием которого должно выступать клонение в сон. Странные полчаса, отражающиеся в голове Леви туманной дымкой и сотнями мыслей об одном и том же, прошли так быстро, что он и не заметил, как чайная чашка опустела, а голова лишь пополнилась очередной порцией размышлений, кажется, не имеющих конца. Единственное, что он отчетливо помнит – это тягостные раздумья в ночные часы касаемо самочувствия пострадавшей разведчицы, достающие сидящего у рабочего стола Аккермана, что неосознанно засматривался на ночной пейзаж. Белоснежный лунный свет, освещающий почти половину его кабинета, напоминал Микасу в болезненном состоянии, что не покидала его голову с момента печального завершения прошлой вылазки. Наверное, Леви никогда не был так сосредоточен, как в тот день, поэтому помнит в ней все до мельчайших деталей: бледное, синеватого оттенка лицо, устало хлопающие ресницы и яркие черные брови из-за идущего большую часть дня ливня, собственный, насквозь промокший плащ, надеть на Аккерман который у него едва вышло, трясущиеся девичьи конечности, безнадежно обхватывающие собственные плечи, и все тот же стальной, но все-таки немного дрожащий голос, слышимый за спиной и изредка разрезающий грохот нелюбимого многими природного явления однообразными фразами «Я в порядке, капитан». Все это нескончаемое количество раз воспроизводилось в сознании Аккермана, едва не сводя с ума человека, крайне редко имевшего дело с подобными эмоциональными потрясениями, ведь он всегда по возможности старался такое избегать, если жизнь не сталкивала с переживаниями лицом к лицу. Важно одно: сейчас он находится в палате, в которую несколько минут назад клялся не заходить, как бы сильно его не переполняло волнение, звонко раздающееся в голове. Скрип деревянных половиц, стук кожаных туфель по ступеням, медленно плывущее по коридорам пламя свечи, которую чуть не задул гуляющий по зданию разведотряда сквозняк, секундная остановка перед дверью в комнату, и Леви готов ругаться на себя всю следующую неделю за такой поспешный и необдуманный поступок. Он хотел выйти, вылететь пулей из этого помещения, пока его не застали нежданные гости, но умиротворяющая, расслабляющая атмосфера поглотила его целиком, и тот не смог сдвинуться с места ни на шаг. В воздухе витал смешивающийся с достаточно низкой температурой комнаты аромат зеленых яблок, аккуратно положенных на чистую прикроватную тумбу, которые наверняка очень кислые; и недавно потушенной свечи, которую следовало заменить. Аккерман неуверенно поставил свою на тумбу и взял ту, что почти догорела, после чего, следуя придуманному пару секунд назад плану, должен был тихим шагом направиться в сторону выхода. Однако обескураженный капитан встал как вкопанный. Снова. Все-таки он посмотрел на ту, чьей комнатой на ближайшие две недели стало это помещение. Из-под плотного больничного одеяла, которое было больше Микасы раза в два, доносилось неравномерное болезненное дыхание и тихое сопение. Хаотично разбросанные на холодной подушке черные шелковистые волосы, бледные худые руки, сминающие белое как утренний январский снег одеяло, умиротворенное лицо с острыми, как у Леви, чертами – все это показывало Аккерман слегка по-другому. Однако капитан был готов поклясться, что даже сейчас, будучи в царстве Морфея, она контролировала свои движения, поскольку совсем не ворочалась. Спящая Микаса выглядела менее настороженно и собранно, но, как он ранее подметил, все-таки бдительность не покидала ее и во время отдыха, ведь именно в этом заключается главное и незаменимое ничем качество настоящего члена разведкорпуса. Этой удивительной особенностью и восхищался замерший на одном месте с подсвечником в руках Леви, не обдавая безразличием и ее удивительную силу, и на редкость устраивающую в полной мере всех глав Легиона Разведки ответственность и серьезность. Последним качеством она особенно ярко выделялась на фоне других, давая понять, что колебаться девушка не будет и сделает все так, как от нее того требуют. Снаружи дул пробирающий до костей ноябрьский ветер, обдувая оконное стекло холодом, предвещающим морозные дни, из-за чего сухая ветка находящегося совсем близко к больничному корпусу дерева с громким треском задела оконную раму. С неба начали падать, кружась из стороны в сторону, маленькие снежинки, готовые растаять при секундном соприкосновении с человеческим теплом. Нежданный посетитель вздрогнул и резко уставился на входную дверь враждебным взглядом, прокрутив в голове за считанные секунды всевозможные причины и «весомые основания», «в полной мере объясняющие» его нахождение здесь и готовые обрушиться на любого, кто посмеет переступить скрипучий порог палаты в такой поздний час. «Обошлось, – как только капитан понял, с какой стороны доносился звук, и что вообще произошло, тот облегченно выдохнул и приподнял голову, устремляя взгляд на потолок, который всегда казался ему невероятно высоким. – Ладно, – он крепче сжал подсвечник и направился к входной двери, – Пора уходить, пока нахождение не в то время, не в том месте не послужило причиной очередной порции бесполезных расспросов от Ханджи, которая появляется когда это особенно не нужно» – тот вышел из комнаты, в которой незапланированно задержался, после чего на обратном пути мысленно упрекал себя за непредвиденную несобранность и следом оплошность, результатом которой стали затянувшееся блуждание и спотыкание о каждую ступень лестницы, которая в кромешной темноте казалась гораздо длиннее, нежели при свете дня. В результате капитан раз за разом ловил себя на мысли, что его тянет в ненавистный лазарет, что он не может отказаться от царящего по ночам в палате Микасы спокойствия и становится своего рода зависимым. Как бы Леви ни старался отсрочить этот момент, сумбурное посещение простудившейся разведчицы, а следом и его обдумывание не один десяток раз, едва не доводя до тошноты, стало лишь началом их встреч, о существовании которых, как он впоследствии надеялся, дремлющая Микаса не будет и подозревать. «Внеплановые» визиты, предпринимать попытки борьбы с которыми решивший плыть по течению Аккерман слишком быстро перестал, продолжались чуть ли не каждую ночь на протяжении пары недель, если ночные часы были свободны от срочного заполнения неожиданно появившейся на его столе стопки бумаг, любезно подброшенной Зое, как он предполагал, ведь это так на нее похоже. Однако в дневное время суток, раскрашенное в серые угрюмые тона, характеризующие настроение капитана не только в соответствующую погоду, ему становилось все труднее бороться с минутными порывами и подавлять в себе желание провести еще больше времени в чужой палате, чтобы вновь вдохнуть аромат зеленых яблок, который, похоже, всегда будет ассоциироваться с ней.***
Спустя месяц самочувствие Микасы нормализовалось и все встало на свои места. Волноваться за нее не было оснований, но это даже огорчало Леви в какой-то степени. Теперь девушка снова в строю, что означало автоматическое укрепление шаткого положения Легиона Разведки, однако теперь Аккерманы вновь отдалились друг от друга на привычное расстояние, к чему снова привыкнуть казалось невообразимым. Он не был готов к тому, чтобы проститься и напрочь забыть о моментах странной, но от этого не менее ожидаемой близости и вскоре начал винить себя за допущенную ошибку, ведь сам от нее и страдает, в последнее время мучаясь от непродолжительных головных болей, начинающихся из-за постоянных раздумий и недостатка сна. Однако страдал он не в одиночку. Чрезвычайно уверенный в своей скрытности Леви и не смел догадываться о том, что Микаса могла знать и замечать больше, чем тот предполагал и надеялся. Он представить не мог, как сильно билось ее сердце, превышая норму сокращений, когда та слышала размеренные, ставшие почти родными шаги ночного гостя вдоль своей палаты, когда он подходил совсем близко к ее кровати, чтобы заменить едва не сгоревшую свечу, ставшую официальной причиной его нахождения во временной комнате Микасы; когда она всем своим нутром ощущала, что на нее кто-то смотрит с задумчивым выражением лица, не отрываясь. Со временем Аккерман даже чувствовала смятение оттого, что капитан никогда не опаздывал. Ни на минуту. Ее сердце вздрагивало то ли от нарастающей неловкости, из-за которой все сложнее было притворяться, что она спит, то ли от предстоящего аромата целебного чая, говорящего о нежданном посетителе и въедавшегося в стены помещения и голову настолько, что при первых лучах солнца казалось, будто он не покинул ни ее мысли, ни комнату, из-за чего каждое утро Микаса настороженно оборачивалась. Она была уверена, что однажды, повернувшись, все-таки увидит в свете раннего утра дремлющего на стуле капитана напротив своей кровати, но этого так ни разу и не случилось, поскольку пунктуальность брала верх над Аккерманом, и, несмотря на усталость, он приходил и уходил ни минутой раньше, ни минутой позже.***
Снова бессонная ночь, повторяющая без изъянов около сотни предыдущих: угрюмый хозяин кабинета без какого-либо источника света в полной тишине уже который час смакует зеленый чай из небольшой фарфоровой чашки, сложив ногу на ногу, словно наигранно показывает свое безразличие кому-то, хотя в комнате кроме него никого нет. Когда-то жидкие и резвые мысли, способные хоть немного изменить свое содержимое, затвердели окончательно. Теперь он точно не знает, когда избавится от мельтешащего перед глазами образа Микасы, когда исчезнет потребность того, чтобы она была рядом, пусть даже лишь в одной комнате. И все-таки Леви не стал сидеть на одном месте. Вдали от опустевшего кабинета, за многочисленными стенами этажа, хранящими в своей студеной тишине заслуживших отдых спящих разведчиков, за скрипучими лестницами и дверьми в кровати ворочался товарищ по несчастью, называемому «чувства». Насколько Аккерман помнит, это одна из первых ночей, за время которой она так и не смогла опустошить голову от рождающихся и вновь угасающих раздумий. Ее не тревожило постоянное сопение соседок и скрипучий пол, издающий звуки, способные исказить лицо любого, но только не ее собственного; ей не давала покоя она сама, впервые не справляясь с мучительными мыслительными процессами. Утомившейся девушке было сложно контролировать свои размышления в лежачем положении, поэтому она садилась на край кровати, доставая ногами до пола, однако подобные «ухищрения» больше не помогали. Микаса осознала, что ее бесстрашие начиналось в те минуты, когда на кону стояла чья-то жизнь: она могла без колебаний посмотреть в бездонные, полные людского страха глаза смерти и вырвать из когтистых лап ее потенциальную жертву, даря «вторую» жизнь. Но тем не менее у уникальной решительности был и конец – Аккерман не могла смотреть в глаза тому, к кому испытывала неопределенные чувства – в глаза ночному гостю. От протяжного, но от этого не менее масштабного вихря беспорядочных мыслей ее мог отвлечь лишь ночной холод, действительно указывающий на декабрь, который вызывал мурашки на тонкой коже, заставляя Микасу периодически ежиться. Временами вздыхая и пытаясь отрешиться от происходящего в голове, она поглядывала на окно, за которым была еще темень, на деревянный пол, на свои обледенелые руки, аккуратно перебирающие простынь, но каждый раз в ушах звенели знакомые, так давно не слышимые шаги, вырисовывался его образ, причем, собственноручно додуманный, ведь она так и не осмелилась даже повернуться к нему за те пару недель. Аккерман невольно вспоминала тепло больничного одеяла, напоминающего хмурого капитана, начинала нервничать, что было ей совсем несвойственно, а стук сердца становился все настойчивее, как тогда, совпадая с каждой секундой прошлых и, наверное, самых странных, но определенно засевших надолго в сознании Микасы ночей.***
В ночное время небольшой лес, окружающий достаточно плотной «стеной» здание разведотряда, казался невероятно жутким: хрустящая под ногами опавшая еще пару месяцев назад листва, словно человеческие кости, переламывающиеся слишком тщательно в пасти гиганта; острые, устремленные к звездному небу сухие ветки массивных деревьев, готовые в любую секунду задеть плечо путника и тут же сломаться, издавая громкий неприятный треск, разрушающий ночную идиллию и поднимающий в ночной и абсолютно безоблачный небосклон целые стаи противно каркающих ворон. Пытаясь добраться до конца леса в бледном свете ночного «солнца», правда, совсем не умеющего согревать, капитан хотел уединиться и все обдумать, глядя на неотвлекающие, покрытые декабрьским инеем поля. Он надеялся, что под размеренный шелест листьев, последние из которых едва держались на ветках, высушенных травинок, колышущихся под малейшим дуновением освежающего ветра, его мысли из запутанного до чертиков узла ожидаемо примут нужную последовательность, словно книги в собственном кабинете, после чего Аккерман определится с тем, как лучше поступить: отчаянно закопать впервые возникшее чувство или покорно следовать за ним, что казалось невыносимо странным и противоречащим собственным принципам. Зимний холод обволакивал низкую фигуру снаружи и проникал внутрь с помощью периодических расслабленных вдохов. В такие моменты капитан Леви не чувствовал себя живым: он словно сливался с промозглым ветром, неожиданно раскрывающим нараспашку окна какого-нибудь дома, и следил за чьей угодно жизнью, но только не за своей; а когда касался собственных пальцев, обычно согреваемых перчатками, то ничего не ощущал. Температура его тела падала до опасных показателей, однако это был лишь способ отвлечься от происходящего, от непонятных для него явлений жизни, существующих по таким же непонятным причинам. Это часто ему помогало. Брови стремительно поползли к переносице. Где-то за спиной, среди сухих кустарников послышалась неторопливая, сопровождаемая пронзительным хрустом опавших листьев поступь. В голову неприятно закрался шорох листвы, приподнимающейся в воздух и впоследствии разлетающейся в стороны на несколько шагов. Недовольный оттого, что его прервали, Леви резко обернулся, как тогда, в первую ночную «встречу», правда, не собираясь ни перед кем объясняться. В паре десятков шагов от него находилась легко одетая Микаса, обнимающая свои продрогшие плечи. Как долго она следовала за ним? Чуткость впервые его подвела, или девушка была настолько осторожной и незаметной, словно скитающийся без дела безобидный призрак? Раздражающий звук наконец прекратился. На удивление бодрая в разгар ночи Микаса уверенно стояла, перестав ежиться, и периодически сжимала тонкими пальцами ткань, наскоро накинутую на плечи, чтобы та не слетела. Она почти незаметно выдохнула, о чем свидетельствовал появившийся на пару секунд пар. Аккерман не успел возмутиться, как ее ровный, будто той совсем не было холодно, с некоторыми нотками заботы голос нарушил ночное безмолвие: – Вам бы самому не простудиться, иначе и мне придется не спать ночами.
