Втяни животик

в честь 44 главы, которая состоит из двух моих любимых чисел в честь того, что прошло два с половиной года в честь того, что вы дождались

в этой главе умрут 100 персонажей

100 полюбившихся (и не очень) персонажей в этой главе умрут

добро пожаловать в мой мир

и с возвращением.

***

Стих 36. 

Кто разместил мудрость внутри человека? 

Или кто дал осознание петуху? 

Иов. 38:36.

***

Какой-то дармоед сбил собаку. Ей от рождения было немного — на вид всего лишь несколько месяцев, так что получался то не взрослый пес, а ещё относительный щенок, с черной грязной шерстью, лопоухий, тихо скулящий на обочине, на которую меня занесло серединой апреля.  Погода была даже немного жаркой — в этих районах толком никогда не было зимы, а остатки её жалкими мокрыми проталинами бежали наперегонки: кто быстрее достигнет сухого, пыльного мая, в котором весна разойдется и станет полноценной, выигрывая у зимы циклическую схватку.  Парень остановился, вышел из машины, искренне бежал к пострадавшему, но я оказалась там первее. — Руки бы тебе из задницы выдрать, — я присела около пса — на удивление никак не должного оказаться здесь добермана — скулящего. Парень мою колкость пропустил, оставляя ярость где-то в аварийных фарах своей машины, мигающих на манер стробоскопа. С ним теперь был только лишь страх за живое существо, которое как из-под земли появилось на проезжей части.  Бывают, олени бросаются на проезжие машины без страха и упрека, шарахаясь при этом от любого шороха в лесу, — добрая половина над ними потешается, последняя — проезжает мимо, матерясь выруливая по прямой от испуга. Оленей бояться не надо — надо бояться их вероломного отсутствия страха смерти, потому что они не знают, что когда-нибудь умрут. Чувствуют, да и только, но знать и чувствовать не тождественно.  У пса были или сильные ушибы, или переломы (я надеялась на первое). Да и отчасти ухоженный — откуда тут ему взяться? Ошейника не было, никаких опознавательных признаков тоже — даже крохотного намека на то, что теперь с этим всем делать.  Парень, глянув на меня, отчего-то ещё сильнее испугался, ежась в потертой кожанке. Пса забрала я, направляясь к ближайшей вет-неотложке. Она находилась в подвальном помещении рядом со студенческим общежитием в пригороде Киото, где меня встретила странная неоновая вывеска и двое студентов, покуривающих возле метро. Пса пришлось оставить — не отдавать же его не пойми кому или незнакомым людям, хотя я сама являлась таковой, оказавшаяся на обочине в нужный момент (или в самый ненужный). И на той обочине я бы лучше не оказывалась. Утром того дня мне пришло письмо от Какаши, и я не имела ни малейшего представления, как он смог меня найти. Так, как я скрывалась от него, не скрывался ещё никто во всем мире, но был один момент: я его чувствовала. За сотни километров я знала, что с ним всё хорошо — он в порядке, только не спит и толком не ест, и каждое утро я заставляла себя есть вместе с таблетками, отчего-то надеющаяся, что ему это как-то поможет. То ли связь, то ли какая-то вымышленная кармическая отработка насчет него, то ли проявление моего диагноза — но, мне казалось, если я буду держаться и следить за собой, он тоже, отчего-то, справится. От таблеток днем жутко хотелось спать, а сны по ночам снились такие, что каждое утро я пыталась осознать, где именно я, а где всё остальное. Но мне ли не привыкать. Однако в снах иногда вдруг — из неоткуда — брались хорошие моменты: вот мы с ним сидим и пьем кофе на веранде, на нем его привычная маска, мы греемся на солнце и молчим, просто пребывая в этом моменте вместе — только я и он. Иногда мы как будто куда-то собирались, где-то бродили, держались за руки, и я четко после пробуждения помнила, что есть на всём этом свете та деталь, которая делает мою реальность более реальной, чем сны и всё остальное — то место в его вырванном сердце, о котором он сумел мне рассказать. Так прямо, не совсем в лицо — в спину — как последнюю апрельскую бомбу, опуская на меня всей тяжестью этих слов. Ведь если я забрала его сердце, значит, где-то в нем точно должна быть я — по крайней мере, я надеялась.  В письме было лишь одно слово — «собака», и небольшая зарисовка помски с пушистым хвостом и длинной шерстью, выполненной в черно-белом офисном стиле — как будто он увидел её на работе, и зарисовал первым, что попалось под руку за столом. И после этого письма я пошла — просто пошла, куда глаза глядят, лишь бы не оставаться на том же самом месте. В голову закрадывались самые странные мысли: что, если он сможет найти меня, а если он меня найдет, мы опять будем говорить, мы опять будем в той же неловкости и потерянности, в которой пребывали до знакомства друг с другом.  — Ну что?  По дороге попался недорогой отель, в котором разрешили заселиться с собакой. Пёс оказался здоровым, пара ушибов и легкий испуг после скрипа тормозов, который в моей голове стоял набатом. — Как тебя назовем? Доберман (язык не поворачивался его так назвать, он был ещё малюткой, никак не приспособленный к жизни без чуткого хозяина и дрессировок, жутко потерянный в этом мире и всё ещё сюрреалистично не к месту) крепко спал, позволяя гладить себя по голове и спинке. В его успокоении мне виделось и своё собственное — дни выдались откровенной дрянью, и в былые времена я бы потянулась к вискарю. Так и в тот день: купила в баре на первом этаже по привычке и оставила закупоренным на столе, придавив бутылкой черновик новой карты Скрытых Стран, который прислали ребята с главного Острова мне на оценку соответствия. — Будешь Натт. Я не помнила, сколько в оригинале на конце букв «т» в слове — две или три. Из всех возможных побочек лекарств я собрала буквально все. Пёс во сне засопел, дергая задней лапой. Не дождавшись от него ответа, вернулась за стол. Отель был одноэтажным и больше походил на мотель в каких-нибудь Штатах, в которых мы селились с Итаном и Джеем на миссиях. Ни от того, ни от другого не было и весточки.  Телефон молчал.  Молчал, вопреки обещанию звонить мне, даже если мне это будет не нужно. Но в тот день, наигравшись в гляделки с бутылкой виски, которую мне категорически нельзя было от лекарств — я чувствовала себя чашкой Петри, в которой смешивают всё подряд, лишь бы был хоть какой-то результат — я смотрела на черный экран в ожидании. Перебирала короткими крашенными в темно-синий ногтями по столешнице и отчего-то ждала — кого-то или что-то, лишь бы пришлось к месту. Проскользнула шальная мысль — а не позвонить ли Джею. Или Итану на крайний случай. Может, они бы смогли помочь, сами того не ведая. Не успела осознать, как уже сидела с прислоненным вплотную к уху с сережкой насквозь с телефоном, вслушиваясь в бесконечные гудки — Итан не взял, но «аппарат вызываемого абонента» не был вне зоне моего доступа, и выглядело это так, будто он просто сбросил звонок. Ожидаемо. Время позднее (или слишком раннее), дел у человека выше крыши, а времени на других (даже на себя) не всегда хватает. Я даже не знала, что я могу им сказать кроме того, что мне катастрофически хреново — дни Сурка давно сплелись воедино, перестав отличаться друг от друга. Впереди виделась лишь большая безыдейность всего сущего, отсутствия смысла в чем-либо и непонимание, что делать дальше. Да и надо ли что-то делать, если смысла всё равно нет. А сзади ничего не виднелось — лучше бы мне было по чему или кому страдать, чтобы было как-то более колоритнее.  Но страдать было не по чему.  Денег в кармане — на месяц хватит, пачка сигарет всегда под рукой, дорогие антидепрессанты, сука, стоящие, как паровоз — а в целом ничего примечательного. Собаку, вот, спасла вроде как. Номер Джея стоял в быстром наборе — тот сам его туда поместил, чтобы мне неповадно было.  Трубку он взял после пятого гудка, но я всё ещё не знала, что сказать. Может, просто, как есть. Присесть ему на уши со своей безнадегой, а там будь, что будет. По такому случаю — не рабочему, не хорошему, просто до ужаса личному и интимному — я звонила впервые, и опыта за двадцать шесть лет на такие моменты не приобрела — только лишь хотела услышать хотя бы кого-то, живую душу, настоящую, которая может просто выслушать. Пусть даже бессвязный поток мыслей без надежды на конструктивную обратную связь.  Не нужны были никакие советы — просто знание, что всё ещё есть кому слушать. Или хотя бы кто-то хочет. — Алло? Шерп, ты что ли? — Привет, — я даже подсобралась вся, сидя воробьем на неудобном стуле, проворачивая в руке пачку сигарет. Пепельница стояла далеко — на подоконнике.  — Какие люди! Охуеть не встать!  В трубке раздался смех. — Что-то случилось? Срочное? — Я тебя отвлекла? — Да не, не то, чтобы, — он тяжело дышал, будто тренировался, или я попала аккурат в момент приступа аутоагрессии. — Горит? — Что? — я еле понимала его. Я еле понимала свои собственные мысли. — Так случилось что? Или ты так? —  Или, я… — Слушай, давай потом тебе наберу, ладно? Тут дел что-то невпроворот. Еле успеваю. А может трахался, как знать. — Да. Да, конечно, — я всё-таки закурила, — не горит. Он, скомкано попрощавшись, первым положил трубку. Это нормально, когда другие люди заняты. Это нормально иногда звонить им тогда, когда не вовремя — для тебя, для них, для вообще всех. Так что никакого диалога по душам с живой душой не получилось — только маска на вешалке у входа, только сопящий Натт после лекарств, только пачка сигарет и денег на месяц впритык, и никакого ветра и радости впереди. Повращав бутылку, фыркнула, всё-так вставая за пепельницей и чистым листом бумаги для письма. В нем написала всего пару слов помимо «собака». Краткое «приютила после аварии» и «доберман» на родном языке. Рисунок получился почему-то комканным и в разводах, отчего — да если бы ещё понимать. Телефон молчал и завтра, и всё остальное время тоже.

*** 

Помнится я таскала телефон в рюкзаке в надежде, что он никогда не позвонит.  Сказка про мальчика и волка — далеко не сказка, но волк все еще оказывался сильнее собаки. Однако не целой стаи.

***

Когда рисперидон сменил галоперидол, а я не могла написать даже два слова подряд без ошибок, ничего не произошло. А когда мы добрались до клозапина, мне пришлось задуматься. — По статистике, от нейролептиков, транквилизаторов и антидепрессантов в Дании каждый год умирают более пяти тысяч человек. Я кутала подбородок в высокий ворот пальто, сжавшись в плечах от сырой и ещё холодной весенней мороси в этих, уже абсолютно других, краях. Дворник у центра, который мне приходилось стабильно посещать из-за неэффективности лечения (и, как вариант, высочайшей фарморезистенции), махнул в сторону крафтового пакета с лекарствами, что приходилось держать кончиками отмороженных пальцев. Выбора не было — приходилось изловчаться держать не только сигарету, кофе, но и Натта, мирно сопящего подмышкой, угнездившегося под сердцем в тепле.   Не то, чтобы с животными, даже просто самому в одиночку попасть можно было практически никуда. Вирус косил людей уже сотнями тысяч, а лекарства всё не было. Австралия стала обособленным континентом, закрыв любой вид сообщения с другими странами.  Впрочем, я её понимала. Паника вокруг переросла в принятие неизбежного, а я не могла писать. Как будто для того, чтобы я смогла продолжить с места, где остановилась (читай — встала намертво, ни сдвинь, ни столкни), нужно было стать кем-то, кем я никогда не являлась. Или пока еще нет. И для того, чтобы стать им, тем, кто сдюжит, нужно было не только что-то приобрести, но и отказаться от чего-то. Дурное дело нехитрое — всякую поебень к себе налепить проще простого, а попробуй отказаться от родного, насиженного, цементом впаявшееся в то, что называешь (отчего-то) неким «я».  И это вопрос не воображения, — у меня было развито отлично, в отличие от тех же высокоорганизованных аутистов. Я сталкивалась с одним савантистом в коридорах между и после приемов, — он рассматривал картинки с эмоциями, чтобы было с чего копировать, долго всматривался, иногда стеклянным взглядом, иногда он хмурил густые брови, — над черной маской зияли два огромных карих, почти черных глаза, как у бемби, и в левой брови сверкал пирсинг. Тем днем, услышав очередное «ну, давайте попробуем тогда это, раз не помогает», я, не думая, закрыла какой-то там по счету гештальт: усадив Натта рядом на стул, покрытый мягкой подушечкой для все ещё заживающих ушибов, пробила насквозь губу сразу двумя проколами.  Свободное место на теле чесалось, требуя новое тату.

***

— Я стабильно посещаю терапию по два раза в неделю. Но прогресса нет. — Дорогая, — пухленькая психиаторша нейтрально хмыкнула, — разговорная терапия не всегда может помочь. Это же банальная биохимия. Тут рецепторам не хватает, тут нужно больше медиаторов, здесь меньше.  — Ну так я и таблетки все ваши пью. Ничего не пропускаю, нигде не отхожу от плана лечения.  — Надо подождать. — Сколько?  — Примерно, полмесяца-месяц.  У меня не было сил даже вздохнуть. — Вы говорили мне это примерно полмесяц-месяц назад. Доктор ничего не ответила, щелкая по клавиатуре и всовывая мне свежий лист с назначениями, который обновлялся стабильно после каждого посещения.  Мне хватило сил только взять его кончиками трясущихся пальцев и, аккуратно свернув, убрать во внутренний карман у сердца.  — А что с терапией? — Вы можете посещать её, если вам комфортнее. Комфортнее? Ок. Я могу.

***

— Ну, что ж. И это не помогает. Если при первом визите образ пухленькой радушной психиаторши располагал и пытался дать надежду хоть на что-либо, на -дцатый он начинал раздражать.  «И это не помогает» она сказала так легко и непринужденно, будто ей абсолютно нет дела, быстро печатая что-то в рабочем компьютере. Большую часть сеансов она проводила именно в нем, и не сказать, что мне было сказать ей много что — всё одно и то же из раза в раз. Да-нет-нет-да-да-нет-нет-да, и так по кругу на очередные штатные вопросы, не меняющиеся примерно никак.  Язык во рту ощущался распухшей ненужной массой, а Натт остался в коридоре с тем пареньком с синдромом Саванта, что к лучшему — мне казалось, в тот момент я могла бы сжать его сильнее положенного с его не зажившими до конца ушибами. Как бы я его не выхаживала, он поправлялся медленно, и не правда, что на собаках заживает всё быстро — я, вероятно, тоже окончательно проебала эту способность «заживает, как на собаке». Да и поговорка мне эта не нравилась. — Почему ничего не помогает? Врач лишь отстраненно пожала плечами. Я не просила многого, блять, да я никогда ничего не просила, но мне хотелось. Хотелось озвучить многое, но мысли путались, тело ригидилось по поводу и без, язык не поворачивался, а вся мозговая активность уходила на то, чтобы поддерживать меня в сидячем положении относительно ровно. — Я… Я смогла только тяжело вздохнуть. — Я бы хотела перестать чувствовать себя паршиво. Слегка. Для начала. Как вариант.  Психиаторша хмыкнула. — Ну, здесь уже поздно. Это особенность психики такая.  То есть? — То есть? То есть мне будет «слегка паршиво» всегда? Вот так просто? То есть вот этот пиздец, через который некоторым людям приходится дай бог проходить разок-другой за всю жизнь, а некоторым вообще ни разу, мне придется терпеть постоянно? Жизнь с ним? На всю жизнь?  И нет, это в кураже подросткового солипсизма и лет до двадцати включительно ты ещё можешь считать, что весь такой загадочный, эстетичный и атмосферный, тебе паршиво примерно постоянно, как минимум раза два в день, а как максимум двадцать четыре долбанных часа в сутки, а потом тебе приходится себя кормить, обеспечивать, помогать единственному самому себе жить, а делать это не так просто, когда ты утрачиваешь дееспособность. Это нихуя не «просто не чувствовать себя паршиво». И не «просто не грустить». — То есть вы хотите сказать, что всё бесполезно? Что даже лучшая психиатрия и терапия мне не помогут? — Могут купировать, — она бросила мимолетом поверх монитора, взглянув на меня, активнее что-то печатая вслепую. — Я... — я все еще пытаюсь не быть разочарованной.  Психологи уверяют тебя, что все проблемы в твоей голове и мыслях, и длительные терапевтические встречи помогут, а вот таблетки — это временный химико-биологический вариант. Психиатры же уверяют тебя, что помочь могут только лекарства, потому что это банальная биохимия.  То, что они, блять, не могут между собой договориться, выставляя меня полным опростоволосившимся дураком, с чего-то вдруг понадеявшемся, что ебанный выход есть, — не мои чертовы проблемы. Но от этого только лишь моя проблема никуда не денется. Абсолютно. А вот как её решать — вероятно, ебись сам, как обычно. Горло драло от табака, химозных таблеток и их побочек, а ещё от невыносимой жажды, которую не утолишь — ком стоял непроходимый, иногда заставляющий задыхаться.  Перепробовав всё, что-то же должно помочь, так? Заставив себя кашлянуть, я смогла наконец закончить свой вопрос. — Я могу что-то сделать в этой ситуации? Психиаторша отрицательно покачала головой. — Увы, — и пожала плечами, откладывая бумажную копию моего больничного листа в ящик стола. — Вы ничего не можете. Как хорошо, что Натта не было в моих руках. Что он не чувствовал этот клокочущий комок ледяного, металлического гнева, расползающегося от сердца по рукам и ногам, даже на миг успокаивая тремор всех конечностей и тела от антипсихотиков. — Только я знаю, что я могу.  Прошипев из последних сил, вывалилась в коридор, мягко прикрыв за собой дверь. Бланк с новыми указаниями во внутреннем кармане царапал сердце — там были повышенные (я надеялась, что до допустимого значения) дозировки и новые позиции, увеличившиеся одновременный прием таблеток до шестнадцати позиций. Мне хотелось докторше выругаться, громко и от всей души, что я ощущаю себя накормленной вечными завтраками, а она, блять, даже не замечает, как противоречит сама себе: терапия не помогает, потому что помогут таблетки, так что смысла в разговорных сеансах нет, но (ах, какая оказия), фармакология тоже сосет вприсядку, хотя должна же по её словам так пиздато работать. Складывалось ощущение, что я единственный человек в мире, который реально выполняет свою работу хорошо.  В крайнем случае — выше отличного. Хвост Натта задорно дернулся, почувствовав меня в коридоре. Весь остальной Натт прятался в дутом объемном бомбере того паренька с синдромом Саванта. Из-под желтой шапки торчали отросшие ниже положенного волосы — стрижка давалась ему особенно сложно, как он потом мне рассказал. Он мне честно признался (по-другому и не мог), что его заинтересовала исключительно моя собака, так мы прошли круга два по пустому кварталу, где даже вывески были заколочены, будто это бы могло помочь сдержать распространение вируса.   — Я пишу картины. И, естественно, гениальные, иначе бы ему не влепили синдром Саванта, оставляя в классе «обычных» аутистов.  — Лет шесть назад у меня была почти ремиссия. Даже школу практически окончил, — между предложениями и словами в предложениях он молчал, подбирая следующее, чтобы звучало плюс-минус слитно. — А потом кто-то пробрался к нам в дом и включил газ на кухне.  Я кивнула. — Мать подумала, что я пытался покончить с собой. Что у меня был очередной приступ. — Но это был не ты? — Но это был не я. — А что сейчас? — А что сейчас? — Твоя мать? — Продает мои картины. Не знаю. Я практически не выхожу из комнаты. Мы молча зашли уже на третий круг по кварталу. Он наступал строго на свои же следы, которые успевали отпечатываться на внезапно выпавшем ночью снегу.  — А ты? Он спросил это вероятно из логики диалога, где-то подсмотренной. На меня ему было объективно всё равно. — Я что? — Ну с чем... — он махнул рукой в сторону медицинского центра. — Как и все, — я пожала плечами.  — Как и все? — его стереотипия и персеверация меня успокаивали. — Таблетки?  — Ага.  — Как для самых сумасшедших?  — Как для них, — я поудобнее устроила Натта под пальто. — По фарме меня прокатило до исторически самого первого атипичного нейролептика.  — А ты сумасшедшая?  Я смогла лишь хмыкнуть.  — А ты?  Вероятно, для того, чтобы быть сумасшедшим, надо де-факто иметь «ум», потому что «с-ума-сшедший» же. «Ум» здесь, увы, не про интеллект и общую эрудицию, а эквивалент инстанции морали, или еще какой ебени, которая делает высокофункциональных невротиков такими опиздительно здоровыми, что они тычут прочим под нос, мол посмотри, какой я продуктивный и уникальный, здоровый(!), и Наполеоном себя не считаю. Да вы же ж, блять, мои продуктивные, ноете из-за внешних факторов и впадаете в срать-пересрать депрессию каждый раз, когда цены на любимую жрачку подскочили, ебырь/ша цветами не одарил или начальник на работе сказал «ай-ай-ай, отчет кривоватый у тебя».  А ты поживи без вытеснения, с психикой, раъебанной на острова похлеще наших скрытых, попробуй высидеть в дофаминовой яме, при этом улыбаясь и кося под адекватного, будто твою голову не разрывает на части, а тело ебашит от фантомных болей, похлеще любой электросудорожной терапии.   Конечно сложно, и когда не получается менять реальный мир, можно выдумать свой — вот как вы делаете, дражайшие высокофункциональные здоровые люди, пичкающие нас химией и покручивающие пальцем у виска — «вот же ж  они, без царя в голове! совсем от рук отбились»  — да только мы так не делаем. Реальный мир страшит всех и каждого, но вместо этого мы стремимся быть теми, кто способен его изменить под себя.  Тот, знаете, который реальный.  Даже если для этого придется отсидеть пожизненное или увязнуть в каторжных, не окупающихся работах, внутри своего, который у каждого свой, разумеется, на манер труда сизифа. Мы готовы, потому что не это нас страшит. Вас же страшит, что скорлупа треснет и полезет наружу всякое, разное, не такое и не таковое, но сколько гавно золотом не мажь, фаберже все равно не получится. Пожизненное или каторга — виновен или не виновен — быть или не быть — без суда и следствия не сдюжите, и вариантов для выбора всегда два. О, горе вам, золотоносным: все есть те же яйца, только сбоку, настоящий выбор — это делать его или не делать вовсе. Или делать, но в плоскости, до которой в скорлупе своей не докатиться, да вам и так хорошо — говорят, везде хорошо, где нас нет.  Аутиста край можно дотянуть до психотика, а психотики те самые «без царя в голове», да вот только им глубоко насрать, хоть курицей назовись, хоть яйцом. И единственное, чем их можно завлечь в эту дискуссию, — фактом, что яйцо по-английски «egg», ведь у них всё в ладах с эго. Потому что его нет.   Мы молча пошли на четвертый заход. Спустя двадцать два шага он остановился, не попав ботинком в наложенные друг на друга копии его же трехкратных следов. Я слышала, как его дыхание задержалось на миг. — Я покажу, — это был не то вопрос, не то утверждение, не то требование. С интонациями он часто не попадал, но его можно было понять. Его было прекрасно легко понимать, легко понимать до ужаса, только лишь при должном желании — его просто надо было слушать. И вот здесь как раз-таки было уместно это просто «просто».  Он достал из внутреннего кармана телефон, не имеющий никакой блокировки, — да и зачем, на сером однотонном экране была лишь одна иконка контактной книги, а в ней лишь три номера (мать, врач и отец, для которого он стал разочарованием всей жизни, — он хотел себе нормального ребенка, а не с задержкой развития, да тот сам хотел быть обычным, но всё же получился гением, пишущим непередаваемой глубины картины, превращающей белые холсты в произведения искусства ещё при его жизни (мать ему говорила, только представь, как они будут цениться после твоей смерти — он кивал, но не мог представить — у него отсутствовало воображение). Мать хотела тоже обычного ребенка, вероятно. А этот ребенок не хотел уже ничего. Я бы тоже хотела, но на тот момент, вероятно, единственного: быть счастливым ребенком, а не избитым. — Видишь? — Что именно? Он показывал мне фотографию своего дома, где стены прихожей были выкрашены в неприятный оттенок белого. Но он молчал, только тряхнул ещё раз телефоном. Слова давались ему и без того тяжело, а с кем-то — уж тем более. — Какой неприятный оттенок белого, кто это выбирал, — решила озвучить между делом. Его вторая нога соскользнула со следа, окончательно ломая и без того хрупкий стереотипичный мир.  — Они белые? — Ну да, — Натт высунул голову из-под воротника, будто подтверждая мои слова. — А что? — Почему? — Почему что? Угольные глаза округлились и, скорее всего, дико произвольно, что заложено в нас на том глубинном уровне, что не разрушает даже отсталость в развитии мозга.  — Зеленые, — он почти прохрипел, а мне пришлось в тот момент постараться самой сложить этот пазл. Мне ли, блять, не привыкать. Только вот если у этого парня было оправдание, то у всех остальных — нет. Это чертовски заебало. — Тебе говорили, что они зеленые? Они же белые. Они белые, я клянусь.  — Я… Он убрал телефон в карман, возвращая поочередно ботинки аккурат в свои на трое протоптанные следы на худом снежном слое.  — Я Бог Ом. — Шерпа.  — Видел, так при диалоге обычно представляются. Имена называют. — Всё верно, так делают, да. Мы заговорили снова только лишь на окончание четвертого круга, но на пятый так и не пошли. — Она перекрасила их как раз после того случая.  — Шесть лет? — Шесть лет, — Бог Ом кивнул, — шесть лет я думал, что сумасшедший. Окончательно.  Зачем она это сделала спрашивать было бессмысленно — он бы не ответил, потому что не понимал и не поймет. Если даже для модуляции знакомства он «видел», для поддержания диалога он «слышал», а для выражения эмоций он «рассматривал» и «копировал». И никто, поверьте мне, никто не слушает и слышит так по-настоящему, как они.  Им катастрофически на вас всё равно, поэтому они и делают это искренне. Он почти вышел в ремиссию, даже почти окончил школу, а потом шесть лет кряду мать уверяла его, что он сумасшедший. И, я знала наверняка, тот случай с суицидом она и подстроила.  Ведь не круто, когда гениальный мешок денег перестает их приносить, вдруг превращаясь в обычного? Ну вы же такого хотели, да, блять? В чем тогда проблема? — Я ради этого приходил сюда. — Ради чего?  Лечения? Возможности ремиссии? Чего-то, что сможет помочь? Надежды на врачебную помощь? Что ты искал?  И чтобы что? — Чтобы кто-то сказал мне, что они белые. Всё бессилие мира ложилось тогда на этот квартал поверх рыхлого скупого снега самого отвратительного оттенка белого. Я ничего не могла — всё уже было сделано. Не то, чтобы физически — хотя под такими дозами лекарств тоже — морально, словесно, — да хоть как! Я просто ничего не могла. Ни тогда, ни тем более сейчас.  Что толку от силы, таланта, дара и гениальности, когда ты бессилен.  Мы разошлись под накрапывающий уже дождь, окончательно сбивающий образ вытоптанных на четырежды следов его ботинок, где по центру маячили скрещенные «I» и «K». Минут через двадцать от следов не было и следа — все неруко- и рукотворное обречено исчезнуть навсегда, ведь если что-то боишься потерять — потеряй и больше не бойся.  Ибо то есть единственный способ сохранить что-либо навсегда.

***

Утром все новостные каналы и пресса пестрели заголовками о смерти гениального художника-импрессиониста, заработавшего к двадцати четырем годам сумму, равноценную шестикратному состоянию государственной казны.  Никакой манипулятивной инсценировки — только хладнокровно выверенный суицид.  В его предсмертной записке было краткое «я не сушесшедщий».  А самого Бог Ома с нами больше не было.

***

Здравствуй, Иллин.

Я пишу тебе по случаю, что если до тебя дойдет какая-то информация, ты не волновалась. Мне бы не хотелось, чтобы ты думала об этом хотя бы минуту, даже секунду — это слишком много для меня.  Я бы хотел, чтобы ты не думала обо мне. Конечно, мысль о том, что ты делаешь это, заставляет меня жить этот день и следующий, но я знаю, что я не имею на это право. (На второе. В первом ты разубедила меня, того не ведая).  Прогноз положительный есть, я относительно стабилен, но опечален, что болезнь дошла и до нас, какие бы меры не предпринимались. Это мое управленческое упущение, прости, что подвел тебя. И сам сплошал. Всё ещё под ИВЛ, и не знаю, когда смогу без него. Поражение легких в рамках допустимого. Приятного мало, но я борюсь.  Ты назвала собаку Натт, потому что спасла его ночью, да? Я в интернете посмотрел.  Я бы хотел иметь возможность писать тебе там, но знаю, что это пока невозможно. Иногда я просто хочу поделиться с тобой музыкой, и мне хотя бы этого будет достаточно. Боже, да мне достаточно даже того, что ты получишь это бумажное письмо. Просто получи, можешь не открывать и не читать. Я большего не прошу. Ведь если ты его получишь, значит, ты жива.  «Mick Jenkins — Jazz». Вот, что хотел бы порекомендовать. Так сатирично, что мне пророчат смерть прямо в тяжелой реанимации, а я думаю лишь о том, как написать тебе. И чтобы ты послушала, если ты всё-таки это прочтешь.  Твой музыкальный вкус — лучший вкус Вселенной, лучший из всех, что я пробовал когда-либо. До тебя я как будто не чувствовал никакого вкуса вообще (и я не только про музыку), а теперь я снова ничего не чувствую из-за вируса, но этот, наоборот, дает мне такую возможность.  Я нарушил негласное правило и написал тебе не тогда, когда ты спросила у меня породу собаки и сам таковой не видел. Последние полторы недели я даже своих не видел. Надеюсь, бог не накажет меня за такую вольность, но даже если бы и наказал, мне абсолютно всё равно, меня не волнует его гнев, только лишь твой, и никакая, даже божественная, фигура не сравнится с твоей. Но я с честью приму твой гнев и божьи кары с мороком и голодом, лишь бы иметь возможность сократить скорость доставки моих сообщений тебе.  Прости, что написал и в тот раз. Тебя заметил Паккун. Его единственного я пускаю на спецоперации сейчас за границей.  Знаешь, Паккун скучает. Пожалуй, я позволил себе лишнего, и если тебя это печалит или огорчает — просто проигнорируй это. Игнорируй вообще всё и ни в коем не случае не возвращайся в ближайшие полтора месяца в наши страны. Здесь сильное обострение, бордово-красная зона. Держись, пожалуйста, хотя бы кирпично-оранжевых. Только лишь прошу, не могу указывать, потому что никто не может. Потому что только ты знаешь, что можешь ты.  Я восхищаюсь тобой. Восхищался, восхищаюсь и буду восхищаться. И в этой-

***

Письмо оборвалось, будучи недописанным.  Дата, стоявшая сверху, прошла полторы недели назад.  В тот же день ворона принесла смятое письмо от Наруто — тот знал, как меня найти (наполовину от Саске, наполовину от того, что был одним из ключевых фигур этого всеобъемлющего пиздеца). 

Шерпа-сан, привет.

Мне бы хотелось обернуть время вспять, туда, где я была для него -чан. Но я не могла. Страна Ветра голодает. Засуха истребила 85% посадок, запасов осталось на три-четыре месяца. Из-за пылевых бурь между нашими странами похерился товарообмен, я лично им пытался провезти провизию, со мной была группа, трое не вернулись.  У Гаары ухудшилось самочувствие, он практически не в состояние поддерживать коммуникацию между Союзом и нами. Шикамару пока тащит на Альянсе, Итан с перебоями, но на связи, его правая рука вроде как сейчас направляется за помощью в Корею.  Джей же переехал туда? Или он в Таиланде всё-таки обосновался? Саске на эти вопросы не отвечает, ты знаешь? Он, к счастью, вирус не подцеплял ещё (чудом, не иначе). Я тоже. Двадцать Скрытых Стран просят поддержки.  Не деньгами, даже не едой. Просто хотя бы зернами или ресурсами, чтобы вырастить урожай… И пару пар голов скота для разведения. Я не знаю, чем им всем помочь.  Я не знаю, что делать. Шерпа-сан, статус пандемии означает, что болеет весь мир? Почему весь мир болеет? Что это за дерьмо, Шерпа-сан? Что вообще происходит? Почему так? Шерпа-сан. Пожалуйста, помоги.

***

— Каждый раз, когда я встречаю тебя, в моей жизни творится невообразимый бардак. С вершины горы насквозь просматриваемый случайный город мучался бессонницей. Болезнью. И голодом. Принижая ценность посредственности, мы забываем, что может случиться, когда простой рабочий перестанет выполнять свою работу. Не то, чтобы хорошо, хотя бы как-то. Встает общественный транспорт. Клиентский сервис — разваливается, как советский синдикат, некому печь булочки и разливать вино. Что уж там, печь булочки становится не из чего. На смену им приходит обычный хлеб, а когда и тот кончается, можно сдирать обои со стен и уваривать их, пока клей не выварится в крахмал. Оправившийся Натт гонял под ногами мою же ворону, не пытаясь на нее напасть или даже съесть: питался он исправно и сытно, даже если мне приходилось выбирать между кормом ему и ужином. И завтраком. И обедом. Хотя бы каким-то приемом пищи, единственным. Что толку копить деньги, когда на них нечего купить? — Но как же чертовски сильно я рад тебя видеть. Людвиг присел на выступ рядом, закуривая через граненый мундштук. — Здравствуй, Джульетта. Я даже не удивились. Удивляться в принципе было сложно — заторможенность убивала меня изнутри, на тот момент она была моим самым страшным врагом, и даже в юношестве, после стольких к ряду экспериментов над нами, до такого состояния она не доходила. Будь у меня паранойя, я бы задумалась, что эксперимент этот никогда и не заканчивался. Но официальное уведомление, оттягивающее карман, кричало об обратном на родном языке. И ещё на сто шестнадцати прочих. Итан не поленился, отдаваясь самому важному делу своей жизни с душой: он хотел изничтожить причину всех своих бед с корнем: умерщвление человека, который отдавал приказ об уничтожении его семьи, инсценируя всё под сошедшего с ума в одно мгновение отца, походило на идеальный план. — Что думаешь насчет тени отца Гамлета? — я протянула Людвигу остатки сэндвича, поделенного на завтрак и ужин.  Он хмыкнул в своей манере, перебрасывая длинные волосы на другой бок. — Давеча, Ромео, — далее он сделал самый широкий укус, что мне довелось видеть, продолжая вещать с сэндвичем за щекой, — почитывал снова то произведение. В… шестнадцатый раз, кажется. И, позволю себе статься некомпетентным в вопросе психологизма, но интерпретация отцовской функции Шекспиром мне предстала увлекательной. — В контексте самой фигуры отца или функции? Людвиг протянул сэндвич обратно. Жевали мы теперь с ним хлеб с сыром одинаково медленно, держа вкус за щекой, чтобы насытиться часов на двадцать вперед. — И так, и так. Лично моя отцовская фигура отпиздила меня после третьих или четвертых учений, кажется. — А за что?  Он пожал плечами. — Может быть, потому что я гей. И снова пожал ими. Острыми, как его язык. Сломленными, как весь он сам, но не опущенными. — Или за то, что с националистами якшался. — О. — Ни дня без драмы, — он поддерживающе мне кивнул. — С гражданскими хоть? — Ой-ей, — Людвиг закусил щеку, дернув бровями, — этническими. Я повторила неловкое «о», растянув до «о-у». — И не говори, — он снова закурил. — Любовь молодые опаленные сердца и не на такое дерьмо толкает. Только вот жаль. Потраченного времени пятикратно жаль. Сердечный огонь не должен сжигать мозги. Хотя бы пара-тройка извилин оставаться функционировать обязана. Натт, наигравшись с вороной, ускакал вслед за ней до ручья, чтобы вдоволь напиться.  — Твой пёс? Я угукнула.  Я чистосердечно пыталась поддержать беседу, но внутри вместо мыслей были только замороженные органы, спазмом сжимающие дыхание, а из извилин (пары-тройки оставшихся) работали лишь те, которые пытались не завязаться в морской узел из-за панического страха от аккуратно выведенных даже в таком состоянии «я под ИВЛ». Я не могла позволить им достичь желаемого и повязаться узлом — был ещё Наруто, который не знал, что ему делать. А за ним вся страна. А за этой страной ещё некоторое количество стран. И людей. Каким-то чудом в масштабах этого блядского бала сатаны умудрившихся ограничиться хотя бы одной планетой. И Итан. Итан со смертной казнью, вмиг отчего-то забывший, как мы умоляли ее отменить в стране, только-только принявшей наш Союз. Те бессонные ночи и часы в резиденции, что я стенографировала для каждого каге по отдельности и для всех сильных мира сего (того) будто начинали крошиться и прахом развеиваться над незнакомым для меня городом, куда мы с Наттом забрели, чтобы оставить между делом провизию для гражданских. В этом городе не было никого из наших, они были максимально отрезаны от внятной транспортной развязки, а после объявления официального статуса пандемии так и вообще отказались на волоске. От смерти или от жизни — вопрос уже другого ранга.  Я положила все собранные и упакованные в печати запасы, что таскала из сотворенных мной же углов, на самое видное место, и надеялась, что за такое вмешательство в мир гражданских ничего не последует, и у действия не будет противодействия.  Хотя, как мы знаем, благими намерениями. — Но батенька мой, как ты помнишь, изволил издохнуть, — Людвиг, продолжив, пожал плечами, вкидывая в себя как бы между делом полграмма вещества.  Я закусила щеку изнутри.  — Давно? — кивнула на зиплок, который он размеренно, абсолютно никуда не торопясь, убирал в карман. Он мог делать шоу на ровном месте, а я точно знала, где мое — рядом с больничной койкой в одноместной (я надеялась), палате. Где нет вычурных фраз, непредсказуемости каждой последующей, длинных белокурых волос и всеобъемлющего танцевального таланта — там было нечто большее.  Гораздо. — Временами. Я промолчала, подкуриваясь. Дело абсолютно было не моё.  — Это я к чему, — вот это дело уже было ближе ко мне, поэтому продолжила с него. — Бесит этот новомодный термин «дэдди ишьюс» или как его там. — Типа проблемы с папочкой? В детстве недолюбил или его не было, и потом все пытаются в отношениях найти его фигуру?  — Ну типа, —  я кивнула, — но прикол-то в том, что они не отделяют фигуру от функции. — А у тебя? — Людвиг дернул бровями, как это делаю обычно я. — В душе не ебу. Я так устала от того, что у всего было какое-то умное название, и не одно, что все можно было рационализировать, осознать и с горем пополам прожить. Что из каждого утюга сквозил нескончаемый поток информации, причем далеко не от компетентных ораторов, что по тому, какого партнера человек выбирал или какого цвета одежду носил, определялась его личность. Это как если бы сущность человека вписали в алгоритм, суррогат. А с него с легкостью мог снять копию искусственный интеллект. Мне такой расклад претил. Каждый из вышеизложенных. — Я понимаю, какого бы человека хотела видеть рядом с собой, если на то пошло. Рассудительного, состоявшегося в жизни, чего-то достигшего в принципе и стремящегося к чему-то. Способного не только не множить мои проблемы, но и способного помочь мне разрешить мои. Чтобы он грамотно расставлял приоритеты, мог поддержать и знал, как грамотно распределить свои и чужие ресурсы. Чтобы на какую-то херню он мог среагировать внятно, а не «ой, гавно случилось». С локусом контроля и ответственности на себе, не перекладывающий вину и не ищущих оправданий там, где они не требуются. Людвиг рассмеялся, закидываясь, кажется, ещё. — На лицо же эти самые ишьюс.  — Прошу прощения? — я крепко затянулась, нахмурив брови. Ебучая заторможенность мешалась с неподдающимся тремором как на рейве, отчего приходилось прилагать немалые усилия, чтобы просто сидеть. Я бы могла просто забить хуй и выкинуть все эти таблетки прямо в реку с этого обрыва, но я не могла. — То, что ты описала. — А с какой блядского черта то, что я предпочла бы видеть рядом с собой взрослого человека, а не инфантила любого пола, коррелируется с какой-то молодежной хуетой из интернета? Людвиг, пожав плечами, обыденно изрек: — Давай уже будем честны, хотя бы между собой. Этот мир обречен.  Натт игрался с палкой у воды, размахивая её из стороны в сторону. — Я понял это в тот момент, когда у меня появилось сознание. — А в какой момент понял, что обречен ты? Он, отчего-то тепло усмехнувшись, протянул мне пачку с отставленной сигаретой, но от «угощения» я отказалась. Свою сигарету снова запихнул в причудливый мундштук.  — Когда встретил тебя. — От чего же? — я издала что-то похожее на хрюк. — А ты как зеркало, — он обрисовал ладонями круг своего лица. — Всё самое дерьмо видно, — он ткнул себя в грудь, — отсюда. А кому понравится собственное уличенное дерьмо, в которое разве что только носом не тыкают. Как вон, — он махнул в сторону Натта, — пса твоего. — Я никогда не буду тыкать его носом в какашки, — это было первое, что пришло в голову, я даже практически была возмущена. — Да я не об этом, — он рассмеялся, — в контексте психологизма, конечно же. А знаешь в чем фишка, Ромео? — И в чем же? — Что все зеркала. Каждый. Вообще. Каждый встречный состоявшееся зеркало друг для друга. Такое, знаешь, королевство мать-его-перемать очень дерьмовых зеркал. Ну, сами зеркала неплохи, знаешь, — Людвиг пожал плечами, — а вот то, что внутри там, — полнейшее дерьмо. Поэтому и не смотрит никто. — А ты? — И я не смотрел. Никто не смотрит, говорю же. Разок обжегся на этом — и предостаточно. Пресыщаешься в каждом искать подтверждение твоего самого колоссального проеба за всю жизнь или знания, что вся твоя жизнь — один большой проеб. — Колоссальный, — я поддакнула. Людвиг кивнул. — Но в тебя не посмотреть нельзя, — закончил он свою тираду отчего-то глядя мне прямо в глаза. — Оттого тебя многие и недолюбливают, Ромео.  Меня хватило только вопросительно-уставше изломить брови. — Кому понравится собственное дерьмо, которое вот прям тут, под нос суют.  Я надеялась, что порошок дыру в его извилинах ещё не проделал, и он осознает, что говорит. И что этот разговор в принципе состоявшийся. И тогда он вкинул ещё — сколько конкретно я не видела, и просто надеялась, что этого недостаточно для передоза. — Если что, я не врач. — М? — его кудри всегда дергались вслед за ним, когда он резко дергал или головой или поворачивал её на звук. А так он делал практически всегда. — Если передоз будет, я ничего не смогу сделать. — И? — И что? — И больше ничего не скажешь? — Ты думаешь первый, кто в моем окружении на чем-то или под чем-то? — С твоей работой, думается мне, что нет. — О чем и речь.  Отряхнув задницу от земли, потащилась до Натта, помочь ему достать палку, застрявшую в иле. Когда ему нужна была моя помощь, он припадал пузом к земле, чуть поджимал уши и скулил в определенной тональности. Во все остальное время он прекрасно справлялся сам, познавая мир, как умел.  — И чем они кончили? — Людвиг повысил голос до звонкого крика, чтобы я услышала его под обрывом. И Натт показал мне, что если помощь по-настоящему нужна, когда ты осознаешь это, и берешь полную ответственность за себя на себя же, ты скажешь. Ну или поскулишь. Всё остальное — глубокая показуха.  Как бы цинично не звучало. — Издохли все. Я хотела очистить палку от ила, но Натту её приспичило такой — засранной, грязной и слегонца пованивавшей. — Ну держи, ковбой, — пожав плечами, запрыгнула обратно на выступ.  Людвиг сидел в какой-то позе для медитации, кажется, прикрыв глаза. — Это всё к чему, — он только легонько кивнул, — Гамлет. — Гамлет, — он был тем типом собеседника, который мог поддерживать несколько нитей диалога одновременно и совершенно не теряться. То не мастерство, я считаю, а долбанные проблемы с памятью и удержанием внимания.  — Свобода многим видится как ряд возможностей дело то, что хочется. Но так как что-то нихера не понятно, что хочется, многие обращаются к Богу. — Логично. — Не только к богу, который Богу, — я попыталась руками изобразить отличие, — вот к этой вот функции, которая говорит, что хорошо, что плохо, что добро, что зло. Налево или направо, завтра или сегодня. Тот или то, кто всё это решает.  Людвиг молча кивнул. — И это же обосраться как страшно, когда на не кого скинуть вину с ответственностью, когда твой самый колоссальный проеб за всю жизнь — только твоя вина. Собственная. Не обязательно вина, конечно, — я подкурилась под плеск воды: Натт бил палкой воду, и смысла в этом не было никакого. — Но ответственность — да. — От того, Ромео, — Людвиг подсунул одну ногу под зад, возвышаясь надо мной, — тебя и недолюбливают. — От того, что моё зеркало есть подтверждение чьего-то самого колоссального проеба за всю жизнь или знания, что вся его жизнь — один большой проеб, и что это только его ответственность, и никто больше тут ни при чем? — От того, — он потянулся к моей руке, перехватывая сигарету, — что ты даешь надежду на то, что проеб можно исправить. — и затянулся, — и что всё будет хорошо. — Бред, — фыркнув, спрятала руки как всегда полностью под одеждой, покуривая без них. — Но не суть. Я… Свобода, значит. — Угу, — теперь он лежал на земле.  Смеркалось. — Свобода — не ряд возможностей того, что можно делать. А то, чего ты не делаешь.  — Как петля на шее. — Да схуяли? Людвиг долго ничего не отвечал. Болтал со мной только его желудок — он адово хотел жрать. Как и все мы. Нормальной еды за нормальным столом мы не видели сутками напролет, стараясь её экономить и отдавая по большей части нормальному миру, чтобы он медленнее катился к хуям по наклонной. — Ты поймешь, Ромео.  Натт людей не то, чтобы не любил, просто по природе своей был не шибко доверчивым псом домашней породы, а щенком оттого, бывало, строптивым и отстраненным: каждому встречному ничего лизать он не собирался, предпочитал держаться меня, но на каждой тренировке или прогулке он был самым обычным пёселем, радостно таскающим мои ботинки в зубах (разок нассал туда, кается), слушал команды раза с третьего-четвертого уже внимательнее и был отличным исполнителем.  Душевным таким. — Позже ты всё поймешь. Фыркнув, легла рядом на землю, пытаясь высмотреть Венеру у горизонта.  — Не говори как дед.  —Я старше тебя. — На сколько? На пару лет? Обосраться. — Боле будет. И полно тебе в этом городе припасы складывать. Уже седьмой город, так можно внимание гражданских навлечь. Особенно тех помешанных, кто верят во всякое потустороннее. Сначала мне хотелось хмыкнуть, но потом меня подорвало так резко, что дернулся даже Натт, учуяв неладное. — Ты следишь за мной? Огромные синюшные глаза с земли переводили фокус с одного моего, нерабочего по жизни, на второй, рабочий, что без шрама. — Откуда ты знаешь, что седьмой?  Но Людвиг молчал. — И как ты меня постоянно находишь? Как меня в принципе находят все, когда я пытаюсь свалить с этой чертовой планеты. — Как давно? Людвиг молчал, и мне хотелось сжаться как Натт у своих же ног, ощущая хотя бы чье-то покровительство. А он всё молчал и смотрел. Лицо его, без того бледное, было как мел. Бери да пиши, что вздумается. Или самостоятельно додумывай.  — Я думал, ты кошатница. Приехали. — Чего? — Кошатница, — он широко улыбнулся. Меня сбить с толку в должном состоянии дело нехитрое: я иногда забывала даже самые обычные слова, и могла строить предложения шиворот-навыворот в надежде быть понятой. — Ну… я… Я просто всех животных люблю. Но слежку я не любила.  — Не слежу я за тобой, завязывай с мнительностью, Ромео. Просто я почитываю прессу, и там, знаешь, есть странички, куда никто не заглядывает особливо. Там, где молитвенные очерки или что про «топ-5 кроссвордов для тренировки ума». Поразительно, как все предпочитают тому анекдоты. А кроссворды, кстати, дрянные. Одни и те же слова повторяются.  — И? — И, — он сел прямо, отряхнув плащ, — там пописывают всякое. Про чудо исцеления, аргументацию третьего места, список тех, кто помер намедни. Им там дань уважения выказывают, представляешь? Парой строк на воняющей краской бумаге. Издох и издох, а делают из этого библиографический справочник. И, там ещё пописывают, что в городе, страдающего голодом, вдруг находят залежи провизии. Они помышляют, что это Бог, представляешь? — Представляю. Сложно не. — А ещё, — он подкурился, — в давке третьего города из списка погибло четыре человека. Они не могли решить, кому сколько и чего достанется. Затоптали друг друга.  Благими же намерениями. — Так что наша встреча есть просто… Просто есть. И всё, — я кивнула. — И, кстати, без расставаний же не бывает встреч, верно?

***

А еще слово «встреча» сама по себе забавная. Потому что ты никогда не знаешь, какая из них окажется последней.

***

— Кошатница? Кошатница?!  Людвиг хохотал до колик.  — Я просто всех животных люблю, говорю же!  Людвиг не унимался, но это было от порошка.  Это было обидно. 

***

— Кошатником у нас всегда был Итан. Второй раз с Людвигом мы столкнулись в давке на поезд. В этих краях было снова тепло, даже почти жарко. Мы оба стянули кожанки, цепляя на пояс, покуривая в стороне от перрона.  По шкале термометра я за этот короткий период прыгала, как через скакалку: от минус десяти до плюс двадцати, и знатно уже охуела.  Но работа обязывала. — Ага, помню его. — Виделись с ним? — Ещё как, — Людвиг отчего-то поджал губу передними резцами с такой силой, что они побелели.  Все вокруг сновали в масках, и несмотря на запреты, социальную дистанцию и прочее навязанное, умудрялись шагать чуть ли не по головам друг друга. Натт сидел рядом в намордничке, чтобы особливо впечатлительных не впечатлять (не припомню, чтобы он устраивался в цирк для развлечения кого-либо), попой давил мне на ботинок и всем своим видом показывал «моё». Я была абсолютно не против. — Мой батя с его работали вместе. — Оу, — из запланированного краткого «о», снова вышло вытянутое «оу». Глобально, я вообще мало что могла планировать — горизонт его обрубался минута за минутой, — а встретить Людвига, наоборот, очень даже. Пожалуй, впервые за всё время.  Не только мы, но и внушительная часть костяка наших островов мчали к самому южному из малой гряды, который буквально объединял (или делил) территории двух стран — там всегда проходили самые громкие слушания и разбирались сами громкие дела всей Конфедерации. И предстоящее дело Саске там тоже должно было пройти. — Так вы?.. — я не нашлась, что спросить. Если не можешь додумать — оставь, люди сами додумают, что им надо. От «спали вместе?» (но я знаю, отчего-то, что кроме Джея из парней он ни-ни), до «служили где-то?» (вот этот кусок я здраво так пропустила, несмотря на ранг и чин лучшего друга). — В детстве пересекались. Я постарше был, он к нам в танцевальный класс пришел несмышленышем еще. Но уже тогда двигался — батюшки! — а сейчас, того гляди, и подавно. — Да, — я кивнула, стряхнув пепел в другую сторону от Натта, — мы с ним до сих пор баттлимся. — А на что баттл? — На победу, разумеется. — А доколе? Теперь губу поджала уже я. — Суть не в этом. — А в чем? — Людвиг был раздражительным, собранные в пучок волосы соломой качались по ветру, синева радужки переливалась из глазниц в синяки под ними же. Понятия не имела, как давно он сидел на веществе, но отходняк ему однозначно был не к лицу. — В самом баттле.  — Где есть победа, всегда будет поражение. И наоборот. Кто-то из вас когда-нибудь проиграет. Мне хотелось потупить взгляд в землю, но вместо того сделала вид, будто осматриваюсь по сторонам по привычке. Привычка, кстати, не подвела: у самого последнего вагона в нашу сторону не отрываясь смотрел кто-то. Точно не дерево (очки не месте) — высокий парень жестких черт лица, узловатой от годов тренировок фигурой, но самое главное — взгляд. Тяжелый, грузный, от того, несмотря на легкость туловища, весь он был будто темным, слегка устрашающим, как колосс. Вмиг от чего-то устав, подумалось мне, что срыв, который настигает тебя только в середине жизни, всего лишь свидетельство того, что ты всю жизнь тащился на пределе, а если и был колоссом, то таковым, но только на глиняных ногах. — Уже. Повернув голову обратно, наткнулась только на макушку, сидящую у моих ног — Людвиг поил Натта с ладошки. Тот к нему быстро привык — своих, как и я, он чувствовал быстро. Десятилетий знакомств для бессознательного, чуйки, интуиции, не нужно — оно просто знает.  Точнее, просто чувствует. — И кто именно проиграл? — Людвиг плавно поднялся обратно, чтобы не вырубиться от резкого движения. Хмыкнув, снова обернулась на крайний вагон — человека-колосса уже и след простыл. — Позже ты всё поймешь, — вернула ему его же ответ. В самом деле, я бы сама хотела это знать. Я чувствовала ответ, да. И чувствование это было неспокойным, говорят, как будто кошки на сердце шкребут, так вот они шкребли. Что-то шептало, что знать ответ не надо, что он мне не понравится, что не надо туда копать, оставь, как есть. Но страшно не было — только ощущение, что тебе страшно, что должно быть страшно не только мне — вообще всем, что мир рухнет. Но тут как в сказке, где все мы немного боги, потому что можем обрушить целый мир, просто закрыв глаза и создать заново, оглядевшись. Или новый. И масштабность мира у каждого своя. И мир свой. И бог свой собственный.

***

За окном было море, а соседнее кресло в люксовом вагоне пустовало — Людвиг изволил блевать уже полчаса кряду.  Вышел он нахохлившимся, но посвежемшим, грузно опустился на сиденье аккурат под кондиционер. Говорят, что глаза никогда не врут, а его и подавно — он снова был под дозой. Я прикрыла книгу на коленях, отворачиваясь обратно к морю в окне.  «Какая нелепица», — в голове стоял его голос, — «всю жизнь жить на острове и ни разу не видеть моря. А увидеть его впервые только в абсолютно чужой стране». — Ты не собираешься ничего спрашивать? — Людвиг аккуратно поддел меня за локоть. — Я не собираюсь ничего спрашивать, — ибо рыльце моё не в пушку. — Спасибо, — и, опустившись на сиденьи, отодвинулся подальше, чтобы не мешать мне разглядывать море.  Железнодорожное полотно шло впритык к береговой линии, и часто бывало так, что земля пропадала из виду, как будто поезд шел прямиком по воде. В вагоне было от силы человека три-четыре помимо нас — толчея осталась в эконом-классе, и каждый из присутствующих был нашим. Здороваться и знакомиться было необязательно: мы видели это по жестам, напряженным скулам и специальным маскам, которые мы с Людвигом убрали еще на перроне.  — Я тоже помню первое появление Итана в танцевальном классе, — отвернувшись от моря, повернулась к Людвигу почти целиком. Лопатки подпирали раму, а море кончалось, прячась за мысом.  Смеркалось. — Да? — он снова дернул кудрями, распущенных после экзекуции внутренностей в толчке общественного транспорта, — и как оно было? — Это как… — пришлось закрыть глаза (под ними рос колоссом мир), — как когда всю жизнь живешь на планете, населенной одними собаками. — Людвиг с пониманием дела кивнул. — А потом встречаешь человека. Ну или существо своего вида, неважно, какого именно. — Вы тогда с ним подружились? — Не, — мотнула головой. Отросшая челка постоянно била в глаз. — В первый день второго курса. Просто подошла к нему типа «ебать ты забавный челик» и забрала с собой. Он был не против.  Людвиг хмыкнул. — У тебя такое лицо… Если бы мы не ехали на казнь, я бы сказал, что как будто бы едешь на казнь. Мне бы хотелось вернуться на пару-тройку месяцев назад, когда ты даже боли не чувствуешь. — Мой младший брат…  — У тебя есть младший брат? — Названный. Не видел его? Тогда, в Китае. Мы втроем были. Огромная блондинистая махина, которая будто перманентно ебет воздух вокруг — не он, — Людвиг прыснул в аккуратный кулачок, — второй. Чернявый, лицо такое, как будто всю жизнь с запором. Ну и там больше бровей, — сдвинула брови пальцами ближе к переносице и чуть наверх. — А, смурной такой, — Людвиг кивнул. — Видел за столиком со сцены. Так и что с ним? — Он дел натворил в Японии, но после вступления ее в Союз и само дело, по которому его судят, и наказание, которого ему избрали, де-юро нарушает наши конвенции. — А де-факто? — Его хотели казнить, — в кишках снова намешали лед с закисью азота, — до сих пор хотят. Мы года пол, если не больше, возились с мораторием на смертную казнь, плюс еще добились проведения Верховного Суда нам ним в нашей юрисдикции на Независимых Территориях. А… Я не могла дышать, блять. Я, блять, просто ничего не могла. Людвиг, устроившись поудобнее, также повернулся ко мне всем корпусом, комочком вжимаясь в сиденье.  — Как раз перед той поездкой в Китай, мы с Джеем участвовали в допросе Стига. Если ты в курсе, того к высшей мере не приговорили, потому что… её же не то, чтобы отменили насовсем, но вроде и отменили, в общем… Для таких уебков, как он, осталась юридическая лазейка. Просто эту же лазейку мы использовали, чтобы спасти Саске.  Охуительная палка о двух концах. Заебатый дамоклов меч.  — Твой брат? — Угу, — мне было так страшно. Мне было безумно страшно. Мне было страшно так сильно, как никогда в этой жизни. — А теперь… Блять, Людвиг, — я вцепилась в его кулак ледяными пальцами, — у него суд назначен на вот-вот, прям в рамках месяца. Как теперь это всё будет выглядеть, если Стига все-таки казнят? Как мы потом юридически обоснуем, что мораторий должен быть утвержден? Это лицемерие чистой воды. Саске приговорят тогда чисто из принципа. В Японии итак сейчас оппозиция с ума сходит, а еще вирус этот, голод, блять. Что дальше? Война? Людвиг слушал молча.  А я ничего не могла. Абсолютное нихуя. — Praesumptio Innocentiae. Мне оставалось лишь фыркнуть. — В том-то и дело, что презумпция невиновности работает в обе стороны. Для Стига она работает точно также. Для нас его поступки — омерзительны, плохи, подлежат страшному суду и не менее страшному наказанию. Для других же — он что-то типа реформатора, свободного мыслителя и все в таком духе. — Но как человек-то он все равно дрянь.  — Достаточно того, что мы этого знаем. Многие считают его человеком хорошим, если так посудить в общей картине. С другой стороны погляди, дела вроде толковые делал. — И дерьмовый человек может поступки хорошие делать, Ромео. Только делает он это не оттого, что совестлив, или бескорыстного умысла не преследует — отнюдь. Только собственную выгоду и преследует. — И как цитирование философских трактатов поможет нам спасти моего брата, если Стига всё-таки казнят? Не хочу очернять образ вашего лидера в твоих глазах или отца вашей демократии, не ебу, как его там сейчас величают, но это ли не самый эгоистичный поступок, что для лидера недопустим?  — Доколе, — Людвиг мотнул головой, — Итан не такой. По рассказам. Вы его не знаете. Вы его не знаете, мать вашу!  Никто, блять, его не знает так, как… Натт с передних кресел заскулил. — Я сам.  Людвиг под коксом двигался еще прозорливее, моложавым мальчишкой вскакивая с места.  — Спасибо, — только и оставалось бросить ему вслед. — Спасибо, что помогаешь с ним. — Да мне же нетрудно, — Людвиг упал обратно рядом, протирая руки антисептиком. — Всё в порядке с ним, приснилось дурное что-то.  — Всё равно спасибо. Не хотелось бы тебя утруждать. — Больно тебе, Ромео. Не ищи здесь корыстного умысла с моей стороны.  — Я не ищу. Я просто не просила помочь. — Не всегда нужно просить. Я бы поспорила, да не было сил. Я даже спорить уже не могла. — Людвиг, — я наконец-то начала называть его по имени, — Саске — не плохой человек, понимаешь?  Он кивнул, отчего-то уверовав. — Хорошие люди могут делать хуевые дела. Это не делает их плохими, — он набрал воздуха в грудь побольше, будто выталкивая из нее что-то, — Шерпа. То было лишь моим именем, и, вроде как, снова не тем. Но его и хотелось услышать — любой вариант в самом-то деле был приемлемым, суть ведь не в имени. Ни в первом, ни во втором, ни в третьем, как в случае с Людвигом Эриком Юнасом, а в том, кто его произносит.  Я хотела было ответить что-то крайне важное, но тот, премного извиняясь, опять отчалил в уборную, придерживая грудную клетку.  Проводник как раз сонно проходил по рядам, проверяя билеты. Пришлось натянуть маску по самые глаза. — А где сосед ваш? В мире хороших людей прячет кокс в толчке и полощется с превышения нормы на килограмм щуплого тела. В мире нас, настоящих, живых и оттого неидеальных, таких, как есть, по образу и подобию, с изюминками, похожих в своей непохожести, борются за жизнь, как могут. Как умеют. — Блевать изволит, — развела руками, отворачиваясь обратно к окну. Там снова было море, волнующееся в агонии.

***

В звенящей тишине уборной звук уведомления телефона разбился громом о кафель. Видимо, я переняла эстафету от Людвига — из тех крох еды, что перепадало временами, усваивалась примерно сотая часть. Я даже пить воду не могла — надеялась, что тоже подцепила этот дрянной вирус, но экспресс-тесты, коими наши карманы пичкали под завязку, говорили об обратном. Если бы у меня был недавно секс, ненароком задумалась о беременности. Но благо того не было, что уж там — никакого желания тем более. Если обращаться к пирамиде потребностей Маслоу, все сейчас топтались на первой ступени, потому что какая уж там самореализация и признание — было бы что поесть и возможность нормально поспать. И все тут оказались равны, а те, кто равнее, начинали перепродавать соль и сахар, будто те стоили как золото, не меньше. Находчивые всегда найдутся. Сама комната была без окон: отель странным образом рос вниз, вход в него был аж на пятом этаже. А вот в уборной окно было — высоко, у самого потолка, и оттуда снова шумело море.  Натт, свернувшись калачиком, спал на одинокой двухместной кровати. Колени уже стерлись, саднили, кожа на одном даже лопнула, но лучше не становилось. Никуда не уходила и бешеная заторможенность, а сердце при всем стучало так сильно, будто спешит на свиданку с инфарктом, в солнечном сплетении тянуло надсадно, отдавая в шею и грудь. Вкус таблеток не перебивали даже никотин с пол литром кофе — только на нем и можно было держаться, приобретая хоть какую-то физическую активность, пусть и временную.  Телефон снова пиликнул, отложенный у раковины. Подниматься на ноги не было никаких сил — так и домаршировала на сбитых от долгих стояний над унитазом коленями. коленопреклоненная Незнакомый номер писал мне сообщения, начинающиеся со «здравствуй, Иллин». Из каких-то последних титанических сил, еле как ухватившись за раковину, шатко поднялась на ноги. В пору было молиться, что это Какаши. Что он жив, здоров и нашел-таки лазейку, сокращающую дистанцию нашего общения. Хоть какую-нибудь дистанцию. «Это Итан». По ощущениям и звукам, маляры с правой стороны стерлись сами о себя. Далее шел адрес — в сорока четырех километрах и часе езды отсюда.  Я его просто смахнула. Проснувшийся Натт низко вилял хвостом в дверях, как будто нашкодил или чувствовал опасность. Накинув абы как ботинки с рюкзаком и оружием, закрывая за собой дверь без оглядки, пошла его выгулять.  В моей системе приоритетов потребности Натта стояли первыми, разделяя мои базовые — просто подышать свежим воздухом, например; вторым по счету — желание наплевать с высокой эйфелевой башни на то, каким другом или человеком я окажусь, не сорвавшись по первому зову.  Если, блять, кому-то надо — он сам приедет. Или сделает всё, чтобы его просьба звучала четко и оформлено.  Да и, (Людвиг сказал бы что-то типа «батюшки»), где были те люди, вопрощающие о помощи сейчас, когда помощь нужна была тебе, Ромео. Лучше статься обиженным эгоистом широкой души, чем фальшивым  филантропом.  Натт, обоссавший одинокое дерево, от чего-то, мне казалось, полностью меня поддерживал. И мы с ним пошли гулять дальше.  В какой-то момент я выбрала быть живым функционирующим существом, пусть и не знала, что делать дальше. Я стояла на огромном поле, колосья доходили мне буквально до пояса — конца и края не было видно, лишь за спиной маячила катана, подергиваясь от порывов ветра.  Что-то плохое надвигалось к нам с Юга.  Натт грыз колос всю дорогу обратно до гостиницы, который под шумок утащил с поля, где исчесался об солому вдоль и поперек. Один из наушников, подаренных Джеем, все порывался выпасть из правого уха, а в том на повторе играл джаз от Майка Дженкинса Какаши. У подхода к отелю Натту приспичило прямо на газон, где черным по белому значилось, что собак выгуливать нельзя, но Натту было накласть (в прямом смысле этого слова). Видимо, из всего, что составляет меня, первым делом Натт перенял нонконформизм. Свет в номере Людвига не горел, а у самого крыльца стоял незнакомый черный Chery Tigro со стеклянным верхом (моей любимой марки), оттого и к сожалению, что стоял там. Натт довольно вилял хвостом у своей кучи. Пришлось, натянуто ему улыбнувшись, присаживаться убирать. И тогда подошли двое. — Что Вы здесь делаете? Вообще хотелось размазать дерьмо Натта им по отутюженным рабочим формам. Тупее вопроса я в жизни не слышала. — Картошку сажаю, не видно что ли. — Итан вызывает Вас к себе. — Вызывает?  Натт, нахохлившись, будто мой проводник, вдруг просто сел. По идее, он мог встать на дыбы, но сделал с точностью да наоборот — сел. Пока другие стояли. — Номера шлюх в телефонной книжке закончились? Подаренная Шикамару катана, неточенная уже месяца три, болталась по ветру за спиной. — Могу своих подкинуть, да боюсь ценник не потянет. Желудок одного из увальней выдал партию кита — есть хотели абсолютно все, тотально недоедая. — Ладно, — проигнорировав тишину, встала в полный рост, отряхивая брюки над содранными коленями от зеленого райграса. — Выкинь, будь добр, — всунув проделки Натта в руки тому, кто стоял ближе, добровольно двинулась к припаркованному Черри. Хотелось одноименных помидорок.  В спектре черного тоже есть много оттенков, если приглядеться. Так вот эта машина была черной настолько, что даже слепила. Скинув лишнее с себя с курткой напару, прыгнула на водительское кресло — Натт деловито пристроился на пассажирском.  Двое в формах пытались докричаться мне вслед, что им надо ехать со мной, да только нас с Наттом след простывал.  На приборной панели дребезжала фигурка, похожая на внутренний спутник Сатурна Мефону, пока я заводила мотор. Двое в формах пустились даже бежать вслед, да только вот если кто-то не может вас простить, это может быть не от того, что он злой, мстительный и долго таит обиду, малодушно цепляясь за неё как оправдание собственной слабости. А может быть от того, что вы недостаточно просите прощения и извиняетесь не от души, а от лицемерного помысла остаться о белых рученьках. А за окном, вдруг, когда мы пролетали по пыльной дороге с Наттом на всех скоростях, промелькнуло что-то огромное белое, пятном. Как собака, что привиделась мне в островных глухих лесах на учениях. Начинало смеркаться.

***

Третий окурок полетел на асфальт.  Натт с упоением грыз специальную собачью косточку, заливая слюнями все то же пассажирское кресло. Висячие ушки забавно дергались, когда он мотал ею из стороны в сторону, урча.  Я подкурилась четвертой, так и не выходя из машины. Действие холиноблокаторов сходило на нет, а следующий прием был только часа через три. Тело начинало биться в треморе, и как бы ты не старался контролировать мышцы, их дергало по очереди прямиком из мозга, а вот контролировать его уже было нельзя. Мне вообще подумалось, что мозг нам не родной орган, а посажен в нас специально, чтобы паразитировать и жить свою отдельную жизнь, используя организм как биотопливо. Как будто другое существо в твоем же теле, но что тогда именно из этого ты, если не мозг, не тело без мозга? Может, нас тогда вообще нет? Когда фильтр четвертой сигареты дотлел до того, что стало пощипывать пальцы, я трясущейся от нейролептиков рукой выудила телефон из груды на заднем сиденьи. Номер Джея все еще стоял на экстренном наборе. Он не взял ни на третий раз, ни на четвертый. Переадресации на голосовую почту не было.  Судороги было унимать всё сложнее, поэтому, постаравшись вдохнуть всем телом сразу, вывалилась наружу. — Пойдем, ковбой. Натт, оставив обслюнявленную кость прямо там, где сидел, радостно засеменил следом, виляя хвостом. Мы вдвоем с ним стояли перед невысоким зданием. Солнца здесь не было, только бесцветное небо, даже не серое и не белое — вообще никакое. Сжав в кармане куртки телефон, достала его обратно.  Долго слушала гудки, прижимая его к уху крепко-крепко, пока рука тряслась против моей воли, сонливость и заторможенность убивали, неподъемным куполом придавливая сверху, и, тогда я была уверена, что худшей пытки, чем медикаментозная терапия, доводящая тебя до состояния овоща, не придумают никогда в принципе за всю историю человечества. Я старалась не экстраполировать свое состояние от лечения на все прочие, — я же частный случай, верно? Кому-то этот коктейль отбитого наглухо химика помогает, он не сидит на дне дофаминовой ямы, трясясь, как приведенная на убой овца. Только вот мне было хуево. Голова ощущалась жидкой ртутью и куском вольфрама одновременно. Ноги кололо тысячей затупленных игл. А руки висели двумя пришитыми кусками дудого мяса, контролировать которые было титанически сложно. Ноги к тому же отекали, опухали, ступням в ботинках было тесно, неудобно, больно.  На тринадцатый набор Джею Натт заскулил. — Сейчас пойдем. Знаю, зябко.  Здание смотрело на меня слепыми окнами, а я, все еще прижимая телефон к уху так крепко, будто это помогло бы избавиться от тремора, умоляла Джея взять трубку. Я написала ему еще и сообщения вдогонку, и все одного характера: пожалуйста, перезвони, это очень важно.  Но ответа не было.  — Пойдем. Сжав подкладку кожанки в карманах, переставляя ватные ноги ровно по прямой дошла до входа. Каждая ступенька была тем еще испытанием: сохрани равновесие, не рухнув колодой прямо тут от шума в ушах. Маска на лице мешала дышать. На ресепшене, коротко мне кивнув, уткнулись дальше в свой телефон. Все в масках были практически неотличимы друг от друга.  Или мне просто так хотелось считать. Я знала, какой этаж мне нужен, пусть его не было в сообщении. Я знала точно, какое крыло взять и куда свернуть. Знала, какой именно номер искать. Но тот был пуст. Постучав раза три по четыре захода, прислонилась спиной к двери. Натт смотрел на меня, медленно моргая, задрав морду так сильно, насколько мог. — А я откуда знаю? Я была уверена, что знаю, какой именно номер снял Итан.  Натт, естественно, промолчал, медленно моргнув.  — Точно, — оттолкнувшись всем туловищем от двери, взяла его на руки, чтобы было быстрее, и махнула обратно вниз с четвертого этажа на второй.  Здесь он был оборудован под переговоры, конференции и совещания. Найдя переговорную комнату «234» остановилась рядом, не сомневаясь ни секунды. Конечно же, если не номер своей комнаты из общежития, то значит моей. Номер комнаты Джея мы оба не помнили уже спустя год после выпуска.  Черт его знает, почему. Оставив Натта у охранника в холле, пообещав, что я скоро вернусь, вошла как всегда без стука. — Задерживаешься. Ещё даже дверь не успела захлопнуться за моей спиной.  — Но не опаздываю.  Я с места сдвинуться и на миллиметр не собиралась, пока он не соизволил бы поднять голову из тонны бумажек, которыми обложился, я понятия не имею, зачем. Как будто они могли его защитить или дать хотя бы иллюзию чувства защищенности. Но так могло сработать с его подчиненными, только вот не со мной. — Если тебе скучно, вызывай на будущее скорую или сразу демона.  Итан, хмыкнув, оторвал взгляд от бумаг, поднимая голову на меня. Черная маска с клапаном закрывала как будто всё лицо, только глаза — всё те же — смотрели на меня. Он весь как будто был одними сплошными глазами. Как и в первую нашу встречу, открытыми лишь наполовину, это потом уже огромные, распахнутые, черные, как нефть глаза будто с крохотными искорками в уголках, выигрывали нам битвы без боя, устанавливали дипломатическое сотрудничество и предотвращали конфликты. Я видела часто этот блеск нездоровым, но наблюдение держала исключительно при себе. Так глубоко, что не добраться с алмазным буром. — Мне надо было с тобой увидеться. — Надо было — приехал бы сам. Я не собираюсь срываться с места по первому зову. Свои дела есть, знаешь ли.  Я бы добавила, что я не собака, но это было оскорблением Натта и его сородичей. Итан, снова хмыкнув, отложил ручку, стягивая с головы капюшон. Я двинулась вглубь, чтобы скинуть рюкзак на кресло у стены, и заодно отвернуться от Итана: он, блять подстригся.  Не просто подстригся, а ебанул полноценный андеркат. И зачем-то высветлил пару прядей. Но сути дела не меняло — двух симметричных прядок спереди больше не было, а длины их не хватило бы даже на самые жалкие косички всея Конфедерации.  Волосы у него, сколько его помню, всегда казались мягкими наощупь, но на самом деле были жесткими. А вот у Саске наоборот. Я даже могла воскресить в памяти, как они ощущались в ладони, когда я успокаивала его на собственный же день рождения.  Говорят, есть чувство, будто сердце обливается кровью, так вот моё омывалось черным липким океаном без конца и края. Я не видела Саске по ощущениям минимум год-полтора и даже понятия не имела, что я смогу ему сказать при встрече, кроме как тупого, беспомощного, полного идиотизма от бессилия «прости». Прости, что тебя намотало на жернова старого, абсолютно чужого для тебя конфликта. И бесконечно жаль, что ты в нем оказался, потому что вот здесь ты реально не виновен, хоть с какой стороны смотри, да хоть засмотрись до слепоты. Отодвинув стул, медленно села, закинув ногу на ногу, копируя его позу. Стол был несуразно огромен для такой площади, мы сидели ровно напротив друг друга, а помимо стола между нами стояло что-то необъятное ни с каких сторон. Бесконечно тяжелое и раздутое из нихуя. Сцепив руки в замок, уложила их на бедро. В и без того тяжелые ботинки будто насыпали камней. Молча кивнула ему подбородком, чтобы начинал уже свою речь. — Иллин, — он начал кратко, но продолжать как будто не собирался. Будто просто напомнил, как меня зовут.  Будто просто напомнил, что это нихуя не просто имя. И я скучала по старой Иллин — Шерпе, — которая влетела бы сюда, выбив дверь ногой, черным вихрем пронеслась через весь кабинет до стола, перевернула его к хуям собачьим и обоклала своего второго лучшего друга с ног до головы благим орным матом так, что тот бы потом еще год отплевывался. Но я не могла. Физических, последних сил хватало снова лишь на поддержание себя сидячей кучей разнозренных клеток, работающих дико невпопад. — Ты поправилась, — его глаза снова увеличились будто в три раза, в уголках залегли мимические морщинки. Факт. — Не в том смысле, я… Так ты выглядишь более здоровой.  Скажи это, блять, моим организму с психикой напару. — Лирика, — язык мешал разговаривать. Я хотела свести свою речь к минимуму, чтобы эта заторможенность не выглядела слабостью. Чтобы я не выглядела уязвимой.  С того конца стола на меня снова смотрели глаза втрое меньше, уставшие держаться дипломатически радушными. Моя маска душила меня, и, я надеялась, он чувствовал тоже самое. — Его казнят. Как будто свершившийся факт. — Я рада за него. Но не от всего сердца. — Ты не хочешь казни человека, который испоганил всем нам жизнь? — Всем нам? — у меня получилось хмыкнуть в его тональности. — Во-первых, кто «все»? Кто «все»-то, блять? Мы тут вдвоем.  — А во-вторых? — А во-вторых, — тело наровило сползти на пол, пришлось упереться локтями в столешницу, нависая над ней, — конкретно в этом случае, только тебе.  — От чего же? — Итан наоборот откинулся на стуле назад.  Я вздохнула. Мы молча смотрели друг на друга с минуту. — Это твой самый эгоистичный поступок за все время, что мы знакомы. — Эгоистичный? — он фыркнул.  — Да. Признай ты уже, в конце-то концов. Тебя не интересует ни справедливость, ни спасительная расправа над тираном, ни жизни тех, кого он загубил помимо тебя, ни их чувства и ни их удовлетворение от случившегося. Ты делаешь это ради себя.  Итан, сжав пачку сигарет, лишь провернул ее в руке, так и не подкурившись. — И? — И то, что в любом другом случае я бы поддержала тебя, и только рада была, что этот уебок сдохнет преждевременно, но не тогда, когда у нас полный пиздец в мире, мы полгода боролись за мораторий, да и даже хуй с этим всем. Ты знал прекрасно, что это время — время слушания Саске, которое сам же инициировал с нами. Слов было многим больше, но говорить было трудно. Пришлось замолчать. — Продолжай. Он издевался, не меньше.  — Что продолжать? Это Саске, — я поднялась на ноги, не в силах больше сидеть. Уперлась кулаками в стол в надежде, что тело выдержит и не пошатнется в судорогах. — Саске, Итан.  Он, тяжело поднявшись, будто это стоило ему целой жизни, возвышался над столом в свои почти что сто девяносто сантиметров. Но с такого расстояния мы были равны, и мне даже не пришлось поднимать взгляд. Голову задирать — и подавно. — Я понимаю тебя, мне тоже тяжело далось это решение. Он небезразличный нам всем человек, и я осознаю всю деликатность ситуации, и что ее последствия могут быть необратимы. — Прекрати этот свой психологизм и дипломатию. «Нам всем», «деликатность», — нахуй. Если я включу свой психологизм, мы отсюда вообще не выйдем. — Учился у лучших. — Не отходи от темы. — Она говорила мне часто  «не наебешь, не проживешь». — Но она не имела в виду, что надо убивать человека, дипломатическая фигура которого выступает в принципе медиатором в чертовом хитросплетении самой сложной миссии всей ее жизни, — я смогла оторвать хотя бы одну руку от стола для жестикуляции. Я могла быть при смерти, но всё равно продолжать быть оратором, тем, кто в любой аудитории заберет все внимание на себя. Только мне не нужно было внимание всех.  Мне нужны были живые Саске, Какаши и (я была готова молиться) Джей. Я надеялась, что с ним всё в порядке, он просто потерял телефон, улетел на другую планету — неважно.  Чтобы он просто был.  Мои руки стольких кровей не перенесли бы. В правом виске адово пульсировала память о парнишке Бог Оме, которого я убила.  Благими намерениями, да только кровь его будет до последнего на моих руках.  И я ничего не могла с этим сделать.  — А если охладить голову и подумать, — кто он тебе? — Он мой младший брат, черти тебя дери. — Так уж? — он выгнул бровь. Он почти улыбался, черти его дери. — Названный. Но сути дела это не меняет.  Итан вздохнул.  Я знала, как он вздыхает по-настоящему, когда расстроен, недоволен, опечален — знала, потому что он никогда не вздыхает, когда испытывает эмоции негативно окрашенные. — Вот скажи, у тебя искренняя потребность выуживать из массы самых обделенных и делать всё, чтобы их спасти?   Я закусила щеку изнутри под маской. Потому что он был до охуения прав. — Почему именно сейчас? Почему не после суда над Саске? Почему спустя квартал после суда над самим Стигом? Есть тесты, где к тебе крепят диоды, реагирующие на эмоциональный фон и умение его контролировать. В работе и на миссиях ты должен быть стабильным, иметь холодную голову и не давать слабины. Итан всегда был в лидерах по этим тестам, что мы сдавали раз в квартал. И не потому, что он шикарно контролировал эмоции. В этом, на самом-то деле, мастером был Джей.    — Сейчас это всё выглядит как пестование исключительно твоего собственно «я», Итан, а не возмездие и справедливый суд. И еще, знаешь, как это может выглядеть? Он молча кивнул. Он практически не моргал. Вместо него на меня смотрели будто две черных бездны. — Как будто ты выбрал это время специально. Именно тогда, когда решается судьба моего брата на международном уровне. И очень легко сделать опечаленный вид, ведь ты манифестировал по факту своими руками и связями полноценный судебный процесс над ним, говорил громкие слова прямо на собрании с Каге, когда слышали все. Наруто ты тоже самое говорил, ему-то не все равно точно будет, если он узнает. Зная Наруто, он может твой дом взорвать и отделать до состояния отбивной.  Мои руки покоились теперь в карманах, а его опирались на столешницу. Вены на предплечьях и запястьях вздувались. — А мотив? Неужто мне так прижало отправить на плаху Саске вслед за Стигом? — Речь не про желании поставить жизнь Саске под угрозу, а в желании умертвить Стига. И вот на Саске тебе уже глубоко плевать. Это разное. — С чего бы мне было плевать на него? — Опять-таки, суть не в том, что тебе плевать на Саске. — А на кого же, по твоей логике? — На всех! — сжав зубы, постаралась вернуться в тональность пониже. — Даже не так: не плевать тебе только на себя. В этом суть. — Не надо выставлять меня полнейшим эгоистом в сложившейся ситуации и искать двойное дно там, где его нет. Так просто совпало. — «Просто»? Что-то думается мне, это нихуя не просто «просто». Вот это «просто» убивало меня уже в который раз.  — Иллин, — он поднялся в полный рост, делая пару шагов вокруг стола. Я сделала один назад. — Пока мы ведем этот полный идиотизма диалог, я даже не знаю, где он. Я даже не знаю, что ему сказать. Что мой лучший друг «просто» взял и перечеркнул месяцы работы? Ты не представляешь, чего мне стоило протащить его через всё это. И ты в жизни не представишь, чего стоило ему через это всё пройти. Держался на святом духе и доверии ко мне. Он позволил себе довериться тому, кому я доверяю. Вот только теперь я самой себе,  получается, не могу доверять. — Только не надо делать из себя жертву. Это было твоим выбором. Ты сама решила взвалить на себя решение его проблем, сама сделала всё то, что мы имеем сейчас. Он был прав снова.  А я не могла дышать. Он, вдруг обмягнув, также всунул руки в карманы. — Как там Джей? Я могла бы соврать. — Хуево. Он очень хуево, что бы ты знал.  Это могло быть прекрасным переводом темы, пока я не поняла. Голова сама начала качаться из стороны в сторону, отрицая. — Не смей.  Итан откинул голову вбок. — Не надо его приплетать именно сюда. Да, я виновата. Я виновата за те разы, что сталкивала и подталкивала вас, виновата, что лезла не в свое дело, и я не отрицаю своей вины, я беру за это ответственность и прошу прощения. Прости меня за это. Я виновата перед вами обоими, поэтому, пожалуйста, прости. — Вот так «просто»? «Я беру за это ответственность»?  Это была самая омерзительная партия в пинг-понг, но вместо шариков грохотали слова в тишине.  — Это нихуя не просто «просто», но да, я беру. Прощать или нет — твой выбор. Но не надо сваливать на меня вину абсолютно за все, что с вами было, и за те выборы, которые сделали вы. У вас есть головы, руки, мозги, жопы, в конце концов. Не я уже выбирала, трахаться вам или нет и развивать отношения или забить. — Да ну ты брось? — он скорее спросил, не знаю, зачем, — так не «просто» отделаться от мысли, что буквально подложила своего лучшего друга под психопата-эгоиста, коим ты меня сейчас выставляешь? Я захлебывалась чернью из собственного сердца. — Что… ты мелешь, идиот? — В тот контекст, каким ты пытаешься меня выставить сейчас, отлично вписывается моя трактовка наших с них — эм-эм, — он театрально кашлянул, — отношений. Такой я, получается? Таким ты меня видишь? — Ты мешаешь теплое и мягкое, пытаясь вверить мне больше вины, чем за то, за что я могу быть ответственна, и на что могу влиять. Или я кто, по-твоему, бог? Итан пожал плечами. — Не знаю. Но это ты силой мысли можешь из ничего сделать всё. — Это физика, тупой ты индюк! Энергия не берется из ниоткуда и не исчезает просто так! А потом в голове щелкнуло. — Вот, — я ткнула в него пальцем, натянутым струной до упора, — про это Джей мне говорил. Саске у него спрашивал даже, правда ли, что я собственную семью убила. И ты это сказал мне тогда, в курилке. Да и не раз. — Я такого не говорил, — вытащив руки из карманов, скрестил на груди. — Напрямую — нет, не говорил. Но ты заставил задуматься.  — Так уж заставил? Я теперь не только психопат-эгоист, но и тонкий манипулятор? — Можешь считать себя хоть ромовой бабой, если это поможет тебе сохранить свое эго в целости и сохранности. Но не смей вменять мне наказание за то, к чему я не причастна.  И в голове защелкало активнее. — Ты что, готов убить моего младшего брата чужими руками за то, что я свела вас с Джеем? Это что, месть такая? В его глазах вспыхнуло нефтяное море.  — Ты с ума сошла? — Уже очень давно, потому что я нихуя не понимаю! А раз уж я сумасшедшая, то кто мне докажет, что это всё не… Слова встали поперек горла: идеи ринулись в мою голову, затапливая до краев глазницы. Их уже было не остановить. — Ты свесил всю вину за дерьмо в своей жизни на Стига до такой степени, что когда дело доходит до него, ты готов стать руководителем целого департамента стран Бассейна Тихого Океана, чтобы через мнимую борьбу со смертной казнью приговорить его, тем самым убив, но остаться исключительно хорошим, да ручки не испачкать? Единственное, что существовало в кабинете — глаза Итана. Они был всем. Маска его отчего-то растянулась вниз. — Только не говори, что делал это ради меня. Только не говори, что пахал и днем и ночью, чтобы скинуть его с поста, чтобы я наконец-то была свободной от кабалы его миссий и планов на меня. — Я буду честен с тобой. У меня трясся каждый орган, но уже не от тремора. — Отчасти и ради этого тоже. В плане, ради того, чтобы юридически грамотно пройти путь до его казни. Разве я не прав? — Ты не прав в том, что провозгласил себя истиной первой инстанции, нацепил на жопу кресло, а люди, там, — я махнула на дверь, — голодают. И мрут от неизвестного вируса. А приличная такая часть нашего и не только выпуска сейчас дрочит на показания и суды со следствиями вместо того, чтобы работать. Вместо того, чтобы спасать мир от этого пиздеца. — Иллин, я… Он так уверенно это сказал и таким же образом двинулся ко мне, сокращая между нами расстояние, что я еле успела среагировать. Чертова медлительность начинала доставлять ощутимый дискомфорт. И ладно я здесь, с ним в запертой комнате, а если на поле боя, когда секунда промедления из-за долбанных нейролептиков стоит чьей-нибудь жизнь? А он всё приближался. — Стой, — я выставила руку вперед. Нам нельзя было. Если бы мы оказались ближе, всё пошло не так. — Социальная дистанция, полтора метра. Твой указ — теперь побудь исполнителем. Итан, сжав кулаки, остановился, как в землю вкопанный. И я даже не применяла ничего из своих сил — это были просто слова. Вблизи смогла рассмотреть его куртку — почти такая же, как моя. И вообще, на удивление, он был весь в черном. Непорядок. — Я не изменю свое решение, — он продолжил с места, на котором прервался. Но как будто бы не с него абсолютно. — Ты ничего не можешь сделать. — Только я знаю, что я могу, — зубы почти скрежетали. — А ты ни разу не извинялся передо мной с глазу на глаз. Только на собрании перед всеми Каге.  — Ты что, до сих пор?.. — Я до сих пор. То, что я от вас не откажусь, не значит, что… — Ты сама говорила, что могла выбрать кого угодно, а выбрала из всех нормальных детей двух придурков.  — Хватит! Я не должна была быть уязвимой, но повышенный тон туда не входил. И дело не в том, что я проигрывала, — я привыкла к проигрышам настолько, что переставала зацикливаться, просто тараня на характере вперед, — а в том, что я устала от отсутствия побед. Их не было ни единой. — Подожди. Ты не отрицаешь, что буквально пырнул меня в грудь, оставляя подыхать, чтобы присоединить Японию к Союзу, за счет чего выстроить всю тактику переговоров и принцем на белом коне сместить руководство? — Почему ты делаешь из меня абсолютное зло?! — Я ничего из тебя не делаю, а просто спрашиваю, а ты не отвечаешь на поставленные вопросы! Куда уж проще! — Это ничерта не просто «просто» спрашиваю, от тебя это слышать равно обвинению! — Я ни в чем тебя не обвиняла, я делала выводы, оперируя логикой! Наши крики стояли даже в самых дальних углах комнаты. — Так говори со мной, а не оперируй логикой! Говори со мной, — он сделал еще один шаг, я — два назад. — Я не хочу ничего больше от тебя слышать. Я устала был чьим-то чертовым планом или частью чьего-то плана, я заебалась, что меня используют как инструмент удовлетворения чьего-либо эго, что добрые, хорошие люди, считаются плохими, потому что как-то не так себя ведут в обществе, а полные мрази — белые да пушистые, потому что мягко стелют. Да спать жестко, понимаешь ты или нет.  Я не могла больше на него смотреть. Я вообще ничего не могла. Тело устало, надсадно ныла каждая мышца, а голову будто стянул обруч из колючей проволоки.  — Но это всё ещё был мой выбор, ты прав, — пол под ногами напоминал елочку в доме, где мы с Джеем жарили драники в ночи. — И я выбираю найти выход и из этой ситуации. Я прощаю тебя за себя, пусть ты никогда и не извинялся толком. Но за Саске — нет. Если он умрет, это будет только моя вина. Что бы ты знал. Так что спи спокойно. И нет, не надо опять мне говорить, что я строю из себя жертву. Имею я право, черт возьми, хоть что-то выбирать в этой жизни без невъебавшегося никому мнения, правильно это или неправильно? Хотя бы что-то выбрать я могу же, да? Я только слышала, как шелестели его куртка и штаны-карго.  Итан стоял буквально вплотную, наши ботинки соприкасались. — Не надо, — я опять пыталась отойти назад, а он тянул руки, чтобы обхватить мое лицо. — Посмотри на меня, Иллин, пожалуйста, посмотри, — бедро врезалось в стол, а он все же мог поймать мое лицо, обхватывая его обеими руками, и поднял его к себе. В его океане нефти стояли слезы, мои же глаза были уставшими от всего настолько, что сахара могла занимать у них засуху. — Не думай, что мне все равно на тебя. — Тебе не все равно на себя. Это разное. Как ты там говорил, выбираю из массы самых обездоленных? Вот и тебя выбрала, сама подошла к тем качелям.  — Только не говори, что ты жалеешь об этом. Маска шевелилась на его лице от разговоров, но социальной дистанции больше не было.  — Я так по тебе скучал.  — Итан, не надо. Я попыталась отстраниться, на что тот только держал крепче. — Я слышала эти истории по двести раз. Двести тысяч гребанных раз. Что ты звони-пиши если что, только свистни. Да только воз и ныне там. Но то тоже моя вина. И это не история про инфантилизм и обиженный подростковый солипсизм, не надо даже пытаться все вывернуть наизнанку. Навыворачивались уже.  — Послушай меня, — он зафиксировал мою голову так крепко, что я даже рада была. Тремор достигал пиковых значений и чудом, не иначе, я все еще сохраняла неуязвимость в его глазах. Ему больше нельзя было ее видеть. — Слушаю, — я постаралась кивнуть, да толком не вышло. Зрительный контакт перетягивал грязь канатом от него ко мне и наоборот. Он молчал с полминуты, потом ослабил хватку, отрывая одну руку от моего лица, чтобы стянуть маску со своего. Потом просто кинул её на пол, не заморачиваясь. Я чувствовала себя бесконечно уставшей. — Я не знаю. — Что именно ты не знаешь, Итан? Он опустил взгляд в пол, опуская вдоль тела обе руки. Теперь я была свободна.  — Буду теперь избирательнее в знакомствах. Спасибо, мне надо идти. Только дернулась на выход, как он снова остановил, цепляясь за куртку.  — А как же твой новый знакомый? Типа архитектор, который. Даже Титаник не так леденел в Атлантике, как кровь внутри меня. Я боялась, что там уже не кровь даже и даже не та черная дрянь, что постепенно исчезала, задерживаясь в самых глубоких шрамах. Пришлось сдать назад. — Что значит «типа»?  — Ну, не типа «типа», ты поняла. — Нихера я не поняла, откуда ты знаешь про Людвига? Он поднял взгляд обратно, и снова шагнул навстречу. Позади меня всё еще был стол, и если мне шагнуть еще, то только упираясь в него, как в ловушку. — Помнишь, какие группы были первыми приверженцами миссий Стига? Я ненавидела каждое свое решение, но не могла уже больше винить. — Националисты? Итан молча кивнул.  — Он сказал мне, что не следил за мной.  — А ты веришь? Я ни секунду не сомневалась. — Верю. Итан снова принялся хмыкать. — Ты веришь ему, а не своему лучшего другу? — Второму. — Что второму? — он даже слегка нахмурился. — Второму лучшего другу.  — А, — улыбнувшись, смахнул челку с глаз подальше. — Я всегда буду вторым, да? — Лучшим другом — разумеется.  Улыбка росла на его лице обратно пропорционально моим силам терпеть всё это. Что угодно терпеть в принципе. Я вновь хотела отойти, хотя бы вбок, но ткань куртки в его руке тянулась обратно.  Он сам ее тянул на себя. Он всегда это делал.  Смотреть на него опять не было никаких сил. Только опустив взгляд, заметила, что наши ботинки буквально вросли друг в друга, так близко он подошел. Оставалось вздохнуть, но теперь уже мне. — Я боюсь разрешать себе осознавать, что ты плохой человек.  Итан промолчал. — Ты злой человек.  — Но я твой человек, — он уложил мою щеку в свою ладонь. — Посмотри на меня.  — Сколько уже можно смотреть, — но проблем с установлением зрительного контакта с ним никогда не было. И зря на собак наговаривают, что нельзя смотреть им в глаза, что они чувствуют вызов и нападают. Они хорошие. И это не просто субъективная оценка: плохими собак делает их поведение относительно людей, которые трактуют его таковым: укусил, облаял, напал или вцепился зубами в штанину.  Только вот делает собак таковыми исключительно человек, который их растит.  И вот именно здесь я почувствовала — Итан обеими руками пролез под мою куртку, а мне пришлось резко сдать назад, врезаясь прямо в столешницу, но тот притянул обратно, мягко сдавливая спину. — Итан, — я постаралась выдать по слогам, — не надо. — Что?  Меня спасала только маска, а его живот уже полностью прижимался к моему. Укороченные волосы с асимметрией направо щекотали мое лицо. — Последний раз, когда мы так крупно ссорились, мы в итоге переспали. Итан почти рассмеялся. Я вот лично не видела нихуя смешного. — Секс без проникновения не считается. Я постаралась отойти еще назад, но по итогу лишь сильнее склонялась над столешницей в его руках — он не собирался отпускать. — Во-первых, считается. Во-вторых, напоминаю про целый порномарафон, что был в Эстонии. — Его нельзя упоминать всуе! — он наигранно возмутился, да только не наебешь — не проживешь. Меня спас палец, разделяющий мою маску и его губы. До жути холодные на контрасте с температурой моего пальца. Когда я ехала сюда, я правда хотела поговорить. Нам было о чем говорить, мне было, что рассказать, да только говорили в итоге исключительно о нем, если посудить. Он обхватил мое правое предплечье сразу двумя руками, стягивая манжет вниз до самого локтя.  И тут же заметил пропажу.  Я видела, как он набирает воздуха, чтобы спросить, но дернулась первой, воспользовавшись промедлением. Объяснять что-либо про отсутствующую седьмую сцепку я не собиралась, а выслушивать его дальше — и подавно. Да и, к тому же, Натт все еще был в руках незнакомого человека, а по плану его нужно было накормить, помыть и почистить ему зубы.  — Мне пора.   Чуть ли не вслепую добралась до рюкзака, закидывая его на плечо. Итан растерялся, но всего на секунду. — Ты куда? — У меня важные дела. — Какие важные дела? — Собаке зубы почистить. Если хотите соврать, скажите правду. Вы-то не соврете, но вас посчитают лжецом. — Что? — и я понимала его смятение. Я понимала, но как-то слишком заебалась всё понимать. Хотелось хоть раз позволить себе не понимать в том числе. — Собаке почистить зубы, сказала же, — дверь за собой закрывать не стала, в три шага добираясь до тучного охранника — серьезного лысого мужика — играющего с Наттом, вытянув губы трубочкой. Обратно мы с ним шли пешком, Натт грелся снова в отвороте куртки у сердца, а потом сам попросился побегать, а я просто хотела поговорить. Натт, убежав немного в кусты, выбежал обратно, зазывая меня за собой. Там, в парковой зоне, цвела сакура. Натт восторженно вилял хвостом, будто увидел второе пришествие. Присев прямо на траву, достала телефон. Он нагрелся так сильно, будто не в заднем кармане у меня лежал, а на солнце. Кое-как набрала Юджин, договариваясь о дополнительной встрече вне плана. Я просто хотела поговорить, но только вот нихуя не просто «просто», как и всегда. Натт, нарезвившись, резко дал газу в мою сторону, буквально впрыгивая на меня. Грязными лапами упираясь в грудь, тянулся к лицу, тычась мокрым носом в маску — я даже стянула её — и принялся лизать мне лицо. — Ох ж ты ебаный свет, — для него поведение было нетипичным, а я была и не против. Что-то было в этом. И я просто надеялась, что животные все еще способны любить меня также сильно, как я их. — Устал? — я так старательно чесала ему шерстку, что чуть руку не свело. Тот лишь упал на траву, высунув набок язык. Псом он был забавным местами, придурковатостью поведения напоминая меня. — Вот и я тоже. Вскочив на лапы, двинулся вперед, задав маршрут абсолютно верно. Пришлось догнать его, поравнявшись на ходу. — Вот именно поэтому, — ушки Натта дернулись на звук моего голоса. — Потому что ты меня не понимаешь. Поэтому и говорю с тобой. Мыть его пришлось долго, с чисткой зубов он всё еще упирался, но скорее от непривычки, но после — сладенько заснул, подрыгивая опять во сне лапкой. Я не ела с позавчера, и от того исключительно, что есть было нечего. Закинув на голодный желудок положенные таблетки, двинулась в левое крыло. Дверь в номер Людвига была такой тонкой, что я боялась ее поломать ненароком, пока аккуратно стучала. Он открыл ее никаким. На столе за его спиной остывали дорожки, и я надеялась, что порошок был хотя бы без примесей какого-нибудь петушиного дерьма, что пихают в снюс. — Говори.  Людвиг не удивился ни разу ни моему приходу, ни тому, что это я спросила, а не он у своего гостя на пороге. — Я не слежу за тобой, — слова давались ему с усердием. Я с усердием пыталась стоять — Ещё. — Что ещё? Да что угодно, мать вашу. — Мы же… Уже обсуждали этот вопрос, Ромео. Кто тебя надоумил? — Почему сразу «кто»? — Потому что сама по себе ты человек умный. Только сомневающийся. — Сомневаться — нормально. Зона роста и всё такое, знаешь ли. — Я бы назвал это паранойей. В пору было начать рычать, как Натт. — А скажи мне, Джульетта, с чего бы не параноить? Каждая собака считает своим долгом в последнее время выказать мне, что у меня проблемы с психикой. То сумасшедшая, то параноик. Вы на меня свои заебы не проецируйте, и прекрасно знаю, кем не являюсь. Или так удобно считать меня филантропом? Такой, знаешь, человек из тряпок. Людвиг, фыркнув, прислонился осиновым боком к дверному косяку. — Ты как курица или змея? — Или яйцо? — Нет, там курица и змея.  — Это приход? Тот высоко рассмеялся.  — Нет, я еще не перешел на такие дозы. Притча такая есть, про курицу, яйцо и змею. Жила-была черная змея, у курочки-наседки подъедала яйца, а та и не замечала потерь. А когда курица поняла это, то у нее осталось всего одно яйцо. И вот черная змея дождалась, пока курица потеряет бдительность и уйдет, и заглотила последнее яйцо целиком, но в глотке сдавить не смогла. — Курочка его сварила вкрутую? Людвиг хмыкнул, вытягивая из-под плеча зажатые пряди волос.  — Всё так. Вопрос только, зачем? — Чтобы змея задохнулась. — Может быть, — он кивнул, — а может для того, чтобы сохранить свое последнее яйцо. — Но она же его сварила вкрутую? И змея все равно его сожрала. Тот пожал плечами. — Всегда чем-то приходится жертвовать. — О, ясно. — Сарказм? — Нет, что ты. Надеюсь, змея отлично помучилась.  — Да там… — Людвиг забрал голову в потолок, будто проводил арифметические расчеты на нем, но в уме. — Это же недолго было, пару минут, думаю.  — Время, помноженное на боль — бесконечно.  Он улыбнулся так широко, что маляры норовили вывалиться на пол, опустив голову обратно на меня.  — Тогда по теории относительности, черным дырам во Вселенной больнее всего.  — Не думаю, что они что-либо чувствуют. — Ой ли, Ромео, — он натурально подмигнул мне. — Так уж ничего не чувствуют?  Я чувствовала, что рассыпаюсь на части, и это не оборот речи. Но параллельно с этим они самосшивались в рандомном порядке, будто примерялись друг к другу — подойдет или нет.  Нихуя не подходило, абсолютное нихуя. — Нет, ничего, Джульетта. — На нет и суда нет, Ромео.  Славненько пообщались.  — Только помни, — я кивнула на стол с порошком, — что твоим Ромео я быть не могу. Ибо всё, до чего я прикасаюсь, становилось обреченным. — Спокойной ночи, — развернувшись на тяжелых ботинках, двинулась обратно к себе.  Я надеялась, что он не обдолбается до того, что воспримет это пожелание призывом к действию к покою вечному. Натт умудрился лечь на кровати так, что места оставалось мало, чтобы вытянуться в полный рост. Аккуратно подтолкнув его под попу, завернулась в одеяло, слушая в наушниках на повторе всё тот же джаз. Когда музыка резко стихла, а я уже почти провалилась в нездоровый, полный бреда и мучений медикаментозный сон, другой назойливый звук прервал иллюзию идиллии.  Тому, кто звонил мне, хотелось вставить спички вместо вырванных ног. Не глядя, приняла вызов. — Алло? Это кто? Я безумно хотела спать. — Джей.  Облегчение затопило кислородом каждую клетку. Я вмиг почувствовала себя такой свободной, всемогущей, всесильной, будто горы в трубочку я могу свернуть одним только дыханием, по ощущениям я как будто могла даже стать богом или хотя бы сразиться с ним.  А потом Джей, с трудом давя из себя звуки, сказал: — Атхит умер.

***

Черную полосу распылили краской прямо поверх травы, отсчитывая дистанцию в полтора метра. Как будто человек мог быть переносчиком вируса, будучи мертвым. Может и мог, мне было уже всё равно. Есть преподаватели, которые «просто» преподаватели. Посидел да послушал, сдал им зачет, и дело с концом. А есть педагоги.   И был Атхит. Моросило и пахло свежескошенной травой, а Джей нашел меня сразу же — знал, где искать. Шапка закрывала его лоб до самых бровей, будто он распорол шов бинни, чтобы спрятаться в ней целиком. У него даже глаза посерели, единственные виднеющиеся над плотной маской.  К тому моменту, как он меня нашел, ушли уже все остальные.  А я сдвинуться с места не могла, будто ноги вросли в землю по коленные чашечки. Или невидимое болото засасывало в себя, но, как мы помним, если мы не видим — не значит, что этого нет. Джей, шмыгнув носом, бросил кратко: — Зябко. — Ага. Пар от теплого дыхания бился сквозь узкую щель над маской прямо в глазницы, обжигая их. Между нами с Джеем с легкостью поместился бы еще один человек. Не то, чтобы я не хотела инициировать диалог — не был сил открывать рот. Да и с разговорами как-то не клеилось в последнее время. Я как будто уже даже ни с кем поговорить толком не могла: мысли есть, рот открываешь, а слова не складываются. Хоть так, хоть сяк. Я не знала, что это за болезнь и болезнь ли. И лечится ли это.  Иначе как мне работать в принципе. Работать там, где твой хлеб — слова из твоего рта.  Во всех языках целого мира не подбиралось нужных слов. Таких, которые бы точно могли передать, что я хочу сказать и вообще имею в виду.  — Я…. И замолчал еще минуты на три.  — Он мне тоже был дорог как преподаватель, да и вообще, но… Ты… — Не надо, — а вот с этой фразой я зачастила.  Даже когда я сваливала с поганых островов, направляясь в новую светлую жизнь, я всё равно зашла попрощаться на кафедру. Не ко всем: только к Атхиту, его младшему научному сотруднику и своему первому тренеру Нгаи, который помог мне найти себя, как никто другой, кажется.  Я построила себя благодаря Нгаи, Атхит же эту фактуру направлял, развивал и по-своему, по-уникальному, искреннее поддерживал, культивируя. Я понятия не имела, кем была, если не бы они.  С другой стороны, являлась ли моя сила мной — было вопросом другим. Следующим. Я пока не хотела знать ответ. — У него студентов… Немного есть, которые с ним выпускные проекты делают. Считай, осиротели.  — Ага, — из меня получалась неплохая кукушка. Только на нейролептиках, и оттого крайне занудная.  — Возьми их, а? Там немного помочь им. Я отрицательно помотала головой, сильнее сжимая подкладку куртки в карманах. Было правда зябко. Сыро, вонюче и серо, как и всегда на островах. — Ну не всё... Давай хоть по очереди с ними работать будем? — Давай, — я кивнула, — в этой жизни — твоя очередь, моя будет в следующей.  Я, в самом-то деле, хотела поговорить. Но не о студентах, смертях и чем-то еще. Я хотела поговорить о том, как это все сказалось на мне, на нас, в каком дерьме мы находимся, да я все никак не могу найти выхода. Мне хотелось хоть раз в этой чертовой жизни не решать ничьи проблемы, не слушать глубокие экзистенциальные переживания, ибо не припомнила, чтобы мне платили деньги как психологу, да и бог с ними с глубокими переживаниями: про каждый порезанный палец я заебалась слушать, и про бесконечное нытье с сублимацией во что-то нездоровое, да и… Баста. — Я хотела бы поговорить. Теперь между нами зазор сиял поменьше — видимо, неосознанно скользили по мокрой траве. У меня бешено замерзли руки, я почти не чувствовала ледяную кисть, а его огромная ручища, безвольно висящая вдоль туловища, была манной небесной: теплой, родной и достаточно большой, чтобы покрыть мой кулак дважды. И только было вытащила ладонь из кармана, вытягиваясь всей сущностью к этой спасительной соломинке, как тот убрал ее в карман. — Ты не брал телефон. — А?  Я отчего-то была уверена, он хотел услышать что-то другое. — Телефон. Я звонила. И писала, — в кармане моей куртки нащупала небольшую дырку. Пока маленькую. — Много раз. — А, — он рассеянно кивнул. — Точно, я тогда не перезвонил, да. — Тогда? — мой голос, наконец, прорезался. И если раньше я говорила в верхнем регистре, звонко, громко, привлекая эксцентрикой и толикой драматичности, то теперь же всё чаще начинала говорить в нижнем. Плотном, тише, медленнее и уставше.  И я знала, бля, я чертовски была уверена, что это мой настоящий. — Ну да, — Джей кивнул. Повернул на меня голову — да там только одни брови нахмуренные и глаза.  Обычные глаза, не так, тогда человек хочет найти оправдание. — Я прервала тебя тогда как-то?  — Что? — он хмурился сильнее. Он как будто не понимал. Он и правда не понимал. — Ты тяжело дышал, сказал, что занят, я подумала, коль был занят, то не стала отвлекать. — А, — он живенько кивнул. — Был. Благодарю за информацию. Прям вот премного. — Чем? — просто было интересно, что будет в конце. — Тебе какое дело? Да в общем-то абсолютно никакого. — К твоему занятию я индифферентна, к тому же, все имею право на личную жизнь и секретики. Я не про это. — А про что тогда? Мне захотелось взвыть. Я просто хотела услышать нормальные извинения. Хоть один чертовый раз. И он был на них способен: он притащил целое цифровое пианино, ревел и просил прощения, да только на разовые акции я теперь была не согласна. Мне вдруг (почудилось, блять, наверное) захотелось получать именно то отношение, которое мне хотелось. Которое я выказывала, блять, другим. Которое я заслуживала. И только мне здесь было решать, заслуживала или нет.  А я и решила. — Я переживала за тебя и хотела поговорить, — решила начать с малого. — Так говори. — Да как-то не клеится. — Тогда что ты от меня хочешь? Мы стоим тут на кладбище, после похорон нашего учителя, а ты хочешь поговорить? — Да, блять, я хочу поговорить, Джей.  — Просто поговорить? — он махнул рукой на заваленную по периметру могильную яму. Я видела за жизнь много похорон, только на самые важные не успела. А на официальное прощание с Атхитом и подавно: завтра ранним утром мы должны были быть обратно в судах. — Нихуя не «просто» поговорить. — О чем же тогда? — Обо мне, например? Джей почти выплюнул хмык. — Что ты хочешь от меня, Нигай? Я дохуя чего хотела бы. Поесть, например. Поспать. Понять, что я делаю не так и почему каждый раз объебываюсь. Мне не нужны были ни советы, ни приветы, ни хуеты — просто поговорить было бы неплохо, для начала. — Извинений, — я начинала походить на черную змею, шипя словами. Людвиг бы обрадовался. — Извинений? — он так высоко вскинул брови, что они пропали под шапочкой бинни. Я кивнула. А он реально не понимал. В принципе, если вас не понимают — объясните. Это нормально, что иногда нужно объяснять. Это нормально, что вас могут не понять.  Это ненормально, когда объяснять нужно раз по двести. — Мне неприятно, что ты сбросил звонок, обещал перезвонить и конкретно это обещание не выполнил. Также я огорчена, что мои последующие сообщения и звонки были проигнорированы, так как регламента на них не было, я думала, что можно звонить просто «просто». И писать «просто». Плюс ты самостоятельно поместил свой номер в быстрый набор и сам же подарил телефон.  Джей так глубоко думал и осмысливал, будто решал математическую проблему Гольдбаха. — Это глупость.  Я фыркнула. — Да уж, ваше величество, извиняйте. А еще там дальше шел кусок, что я переживала, что с тобой могло что-то случиться, но, думаю, это можем опустить. Он вдруг сорвался с места, ткнул пальцем в могилу Атхита, бас его покатился по кладбищу. — Тут, блять, лежит мертвец, там, — он ткнул в сторону выхода из кладбища, — смертельный, мать его, вирус. Ситуация вообще не располагает, понимаешь? Понимала, да заебалась понимать. И до меня дошло снова. — Ты что-то скрываешь. Я не спрашивала и не утверждала, кинула как всегда наобум.  Джей, чуть не задохнувшись, руку опустил, и плечи его, я уверена, виновата ссутулились. Был бы он Наттом, еще поджал хвост. Зябко кутаясь в джинсовке, переступил обратную черту на траве, возвращаясь на место. — А ты думаешь сейчас только о себе. — Спасибо, — я почти поклонилась до груди, — я чертовски долго к этому стремилась. Ещё одно мое слово — он бы взорвался, вот на полном серьезе. И дело не в горевании (мы привыкли к смертям), не в зябкости (мы жили в болоте), не в том, что ситуация не подходящая (понятие дико относительное), он тупо юлил.  И извиняться не хотел, потому что всё списывалось со счетов моей безграничной благородности как само собой разумеющееся, только вот я не банк, не ипотечное кредитование и у всего есть граница.  Поэтому он думал, каким именно из вранья соврать утвердительнее. Я решила начать с самого безобидного. — Трахался? Я бы порадовалась заодно, послушала, если есть что рассказать, да отбила пятюню, если там было за что. Да только такое Джей никогда не скрывал, значит, это было либо не то, либо это был его личный заеб. Заеб заключался в том, что он дико бесился, если я или Итан прямо во время соития отвечали и начинали с ним пиздеть. Джей считал это оскорблением партнера, сам нарочито никогда во время секса трубку не поднимал, а нас всегда отчитывал.  Но то хуйня: то, что его бесило на самом деле — Итан отвечал на звонки прямо из кровати с ним.  Так что дело не в самом принятии звонка во время секса, а в том, что именно с ним Итан продолжал это делать и отвлекался на работу. Либо еще вариант вдогонку: это был кто-то, о ком Джей и под страхом смертной казни не рассказал бы (хотя этот оборот в текущий реалиях мне не нравился): с тем, о связи с кем стыдно рассказывать или она не должна была быть состоявшейся. — Всё, всё! Успокойся! — он чуть ли не топнул. — Я был с Саске. Довольна? У меня гортань забыла правильное анатомическое положение и встала поперек горла. «Был» это в плане вот каком? Если бы мы общались через смс, я бы даже наставила ему кучу скобочек. Джей глубоко-глубоко вздохнул, будто собрался нырять. — Тренировались мы. Я уже не знала, мы эвфемизмами общаемся или нет. — В смысле прям тренировались. Тренируется он со мной. Техники новые учим, гоняю его взашей, пока не отрубится. Я вздохнула аналогично, только абсолютно бесшумно. — А чего тогда всю эту херню городил? Что в этом такого? — Ну ты же… Вы же… Не хочу я в общем разборки семейные лезть, ты его учитель, а тут он ко мне считай перебежал. — Во-первых, семейные разборки происходят только в семьях, — со списками я тоже зачастила, — во-вторых, я ему не учитель. Учителя у него два было, и я к ним не отношусь. В-третьих, не стоит додумывать за меня.  В-четвертых, я понимала, что Джей имел в виду.  Это не про тренировки. Это про то, что для Саске Учихи является эквивалентом буквально всего и вся.  Это, блять, не просто «просто» тренировки. Гордости я наступила на гортань и пару раз потопталась. Давиться яйцом я не хотела, я хотела быть мудрее. — Как он? — Не знаю, — Джей пожал плечами. — Нормально вроде. Только тренируется, работает, скачет как сайгак по локациям, спит часа по четыре, ест по возможности, чтобы массу поддерживать, и всё. Сакура нам пару раз писала. — Она нормально? — я имела в виду «жива». — Не знаю, — Джей снова пожал плечами. — Её уже перевели из красной зоны, она теперь помогает руководителю объединения Левого и Правого корпуса Кираи в рамках миссии по сдерживанию пандемии. Но в общем он пару раз к ней срывался уже, по первому зову летит. Я ему говорю, ты отдохни хоть, выспись. А он как робот. — «Срывался» в каком смысле?  Джей похлопал по карманам в поисках сигарет. Пачку нашел, даже достал, а потом провернул её пару раз в руке, да так и оставил, сжимая пальцами, как игрушку-антистресс. — Да я ебу. Общаются они достаточно неплохо сейчас.  — Общаются? — Да ой ты блять, отстать, — Джей махнул на меня рукой. — Не трахаются они, верен он там своему ненаглядному.  — Да я не… — да я уже понятия не имела, что я «не», а что не «не».  — Он самый натуральный гейский гей, которых я встречал. Так что их пара или как ее там в целости и сохранности,  — Да я не… — меня глобально не очень ебало, кто с кем трахается, но я теперь даже и слова вставить не могла. Даже «кто бы говорил» на ремарку про геев вставить не успела. Дебильные нейролептики. — А с ненаглядным они общаются? — Не ебу, но вроде нет. Когда? Там Песок подыхает от засухи, десятую часть страны выкосило. — Десятую?.. — Угу, — он, насупившись, покивал. Как будто считал это личным проебом. — Зря я ушел от вас, — а вот и проебчик всплыл. — Все бы так уходили. Ты за последний месяц решал хоть какие-то проблемы, не связанные с «нами»? Джей, перекатившись с пяток на носки, отрицательно покачал головой, смягчившись. — В Корее, не поверишь, конфликт временно заморожен тупо из-за пандемии этой. Так что мне делать сейчас там нехуй, в Таиланде больше ошиваюсь. Саске комнату твою оккупировал, как свою, хуй прогонишь теперь. — Оккупировал? Он же аккуратный, как черт. — Да там, — Джей махнул, — ну, трусы всякие, хз. — Ты что, мужских трусов не видел? — я наконец-то хмыкнула позитивно окрашено. — Да там чужие. — Ну, я о чем о говорю. Чужих мужских трусов что ли не видел?  — Ну-у-у-у-у, — тот, почесав затылок, стянул наконец-то шапку, приводя укороченные пряди в товарный вид. Укороченные. Этот гигант мысли не только подстригся, но и покрасился. Полностью в черный. И выдал спокойно так: — Вот чужих как раз-таки давненько не видел, не отказался. А то гляди на Саске полез бы. Мне оставалось стоять с лицом лица, моргать по очереди глазами-блюдцами и тупо молчать. Я даже забыла, что мы на кладбище, и всю ту байду, что он мне втирал, мол нельзя здесь и сейчас что-то обсуждать. — Да шучу я!  Ох ебать спасибо нахуй, а то бы я сама не догадалась, что у моего друга с придурью чувство юмора такое же.  — Я так переживал о тебе. Так если переживал, почему не перезвонил. — Так если переживал, почему не перезвонил? Когда переживают не ради себя, чтобы показаться правильным, а искреннее и за другого, то совершают действие. — Боялся, что ты не так поймешь. — Как я могла не так понять? — Что… Я Саске у тебя отнял. — Ты думал о себе, — я тоже думала о себе, но хотя бы понимала и принимала, впервые перестав убиваться хуй знает зачем.  А зачем? — Ну, сначала да, я думал о себе. В плане, — он не понял, что я имею в виду, а я больше не хотела бесплатно делиться тем, что узнала и добыла с боем и кровью. — Потом я загнался, что сам поместил номер в скорый набор, как… Для скорой помощи. — И? — А если бы получилось, что мне пришлось срываться по первому зову? Ты же нестабильная. Нестабильная. Приятно было узнать, какой тебя считают на самом деле. — Я понимаю, — он задержался со вздохом. — Это ответственность и зависимость, а ты не хотел бы снова в ней оказываться. Я понимаю, — я устала понимать, — но меня не надо спасать.  Сказка про мальчика и волков все еще не художественный вымысел, но процентов на десять — может быть. — Я не кисейная рохля, и не надо считать, что я беспомощна и недееспособна, — я не могла быть уязвимой. Я нихуя не могла. — Здесь же я бы хотела извиниться перед тобой, но за прошлое.  — М? — он протянул это тона на два выше своего обычного тембра. Удивился, не меньше. — За Итана. За то, что лезла в не свое дело, тем самым считая, что без моей помощи там не разобраться, и как будто отбирая право выбора у другого и делая его невозможным на что-либо. Он лишь осолоево моргал. — Вот за это прости. Прости, Толипхар. Я прошу не ради себя. Мне правда искренне жаль.  Тот, будто впав в прострацию, на автомате моргнул. Взгляд его потерял фокус. — А вот за настоящее — нихуя.  — Что? — За прошлое я прощу прощение, а за настоящее — иди ты нахуй, Толипхар. Меня не надо спасать. — Тогда перестань строить из себя Жанну Д’арк.  Да нихуя, мне до нее было как до Луны пешком и обратно через черную дыру. И, к тому же, бог любил ее достаточно, чтобы превратить в мученика, но недостаточно, чтобы спасти.  До меня же ему было глубоко пизды, как и до всех прочих. Дырка в кармане разрасталась, я могла просунуть в ее уже пару пальцев. Зажигалка уже упала под подкладку.  — Ещё раз, — крутанувшись ботинками на траве, повернулась к нему лицом, наконец-то. — Я хочу, чтобы ты услышал и запомнил раз и навсегда. Меня не надо спасать. Достаточно просто держать за руку, когда и если я прошу, и изредка говорить, что все получится, пока я спасаю себя сама.  Всунув чуть ли не целиком руку в рюкзак, вытащила из него припасенные хамон и сыр, припечатывая к его груди.  — Я буду у Главного Корпуса, если понадоблюсь. Или в кабинете ветеринара. Тот, еле успев поймать припасы, успел лишь кинуть вслед штатное для нас, полное сатиры и пост-пост-пост(апокалиптической) иронии. — А что, терапевт тебе уже не помогает? Могила Атхита просматривалась даже у ворот с кладбища.  Занимательно, как некоторые из нас умирают еще в двадцать пять, а в могилу попадают лишь в пятьдесят. Двадцать пять лет криков — посмотри на меня, на меня повешен ярлык, не зная, какой я настоящий, — а потом кричать надоело. Но можно же вслух? Можно же громко? Можно же выпускать хаос, из которого состоишь? Можно.

***

В центральном холле висело два огромных экрана. На одном крутили абстрактный астрономический фильм, на втором соотносились даты рождений ключевых деятелей Конфедерации за последние века два.  Сюжета и смысла не было, логикой не описать, и люди сновали мимо. Просто шастали туда-сюда, прикрывая лицо маской и шарахаясь друг от друга в разные стороны. Меня же эта картина заворожила так, что я посмотрела, кажется, эту короткометражку дважды, оставшись в итоге совсем одна в холле, сидя у стены.  Натт проходил у ветеринаров плановый осмотр, а до Юджин у меня не было сил дойти. Да и привыкла общаться с ней по видео. Но чувствовала — надо.  В конце второго круга фильма (я смогла уловить, что именно есть концовка) в углу вылез неприметный титр с именем автора — того паренька, который писал работу про коридор затмений в прошлом году. Скорее всего, промо его труда было приурочено следующему коридору — он начинался буквально на днях.  Уборщик прокатил мимо меня тележку со своим добром, рассматривая прищуром.  — Тоже твоим другом был? — Прошу прощения? — пришлось вытащить наушник. — Да помер он, — уборщик махнул в сторону экранов. — Сегодня девять дней. Он даже не успел выпуститься. И очень жаль. Парень толковый. Был.  Не то, чтобы я хотела вмешиваться, восстанавливать справедливость во всем мире или что угодно еще, про что талдычили Итан с Джеем, — на кафедру я потащилась с крохотным предложением. Если этот парень выпуститься не смог, пусть получится хотя бы у других. Ну, у тех, «осиротевших». В рюкзаке болтались наброски по новой татуировке, да только я никак не могла сложить паззл воедино. Озвученного мне с десяток лет назад «слабое, сильное, гравитационное, ядерное взаимодействия» не хватало. Старая модель не работала, и проблема была в том, что я ее так и не понимала. Понимал ее тот, кто предложил — Нгаи. Я же просто чувствовала. И просто делала. У подхода к кафедре всё было задрапировано в черное. По смерти Атхита не отстучало еще и трёх дней. На кафедре никого не было. И в коридорах, и в аудиториях. В такое позднее время один человек мог точно еще работать — дражайший директор. Пока я шла до кабинета Сигерда, по пути снова никто не встретился. Напоминало хоррор про вымирающую от страшного вируса планету, только вот мы в таком теперь жили. Но из кабинета тихо лилась музыка, не его любимая классика, конечно, хотя бы что-то. Уже хорошо. Теперь я ради разнообразия стучалась, но заходила всё равно до утвердительного «войдите». И очень-очень зря.  Бесконечно зря. В кресле Сиггерда, потягивая кофе (я была уверена, что ирландский), на том же самом месте, что и десять лет назад, в той же позе, с тем же выражением лица, за другим уже, правда, столом, сидел тот, чье имя буквально нельзя было называть в нашей команде. Мотив всепоглощающей ненависти Джея понятен и до сих пор: ненавидел, потому что считал предателем большим, чем родины (между мной и родиной выбрал бы первое, не моргнув).  Истинный же мотив Итана до сих знает только Итан.  И его лучшая подруга догадывается, к сожалению. О, как молоды мы были. Когда ещё могли что-то чувствовать по-настоящему. — Давно не видела тебя с натуральным цветом волос.  — Рад тебя видеть, Шерпа. Я еще не понимала, насколько это взаимно. Ближе к ситуации было «как снег на голову». Скорее даже не так. Как строительным краном прямо в череп. — И тебе не хворать, Кайден. На столе тут же появилась вторая чашка кофе (он двигался так быстро, что я даже забыла, как он умел это делать). Переключил с Бон Джови на Металлику. Черная смольная челка была непривычно убрана назад, открывая высокий лоб. Маски на нем не было. Сиггерда тоже. Только мы вдвоем, Металлика и латте с карамельным сиропом. Я всё еще любила американо.  Кайден начал осветлять свой невозможной черноты пигмент после того, как мы начали встречаться. А потом до самого выпуска я видела его только пепельным.  А после выпуска — ни разу в принципе. Присев на стул для гостей, подтащила к себе чашку через половину столешницы. Звук она издала противный, катастрофически неуютный, как будто итак было не неловко.  — Понятия не имею, с чего начать. Ну он хотя бы шесть слов нашел, меня хватило только кивнуть, рассматривая грамоты Сиггерда на стене. — Ты к Сиггерду? Снова пришлось кивнуть. Я не находила слов не от того, что нам с ним когда-либо было некомфортно говорить (и особенно молчать), — просто не знала, какую тему выбрать. И что будет правда уместным здесь. Пожевав губу под маской, стянула ее. Кофе уж очень вкусно пах.  Кайден был мало на кого похож, кто мне встречался. Можно загонять телегу про то, что все непохожи как снежинки и прочую лабудень, но большинство же — копия копий, не более. Социализация нашего вида как палка о двух концах: с одной стороны получай неокортекс, речь и невообразимой мощности мышление, с другой — будь добр соответствуй рамкам.  Кайден «рамочным» в общих чертах не был. Всё, что он делал, было не для того, чтобы получить медальку в глазах других. Он был одним из самых конгруэнтным, имеющим собственными постулаты-взгляды и принципы.  И директор был из него замечательным. И всё было замечательно до тех пор, пока не случились краховые мы. И именно тогда он перестал быть таковым.  До сих не, как я думала. И, кажется, не ошиблась и на этот раз. Я молча хлебала кофе и пыталась шуметь, чтобы как-то заполнить пространство вокруг, но шумно это делать не получалось. В углу кабинета диван бликовал от фонарей за окном. Молчал и Кайден, опустив взгляд чуть ниже моей руки с чашкой кофе. Голова будто понурая, как у брошенного пса, что ждет своего хозяина домой. Хоть и знает — не вернется. — Ты всё ещё в преподавателях сейчас? Он так живо поднял голову, расправляя плечи, активно закивал, сдерживая  легкую улыбку. Черты лица у него были что тогда, что сейчас, прямыми, но не искусственными, в нем не было фарфоровой красоты Саске или идеальных пропорций Итана — он просто был весь будто слепленный из правильных для него одного форм. Другому человеку это бы не шло. — Да. Ты на похороны? Или по другому делу? — Да, уже сходила на кладбище.  Тот снова кивнул, показывая, что слушает каждое мое слово внимательно. — А я всё никак не дойду.  Атхит тоже ему всегда нравился. Сложно было найти студента, которому не. — Он… вот наброски тут мне оставил, — Кайден вытащил из сумки на столе стопку папок со свитками. — Сам не успел при жизни закончить. Умирал долго по оценкам этого вируса.  — А почему именно тебе?   — Да я… — он тяжело вздохнул, упираясь в замок из пальцев подбородком. — И не мне даже. Тому, кому это может пригодиться. Я выступаю медиатором. Профиль всё равно не мой.  Что странно, потому что Кайден был выпускником-высокопоточником, что почитывал там Атхит в качестве хобби.  Я перебивать сей момент не стала.  В окно постучалась птица. Я боялась признать в ней синичку. У нас на Островах всегда говорили, что то к смерти. — У тебя там... — махнула в сторону окна. Кайден повернулся так быстро, будто даже сидеть лицом по направлению ко мне ему было невыносимо.  За ней пролетел зимородок, сворачивая к главному корпусу.  — Ворона? — он открыл створку махом, забирая у неё маленький свиток, привязанный к лапке. Та, не издав не звука, упорхнула прочь.  Но ворона была не простой — одна из моих, самый отшельник. Тихая, спокойная. Она всегда вселяла мне уверенность, а ещё — хранила кусок печати нашей с Какаши совместной техники.  Всё ещё недоделанной, но оттого не неидеальной — она просто была. Такой, какая есть, и ее наличие уже само по себе было замечательным.  У меня похолодели части тела, о которых я не догадывалась в принципе до этого момента. Кайден только начал разворачивать свиток, как тот притянулся мне в руку — я примагнитила со скоростью, на которую физически была не способна в таком состоянии, но, мне казалось, сил придавала ярость — никто не смел читать мои переписки.  Без разрешения. — Извини, забыл. Я промолчала. Иногда промолчать — лучший вариант. Читать здесь не хотелось, хотя руки чесались, а мозг терзал воспаленный зуд, но мне хватило «Шерпа-сан, здравствуй», чтобы разочароваться во всем и сразу. Сунув свиток в карман с дыркой в подкладке, подняла взгляд на Кайдена обратно. Тот так и стоял у окна. Лицо его выражало чересчур много всего, но ничего из этого не отзывалось. Иным хватает только глаз, чтобы высказаться, потому что глаза никогда не врут. — Мне жаль, — в отличие от ртов. — Мне тоже, — я не врала. — Но только отчасти.  — Отчасти? — Ты хороший парень. — А что мне от этой хорошести? Я хотел быть с тобой. — Хотел бы — был. Кайден промолчал. Только суетливо пропустил свои черные волосы через пальцы.  Черные. Его образ с пепельными волосами так сильно вбился в память, что намешался с херовой горой другого, где ничего днем с огнем не сыщешь. — Возьмешь? — он кивнул на кипу бумаг, оставленную ему покойным преподавателем. Я ради интереса подтянула к себе верхнюю папку. Ровные, почти печатные буквы, гласили кратко: энтропия. Огладив буквы, решила попялиться в окно. Глаза начинали слипаться, только лишь сна в них не было. — Как твои дела? Кайден, хмыкнув, задернул жалюзи, чтобы фонари с улицы не бликовали в кабинете. Жаль, ибо вид из окна нравился мне единственным здесь.  — Ну, мне давно уже не семнадцать, я давно ни в кого безумно не влюбляюсь, — и, усмехнувшись, повернулся боком в кресле. Он мог главе Конгломерата Бассейна высказать в лицо, что не согласен с его правками в образовательной реформе, но только не мне. И только не о своих чувствах и так, чтобы уколоть больнее.  Я его понимала, но… Нахуй. — Вот именно поэтому. — Поэтому что? — он сощурился, косо поглядывая на меня. — Мы оба знаем, что никогда ничего бы не вышло. Конкретно у нас с тобой. — Ой ли? — я будто слушала оправдания, но они мне не нужны были.  — Из-за него. Бровь дернулась вверх раньше, чем я успела ее остановить. Под буквами «энтропия» на талмудах значилось перечеркнутом «стандартная модель».  — «Из-за него» что? Кайден, резко крутанувшись в кресле, наконец посмотрел мне прямо в глаза. Угрозы в нем не было, хоть он, вероятно, пытался. Но то для меня уже не… Это как нассавший щенок в углу.  И не впечатляет.  Однажды, я была уверена, за мной придёт смерть, как и за всеми. Только глаза у нее будут мои. Остальное не страшно. — Это всегда был он. Я не знаю, сейчас есть или нет, но даже если нет, то будет. В этом вся проблема. — Проблема в чем именно? Кайден, фыркнув, откинулся на стуле. Мне было влом даже моргнуть лишний раз. Начали, блять, за здравие. — Я даже волосы из-за этого перекрашивал. Не хотел быть похожим на него. Не понимаешь, в чем проблема? Может быть в том, что ты не считаешься с чувствами других?! Что ты, для того, чтобы хоть что-нибудь чувствовать, готова вознести другого на пьедестал, чтобы тот влюбился в тебя, ничего при этом к нему не чувствуя?! В тебя невозможно не влюбиться, но любить — катастрофически запрещено, потому что ты всегда любила только одного человека! Он перешел почти на крик. — О, — я хлебнула нелюбимого кофе, — ясно. Только лишь я до сих пор не знаю, любил ли ты когда-нибудь меня. — Я только и делал, что любил тебя! Но если тебя отвергли единожды, это не значит, что можно использовать других, чтобы чувствовать себя лучше.  — Спасибо, учту, — я спокойно кивнула. А потом (отчего-то вдруг) плеснула весь кофе до последней капли аккурат ему в изумленное лицо. — Не додумывай за меня, это раз. Во-вторых — только я знаю, что я чувствую, даже если не до конца понимаю. А в-третьих — с какого хуя ты приплетаешь сюда другого человека? — Потому что это не «какой-то» человек, — он лишь на миг подвис, принимаясь вытирать кофе с лица манжетом черного пиджака. Как будто ему каждый день плещут чем-то в лицо. — А потому что это… — Заткнись, — я на автомате подняла руку без одной теперь уже сцепки. Я даже не планировала ничего делать, но вот теперь он завис по-настоящему. Даже сжался в размерах. Но паровоз ярости вез его дальше. Забавно, как его абсолютно не смутил кофе в еблет, но легко приподнятая рука довела почти до паники. Он сжал зубы и воздух вокруг с такой силой, будто сорвался разорвать себе легкие изнутри. — Итан! И выплюнул его. — Итан, Итан, Итан! Но до меня его плевки не долетали. Только лишь капля кофе осталась на мизинце, медленно стекая на стол.  — То есть, ты считаешь, что из-за того, что у меня с ним ничего не сложилось, я отыгралась на тебе, и ничего к тебе не чувствовала? Кайден промолчал. — Свечку держал? Тот промолчал снова. Кофе стекал забавным пятном ему на грудь.  — Я хуею с этого мира, — достав пачку из кармана, так и не нашла в себе сил прикурить. Просто положила на колено, похлопывая пару раз, как по игрушке-антистресс. — А может вместо того, чтобы искать виноватых вокруг, во мне, Итане, магнитных бурях или ретроградном Меркурии, стоит покопаться в себе? Может, проблема в том, что это ты повел себя как мудак? Когда я призналась тебе в своих чувствах, а ты, загнавшись хер его знает из-за чего, решил, что тебе срочно надо перевестись в другой департамент? С должности директора на завкафедрой? В ебанном, блять, Чили?! Хоть раз открыть свои чертовы глаза, и вместо того, чтобы ревновать к моим друзьям, и пытаться быть максимально непохожим на одного из них, предпринять хоть что-то? Самому? Не для себя?  — А для кого? — Для меня, твою мать, в конце-то концов! — я зарядила по столу так громко, что, мне казалось, в фонарях за окном лопнули лампочки.  — Я старался делать всё. Но тебе всегда недостаточно. Даже сейчас. Неважно, что бы я сделал. Проблема в том, что я — не он. И ты можешь сколько угодно себя убеждать в обратном, Шерпа, ты даже может уже нашла новую фиксацию… Знаешь, будет забавно, если это полная противоположность Итана. У меня отнялись конечности. — Интроверт, рациональный, спокойный. Немногословный. Легкие онемели.  Сжав пачку, пихнула ее обратно в карман. Я больше не хотела покупаться на такое, причем за бесценок. — И ты опять за старое, — поднявшись на ноги, сгребла в кучу все наметки от старшего с кафедры. — Ищешь проблему везде, кроме себя. И не надо вот тут рассказывать, что «у нас бы ничего никогда не получилось». У меня бы получилось. Только не с тобой. И не с ним. С собой. Мне главное, чтобы у меня получилось с собой. А если будет получаться с собой, то дальше я сама решу, кому быть рядом, а кому нет.   — У тебя кастинг жестче, чем на творца Вселенной, не меньше!  Он больше не злился. Он был в отчаянии. Я не хотела этого понимать. — Что мне еще сделать, чтобы быть достойным тебя?! Чтобы быть. Меня смутило не настоящее время, а сделать и чтобы быть. — Никогда больше не говори со мной, — я улыбнулась во все двадцать восемь (и теми, что вставили после мордобоя с Итаном). — И не смей прикасаться к работам Атхита, — тряхнув папками в руках, двинула к выходу.  — Это не Атхита, это Нгаи, — он, вдруг замявшись, скомкано бросил вслед, — Тогда не общайся со мной сама! — ранил.  Я почти обернулась, но сдержалась. — Нгаи тоже умер. Убил.

***

Всемогущий, ты выдумал пару рук, сделал,

что у каждого есть голова, — 

отчего ты не выдумал,

чтоб было без мук

целовать,

целовать

целовать.

***

Шерпа-сан, здравствуй.

Прошу простить, что сразу без вводных, у меня две новости. Одна хорошая, одна не знаю.  Мне одобрили патент на разработку аппарата для Гай-сенсея, чтобы он снова мог начать ходить. Сейчас я на Филиппинах, слышала, ты как раз в Кираи, мы опять разминулись. Я очень по тебе скучаю.  Тестирование разработки запланировано через 9 дней с момента, как ты получишь письмо. Если удастся, он встанет с кресла.  Честно, я переживаю. Это наша последняя надежда сейчас. Чудом все еще ни разу не подхватила этот вирус, и здесь вторая новость. Я заранее прошу прощения перед вами обоими, потому что Какаши-сенсей велел не говорить тебе. Вообще никогда не рассказывать. Но в силу сложившихся обстоятельств я не могу это утаить. Тогда по осени, когда у тебя был тот жуткий эпизод, я прикрывалась тем, что ты очень заразна и на карантине. Так вот оппозиция начинает пускать слух, что это ты специально привезла вирус в Японию, чтобы истребить нас изнутри. Это Саске мне рассказал, мы виделись не так давно. Он в порядке. До того, как Какаши-сенсей перестал выходить на связь, всё было относительно стабильно, но уже прошло много времени, и я не знаю, расползлась ли эта история дальше, но считаю, что ты должна знать. Саске пока без связи, просил тебе передать это.  Так вот, возвращаясь ко второй новости. Всё то время, что ты лежала «в карантине», он навещал тебя. Постоянно. Он просто не мог зайти внутрь. Мы с Шикамару решили это не озвучивать тебе (прости пожалуйста!!), но мы боялись, Потому что твоя эта черная… штука(?) она буквально барьером защищала тебя, пропускала только нас с Шикамару. Мы боялись, что если мы скажем сразу, это усугубит ситуацию, а если расскажем кому-то, кроме нас (даже Саске), то можем опять спровоцировать какие-то нелепые слухи. Но в итоге как видишь. Слухи опять есть.  Но теперь, я считаю, ты должна знать, потому что Какаши-сенсей, я и Шикамару свидетели, что ты не носитель того вируса, и вообще не имеешь к нему никакого отношения. И что вообще ты не пыталась истребить наши страны чем-то там!! Это абсурд!! Я возмущена до безумия!! Но знай, что в случае чего наши свидетельствования подкреплено будет голосом будущего Шестого Хокаге. Кстати, ты не знаешь, что с Какаши-сенсеем? Вы общаетесь? Он тоже не на связи, но уже больше двух недель. Я превратилась в лёд. Вернусь с новостями по разработке технологии для Гая-сенсея. Если Какаши-сенсей выйдет с тобой на связь — напиши мне, пожалуйста!!

Обнимаю, Сакура.

***

Я не могла понять и строчки из заметок Нгаи. В голове стоял туман: до слушания по делу Стига оставалась пара часов. К зданию суда съезжались все, как на праздник. Иные — как на похороны. Ни Итана, ни Джея нигде не было видно. Знакомые лица в толпе не просматривались, лишь только Кайден маячил на периферии. Я не делала вид, что не вижу его, — я просто была не в состоянии быть контактной с чем-либо или кем-либо. Людвига я не видела несколько суток, номер его пустовал, и, я надеялась, он не передознулся. — Ромео, а ты не задумывалась, что «Джульетта» в оригинальном произведении — это парень? Блять.  Облегченно вздохнув, захлопнула конспекты, спешно запихивая их в рюкзак.  — Соболезную твоей утрате, Ромео.  Я даже уже боялась спросить «какой именно». — Атхит и Нгаи мне тоже нравились. С Нгаи только немного общался, он был на год старше моего выпуска. Не особливо застал его в роли тренера. Но, полноте, могу сему вирусу реверанс отвесить.  — От чего же? — Злая скряга тоже издохла. — О, — скряга на уме у меня была лишь одна. — Заведующая кафедры, которую ты трахнуть отказался? — Динь-динь! — Людвиг шуточно изобразил лампочку правильного ответа у меня над головой, только смешно ему было ни разу. Схмурившись, перевел взгляд на снующую толпу. Та хотела хлеба и зрелищ, — и то, и другое — в буквальном смысле. Есть хотели все. — Твой брат здесь? Познакомишь? — Людвиг, звонко поцеловав меня в щеку, забив на все правила социальной дистанции, грациозно присел рядом.  — Умоляю, не назови его так при нем.  — Вы еще не обсуждали это? — Мы не… — я понятия не имела, как объяснить. — Я понял, — он, махнув рукой, прикурился. Предложил мне, да только и табак в глотку не лез. — Ела что-нибудь сегодня? — и элегантно сменил тему. — Выпила бочку воды. А ты? — И я.  В текущее время это было равносильно комплексному обеду и ужину сразу.  — Что почитываешь, Ромео? — тот кивнул на рюкзак. — Да вот пытаюсь понять, как наш мозг делает из материи нематериальное, а затем может из нематериального сконструировать материю.  — Но материя, как и энергия, не берется из ниоткуда и не исчезает просто так? Я где-то это уже навязчиво слышала. — А как материя порождает сознание?  — А материя ли? — Ну смотри, это если обращаться к Стандартной модели Вселенной. Она очень складненькая, но в ней не найти ответы на ряд вопросов. А как же темная материя? Темная энергия? Почему материи больше, чем антиматерии? Как связать гравитацию со всем остальным? Почему у частиц разная масса? Стандартная модель одновременно плоха и хороша.  — Это как так? — Людвиг на удивление был бодр и свеж. Я же пыталась не упасть заживо в адский котел, тянущий к ядру земли — судьба Саске решалась в том числе вот-вот, с часу на час.  — Ну вот смотри, — села поудобнее, пытаясь делать вид, что меня не трясет с головы до пят. — Давай отойдем от Стандартной модели.  — Например, к какой? Такой, которую пытался нащупать Нгаи, да никак не мог. Оттого и оставил заметки Кайдену — знал, что то отойдет ко мне. Как бумеранг. — Если Коперник, как бог, сдвинул Землю с места, то Декарт, например, достал с неба достижимую материю и убедил, что та ничем не отличается от земного вещества. По Декарту, пустого пространства не существует, всё оно заполнено материей. То есть его пространство заполняют некие вихри — эфирные — и они не оставляют пространства для подозрительной пустоты. У Декарта, выходит, бог лишался вместилища, ему буквально не оставалось места в природе.  — Да, но Декарт — мыслитель, основатель рационализма, Ромео. Для него наличие эфира упраздняло гипотезу о вмешательстве Бога в мировую механику. А вот для Ньютона, давеча если память мне не изменяет, человека глубоко религиозного, этот же эфир открывал путь к Богу. — Но у Декарта эфир — плотный, а у Ньютона — разрыхленный. — Бог, согласно Ньютону, связан с миром движущихся тел посредством эфира, заполняющего пустоту, и тела, столь же вездесущего, как и Бог.  — А что вездесуще, если не Бог? Я понятия не имела. Я не могла думать, я в принципе ничего не могла.  На парковку заехал автомобиль Джея. Я поднялась на ноги, закидывая рюкзак на здоровое плечо. Безумно не хватало Натта, отсыпающегося в тренировочном центре кафедры зоологов. — Думается мне, Джульетта, бог есть истина. А истины нет. Прошу простить, мне надо идти.  Людвиг понимающе кивнул, провожая меня взглядом. Джей на ходу протянул мне сигарету. В его системе ценностей это было равносильно сложенному мечу к моим ногам. Отмахнувшись, присела на бордюр рядом с его припаркованной тачкой. — Итан где-то здесь. Он не спрашивал. Он чувствовал. — Мне пришли новости с Малой Гряды.  У меня нашлось сил лишь вопросительно дернуть подбородком. Джей же наворачивал овалы передо мной, нервно выкуривая сигареты по кругу, не останавливаясь затягиваться ни на секунду.  — Откуда именно? — Там, где ты была на «выживании в лесу». — В гребанном лесу, — решила вставить ремарку для шутки юмора, но Джею было нихуя не смешно. — Кураторы твои тоже умерли. Вирус. У меня не нашлось сил возразить, откуда они «мои». — Лиам и Лейла? Джей угукнул. — И тот шизанутый дед, который век там баранов пас. И Петра помнишь? — Ит... — мне показалось, что имя «Итан» будет не к месту, брошенное именно мной. — Помнишь. Он тоже? — Он тоже, — Джей отрывисто кивнул. — Подсосышей Итана видела? — Каких из? — Джея его имя вообще не смущало.  — Которые раньше работали на тебя.  — Пардон? — Всех, кого ты рекрутила в общий департамент, он забрал под свое крыло.  — Из Японии? Тот посмотрел на меня, как мемный кот с огромной надписью по центру «ты серьезно?». Мне бы хотелось видеть что-то из оперы «хочу черешню». — Поняла, — я коротко кивнула. Судя по лицу Джея, он ожидал не такой реакции. — А что? Насильно обратно я переманивать не буду. Они признали лидера в другом. К тому же, у меня не было цели набрать команду «под себя». Я собирала людей под общую идею и концепт. — Твои «концепты», блять... Нигай, Саске могут казнить, понимаешь ты или нет? Я знала прекрасно. Не надо было напоминать то, что крутилось в голове на повторе сутками напролет.  Там еще был отсчет, в котором Какаши уже почти три недели ни с кем не выходил на связь. Я боялась трогать этот несуществующий материально таймер, потому что он мог остановиться, или, перевернув его, можно было увидеть статус «мертв». Он не мог умереть так. Не от какого-то блядского вируса. — Пойдем, — Джей, аккуратно подхватив меня за предплечье, повел в здание. — Прости, я знаю, что ты итак переживаешь. Прости. Я должен иногда прикрывать свой пиздак. Пойдем внутрь. Я выдохнула хотя бы на наносекунду — кому надо, тот делает. А не пытается.

***

Когда его ввели в зал, исхудавшего до костей, бледно-желтого, с синяками недосыпа под глазами, мне вдруг подумалось, что Итан — тоже тот еще изверг. Но потом мне вспомнилось, как тот, что в цепях, отбивал мне ребра ногами, и стало многим проще.  Джей нервозно кусал губу. А потом схватился за краешек моей куртки, вцепившись в нее, как в спасательный круг. Итан сидел в другом ряду у самого края, и с нашей стороны никак не просматривался.  А Стиг, даже в таком состоянии, мог захватить внимание каждого. И, чего греха таить, я училась быть оратором и у него тоже.  Туман в голове никак не мог рассеяться, а в нем в петле болтался Саске, да задыхался в кашле Какаши под ИВЛ, умирая, и так по кругу оба образа, сливаясь в пятно без конца и начала.  Очнуться я смогла лишь на моменте, когда Стигу давали слово.  — Я не могу представить, что еще можно сказать к тому, что уже было озвучено. Цепи на нем гремели, а клетка прозрачной толщей отделяла его от остального мира. Но его было слышно и видно прекрасно.  — Однако уже не мне судить. По стечению обстоятельств, судят меня. Не могу говорить, уважаемые присяжные, — клянусь, он смотрел в нашу с Джеем сторону, — о таких материях как лицемерие и «волеугодность», ведь, как мы поняли, правила в системе нынче выкручивается так, так удобно некоторым. Но на что тогда годна система, которая не может справиться сама с собой? Я, уважаемые, отчасти буду рад, если покину эту эпоху так. Эпоху божеств и хрупкости эго. Достаточно сейчас какому-нибудь исполнителю крикнуть со сцены, что он бог, и он является таковым в рамках формаций. И он чудовищно популярный, запредельно богатый, богаче всех нас вместе взятых. Он еще, представьте, женат на фантастически популярной и запредельно богатой женщине. И все выстраиваются в очередь за его бургером, как за причастием. У него хватает медийного ресурса, чтобы объявить себя богом. В принципе, достаточно. Этого достаточно. Можете считать это моими последними словами, если приговор уже сформирован. Не мне вас судить, но я буду. Я соболезную вам. Всем тем, кто останется. Тишину перебил Верховный судья, резюмируя кратко: — Каждый судит сам по себе. — Да, поэтому бог с вами, — коротко бросил Стиг в ответ. И сел в своей клетке.   Джей не прекращал теребить край моей курточки.  А мне срочно нужно было поговорить со Стигом. Наедине.  Джей пытался докричаться мне вслед, что я пизданутая на всю голову. 

***

Между нами снова было изогнутая толща стекла, а за стенами здания раздавались громкие протесты. Некоторые в поддержку его убийства, некоторые от голода, иные от безделья, трансформирующегося в безумие. А я опять ощущала эту стену, которую вроде даже не строила. — Не думаю, что смогу тебе помочь. Через пять минут молчанки, он сдался первым. — Мне твоя помощь не всралась нахуй. Мне нужны ответы. — С чего вдруг? — Ты скоро итак сдохнешь. Так что сбрось груз. — Я-то? Сдохну? — Стиг растянулся в ухмылке. — Да-а-а-а. И братишку твоего за собой на твой свет утащу, — ухмылка перерастала в оскал. — Обращайся. Сохранять хладнокровие было чем-то невозможным. Я практически не могла больше. Но я сохраняла.  — Почему я?  Развернутая версия «почему» мне далась тяжелее. — Да ты тут вообще ни при чем. Не считай себя какой-то избранной, тебя вообще подобрали случайно. Все ставки у меня были на друга твоего. Толипхара. Он должен был стать венцом моего проекта. Ты так, под руку подвернулась. И оказалась удобнее. Дружочек твой с топорной грубой ебанцой в башке и брыкался много. Так что… — Стиг развел руками в кандалах. — Не бери на себя дохера. Тебе никто ничего и не собирался давать. Тебя вообще нашел мой напарник. — Напарник? — Упс, — он наигранно приложил ладонь ко рту, будто проговорился. У Стига никогда не было «будто». Он сказал это намеренно. — Кто это? Кто меня нашел? — Да никто тебя и не искал. Так, ненароком услышал в одном местечковом заведении. Оттуда уже — в органы опеки. А те — тут как тут. Я даже не думал, что тебя можно будет использовать. Просто рабочие сиротки всегда пригождались. Они, знаешь, привязываются к своим спасителям. И обычно благодарны! В отличие от тебя. — Закрой хлеборезку.  — Ну вот, — тот всплеснул руками. — О чем я и говорю. Даже думается мне, дружочек всей этой дряни от тебя и набрался. Он был другим до встречи с тобой. Везде ты поднасрала.  — Обращайся, — я коротко кивнула. — Так кто меня сдал тебе в руки? Стиг, цокнув, закатил глаза.  — Да у него даже мыслей не было, что из тебя путное выйдет. Талантов разглядеть — тот еще талант. У кого-то он есть, у кого-то — нет. У меня — есть. И у тебя есть. К сожалению. — И? — Что и? — моя безэмоциональность его раздражала. Только это была не безэмоциональность вовсе, а полнейший ступор от всех эмоций сразу: я боялась, что весь аффект в меня не влезет, и скоро взорвется, обрызгав все вокруг в радиусе ста километров.  Он, вздохнув, всё же продолжил. — Просто начал за тобой наблюдать. Пришлось катализировать твое становление. — Как именно? — А вот всё тебе расскажи, — Стиг опять широко ухмыльнулся. — Но с того момента, честно признаюсь, ставки пошли уже на тебя. Толипхара я списал со счетов, когда тот с тобой дружить начал.  — Кто вызвал гребанную службу опеки?! Он, хмыкнув, сцепил руки в замок. — Я бы лучше спросил на твоем месте, почему именно в тебя поместили Дарк Салуалу-часть.  — А ты ответишь? — Отвечу. Я почти вздохнула с облегчением. — Но только лишь от того, чтобы ты чувствовала себя обязанной мне до конца своей чертовой жизни.  — Не дождешься. — Ой нет, — он не прекращал улыбаться, — ты не сможешь. Натура твоя эта, совершенно дурацкая. — Она не дебильная. — Я сказал «дурацкая». — Во-вторых, она не дурацкая. Почему именно в меня поместили Дарк Салуалу-часть? — Потому что я хотел тебя спасти. Сквозь оцепенение гулко ухало сердце по всему телу, долбясь в левом ухе особенно неприятно. Оно будто распухало, давилось звуком изнутри, будто пыталось выплюнуть сердце из себя, но не могло. — Природа твоей силы… Я поручил даже Нгаи ее изучить. Больше скажу, я поместил его в тренерский состав исключительного из-за его виденья фундаментальных вещей. Это генетически нетривиальный синтез способностей по ветке Индры и чего-то, что намешалось в твоих корнях по материнской линии. Это не делает природу силы уникальной, тебя — тем более. Это простая вероятность. Тут скорее мне повезло, что она выпала на мое время. Но…  Даже он сбился с мысли. И в этот раз уже не играл. — Тебе не нужно ничего извне, никакая материя и никакая часть никакого Салуалу, чтобы подпитывать эту природу. Эта сила… слишком сильная, понимаешь? Сама по себе. Дарк Салуалу-часть наоборот ее уменьшает и балансирует для твоего же блага.   Сквозь оцепенение гулко ухало сердце по всему телу, долбясь в левом ухе особенно неприятно. Оно будто распухало, давилось звуком изнутри, будто пыталось выплюнуть сердце из себя, но не могло. — Я вижу, — он кивнул на мою правую руку, — ты уже без одной сцепки. И ничего же не поменялось, да? Отдала брату? Это вообще так, бутафория. Здесь мы хотели, чтобы у вас троих было нечто вроде маячков, связи. Никакую «дрянь» оно не держит под контролем. «Дрянь» то, что было изначально. И, видимо, в детстве ты это эмпирически почувствовала, и просто обращала вовнутрь. Если бы ты продолжила поддерживать такую циркуляцию, оно бы разрушило тебя изнутри. Так что здесь мы в очередной раз убеждаемся, что нет ничего белого и черного. Да, часть Салуалу сама по себе черная, но как она может быть таковой, если спасает тебя? Она как громоотвод, выводит хотя бы часть наружу, так что этим я тебя и спас. Тем, что посадил в тебя самую дрянную часть. И знаешь что, Нигай? Сквозь оцепенение гулко ухало сердце по всему телу, долбясь в левом ухе особенно неприятно. Оно будто распухало, давилось звуком изнутри, будто пыталось выплюнуть сердце из себя, но не могло. — Я в принципе организовал всю ту миссию с вылазкой в Тихий Океан из-за тебя. Чтобы найти это там, притащить, разделить и посадить в вас троих. Знаешь, сколько денег, сил, людей и времени было вложено?  Он вздохнул. — Это не альтруизм, не нужно трогательных моментов. Просто ты сильная. И твоя сила нужна была мне. Горло высохло и превратилось в Сахару, но я смогла выдавить слова. — Но я просто хотела жить. Нахуй это всё.  — Разочарование — спутник прогресса. Но… ты бы могла достичь всего… этого, абсолютно всего. Черт! Да ты бы могла абсолютно всё. Что угодно. У тебя нет никакого дара свыше или… избранности, но, блять, Нигай, если тяжелейший труд и упорство — это талант, но ты чертов гений, и твой талант именно в этом. — Нахуй и его тоже. Я не какая-то там… дрессированная собака. — Конечно. Тебе мешает чертово чувство вины. — Вина есть по определению подавленная злость относительно объекта, от которого ждешь чувства любви. А он тебя предает. Так что вина — не более, чем истерическое, орущее и плачущее зернышко в ущемленном хрустальном эго.  Так что мне больше нравится называть это совестью. — Какое, нахрен, кому дело, нравится тебе или не нравится. Или что нравится, а что не нравится, — Стиг хмыкнул. Я аж всплеснула руками. — Пожалуй, мне и есть дело.  — И?  — И этого достаточно. Стиг молчал. Впервые на моей памяти он не выражал своим молчанием ничего, и ничего из себя не строил. Он просто был. И здесь было уместно это «просто». К сожалению, мы понимали в этот момент друг друга без слов.  Следящая камера горела зеленым, потом отчего-то пикнула красным перед тем, тем перестала гореть совсем. Мне было не то, чтобы очень большое дело, но факт того, что люди Итана работали до охуения хуево, начинало поражать в мелочах. К своим командам у меня было всегда одно-единственное требование — просто работать, мать их. Выполнять свою работу. Только лишь я не хотела называть их подчиненными больше. Итан уже надозывался.  — Ты такая же, как и я. Это не было комплиментом.  — Передавай Итану привет. И он правда имел в виду простой «привет». Поднявшись на ноги, прижала ладонь правой руки к этому странному стеклу. Мы оба знали, что будет. И что нужно сделать. Я точно знала, что хочет сделать он. И я не помогала ему и даже не возвращала долг — просто мы мыслили одинаково. Оттого не становилось гаже — хорошие люди тоже делают дерьмо, но монстрами их это не делает. Даже больше — позадаваться бы вопросом, это монстр превращается в человека или человек превращается в монстра. Шестая сцепка вмиг испарившись с моего предплечья, осела блеклой Луной на его ключичной метке. Я теперь уже даже не знала, есть ли тому предел. И существовал ли он когда-либо.  Позадаваться бы другим вопросом — каким все было, если бы я не переставала искать свой предел, подстраиваясь под что-то или кого-то. Но мне не нравилось абстрактное «ты бы могла всё» или «можешь всё». Потому что только я знаю, что я могу. — Прощай. Я в ответ лишь молча кивнула. Говорить «до встречи» здесь было неуместным, ибо знавалось мне, что та последняя. Джей ждал меня на самом верху лестницы из подвала. Я бы даже его не заметила, но тот начал размахивать своей ручищей, привлекая внимание. Я была занята проверкой, не заметил ли кто-либо что-либо из случившегося. Страх атрофировался. Слежки не было. Конвой даже не проводил меня взглядом. Думалось мне, что то от голодухи и мора. Джей, затащив меня в курительную комнату, выпалил со всей страстью на ухо: — Я щас или ебнулся, или только что видел Шикамару.  — Шикамару? — отмахнувшись опять от сигареты, плюхнулась на скамью, потирая ухо от его слюней. — Вообще, это имеет смысл. Он представитель Японии в этой всей экосистеме.  — По документам здесь ее представляешь ты. — О, — мне было уже фиолетово, — ясно. И? — Что и? — Джей передернул плечами, стряхивая пепел прямо на пол. — Он поднимался в то крыло, где Итан. И вся шайка-лейка.  — И? — Шикамару был твоим каким-то там заместителем по чему-то там.  — Но и Итана в том числе. У нас была одна большая команда. Темари, Гаара, Канкуро, Ино, Сакура, Саске, Наруто, Неджи — туда же.  — Но Шикамару! — тот всплеснул руками. — У него айкью на целый взвод. Ты не боишься его потерять?  Если боитесь кого-то потерять — потеряйте и больше не бойтесь.  — Мы можем спросить напрямую у самого Шикамару.  — А это…  — Джей потрепал крашеный затылок. Я все еще не могла привыкнуть, что он брюнет. — Не… сложно? — он обвел руками воздух вокруг себя, очерчивая контекст ситуации. — Сложно спросить? Джей, фыркнув, сел рядом на скамью, закидывая ноги на соседнюю.  — Там Итан. — Я знаю. — А я нихуя не знаю, что мне делать. Есть ли смысл говорить? Что если я опять переведусь к вам? Меня заебала моя текущая работа, и я не знаю, чем мне заниматься дальше. — Может, есть смысл сначала определиться, что тебе самому интересно? И из этой точки принимать решение.  — Делать то, что мне самому интересно, мешает уголовный кодекс.  — Может, не стоит слишком много на себя брать? И поубавить эго.  Я больше не хотела ничего никому объяснять. Особенно, когда не спрашивают. Особенно, когда в этом нет смысла для меня. Особенно, когда я не делаю это, чтобы самоутвердиться или подпитать собственное эго, которое с какого-то хуя решило, что все знает и может решать за других. — А дальше? — Джей смолил уже третью, кажется. — А дальше сам. — Нигай! Особенно, когда другие просто пиздят, но ничего не делают и не предпринимают, упиваясь своим страданием, как Иисус на распятье. — Я не бесплатная библиотека. Я, блять, выкорчевываю знания с пиздец каким трудом. И я могу хоть что угодно тебе рассказать, да толку-то блять. Нихуя же не поменяется, ты ничего не сделаешь. — Схуяли тебе знать, что я сделаю, а чего не сделаю? — Ты прав. Прости, — я кивнула. — Не стоит беспокоиться о том, что еще не случилось. И только тебе решать, что делать. Я верю, что ты распорядишься этой информацией, как посчитаешь нужным.  Он, почти рыча, вытащил из карманов стопку купюр, припечатывая к скамье. — Джей, ты… — Бери. Тебе же это нужно, да? Чтобы тебе поклонялись, дары подносили? О великий гуру, просвети нас, только ты все знаешь, а мы нихуя не знаем!  Я молчала. Потому что слова — на вес золота. А мне давненько уже не доплачивали за них. Приличная неустойка набежала, я бы сказала так.  Он прервал молчание первым, вздохнув. — Я просто… анализирую сейчас, с чего все началось. Я не про нас. И не про… я про в общем. Почему люди такие, какие есть. Почему они чувствуют все это дерьмо. Может, если я пойму, как это работает, я смогу абстрагироваться от переливания из пустого в порожень. Но пока, что то — хуйня, что это — хуйня. Жрать еще хочется перманентно, это вообще не помогает. Все с голодухи на голову поехавшие. — Может, они с самого начала были поехавшими?  — А что тогда было в начале? Достав толмуты из рюкзака, аккуратно уложила ему на колени.  — Не ты один задаешься этим вопросом.  — Это наработки Нгаи? — стряхнув пепел снова на пол, стянул ноги со скамьи, осторожно перебирая записи, сгорбившись над ними. — И к чему ты уже пришла? — Ни к чему. Не думаю, что здесь есть смысл приходить к чему-то конечному.  — А нахуя тогда это всё тебе? — я пожала плечами. — Чего блять? Какая эфирная теория? — он обвел пальцем с массивным кольцом мои заметки поверх почерка Нгаи. — Ты пизданулась или да? Этого не было в начале. — Да мне как-то похуй. В том числе, что было в начале. По крайней мере сейчас.  — Но это может помочь нам понять, откуда и вирус этот, и голодуха. И что в Тихом океане произошло. — Вирус — потому что природа пытается поддерживать гомеостаз. Голодуха — потому что человечество неправильно распределяет ресурсы, а капитализм — полнейшая хуйня. Вот и всё. Здесь не надо придумывать и изобретать теории заговора. Никакое это не вмешательство извне, всем похуй на нас. Не думаю, что «там» вообще кто-то есть. Но людям так тяжело принять этот факт, что воспаленному уму проще нагородить истории про кару и спущенные к нам страдания, чем признать, что всем похуй. Никакие мы не избранные, никем абсолютно. Все — обычные.  — А Пари Паскаля? — Ну так вот, о чем и и речь. Выигрыш или проигрыш в случае существования бога бесконечны. А если его нет, то конечны. Очень удобно понимать под верой здесь весь такой безгрешный образ жизни.  — Но разве в такой постановке задачи не выгодно и атеисту вести подобный образ жизни? — Ну так вот, о чем и речь. В этом пари и атеист, и верующий выбирают для себя самую удобную тактику существования, потому что если бог существует, то верить — бесконечный предел спасения души, а не верить эквивалентно вечным мукам. Но если его не существует, то верить — всего лишь некие конечные издержки от соблюдения канонов веры. Не верить же равно экономии этих конечных издержек. — И что ты предлагаешь? — Джей, нахмурившись, переложил бумаги мне на колени. — Я? А почему я должна что-то предлагать? Какое мне нахуй дело? Просто… знаешь, что забавно. Представь, в будущем существует какая-то… допустим, метафизическая фигура.  — Типа всемогущего искусственного интеллекта? — Угу, — мы с Джеем не то, что бродили по тонкому льду коммуникации, мы уже барахтались на дне черного озера, и с Джеем это было не страшно. Страшнее было умалчивать конфликты и никогда с ними не сталкиваться. — Желательно, враждебного. Ну или недоброжелательного. И вот он захочет наказать всех, кто знал о возможности его появления, но не способствовал созданию.  — А разве сам факт этого знания не подвергает человека риску наказания? — Ну так вот, о чем и речь. А распространение информации оказывается опасным для всего человечества. — Бля, — Джей, улыбнувшись, пихнул меня в здоровое плечо своим. —  Ты настолько меня не любишь, что подписала на потенциальную кару от недоброжелательного могущественного искусственного интеллекта? Я не понимала, как этому оболтусу в принципе могло прийти в голову, что я когда-либо его не любила. Что пятнадцать лет назад, что сейчас. — Только если ты не будешь способствовать его созданию. — Так, — он подобрал одну ногу под себя, как это всегда делала я, — тут же фишка именно в субъекте. Искусственный интеллект может создать только другой интеллект.  — Допустим, человек. — Допустим, — Джей активно покивал. — Тут проблема выбора не в «способствовать или не способствовать в его появлении», а создавать его вообще или нет.  — Допустим. А может еще проблема выбора в том, чтобы рассказывать это другим или держать при себе. Не рассказывать — быть достаточно сообразительным, чтобы держать язык за зубами. Рассказывать — показать себя умным, рассказывая об этому своему другу, например. — Подожди, — Джей закатал руками чуть ли не под подмышки. Его скулы горели. — Давай возьмем парадокс Ньюкома. — Я в душе не ебу, что это. — О, — он сбился на секунду, а потом заржал. — Не знал, что ты можешь чего-то не знать.  Я лишь пожала плечами. Не знать — тоже было приятным. Ведь это открывало возможность получить удовольствие от самого процесса, где можно про что-то узнать. — Короче! — он радостно начал декларировать, будто на лекции. — Перед неким игроком стоят две коробки, открытая и закрытая. В открытой лежит штука баксов, в закрытой — или миллион долларов, или ничего. Игрок может взять или закрытую, или обе вместе. — А суть в чем? Выиграть деньги? Он же в любом случае в выигрыше по деньгам.  — Да, но… Содержимое коробки зависит от предсказателя.  — О.  — Если он предскажет, что игрок выберет обе коробки, то закрытая будет пустой. Если предскажет, что игрок выберет закрытую, то там будет лям баксов.  — О. — О чем и речь!  — Я так понимаю, игрок не знает, какое именно из двух предсказаний было сделано предсказателем?  — Бинго, — Джей распалился так, будто мы обсуждали порнуху. В нашем с ним случае это было тождественно.  — Подожди, но… предсказатель тоже может ошибаться. Если так, то всегда выгоднее брать обе коробки. А если принять за истину, что предсказатель не ошибается, то надо брать всегда только закрытую. И если положить, что тот враждебный ИИ — предсказатель, который знает, что игрок выбирает закрытую коробку, то есть не станет помогать его приходу, то тогда он накажет по максимуму игрока. Но если он предскажет, что игрок выберет обе коробки, то есть посвятит жизнь его созданию, то страданий можно будет избежать. — И рыбку съесть, и на хуй сесть, — Джей с умным видом покивал. — У меня скорее вопрос. С чего именно было взято, что ИИ будет настроен враждебно?  — Не проблема сделать его положительно настроенным к нам, — Джей безучастно пожал плечами.  — У меня скорее другой вопрос: зачем мы пытаемся в рассуждениях сделать его антропоморфным? И в принципе наделить концепцией отцовской любви. То есть она по умолчанию обусловлена: или он будет наказывать нас, или будет относиться хорошо.  — А что ты предлагаешь? — Я ничего не предлагаю. — Наделить его материнской любовью? Ты же понимаешь прекрасно, что безусловной любви не существует, иначе бы человечество даже в этом мысленном эксперименте не стало бы наделять несуществующий интеллект принципом обусловленного отношения.  — У меня другой вопрос — а зачем его создавать в принципе? Тут больше история про эго. Волнует не то, что этот интеллект будет создан, а то, что его создаст кто-то, кто не я. И здесь не важно, какие цели у поступка. Важны последствия. Любое упоминание этого ИИ повышает осведомленность о нем, а значит, и шансы его создания. Это как быть единственным в мире, который знает о возможности создания ядерного оружия и говорит об этом всем. — Но ведь знающие о нем якобы должны распространять информацию. Я хмыкнула.  — Может быть, люди пытаются избежать вечных страданий, поэтому и рассказывают друг другу? — Иди нахуй.  Я хмыкнула снова. — А что, если где-то закралась фактологическая ошибка? И этот интеллект реально доброжелательный. И он просто обязан наказать всех, кто не помогал ему появиться. — Ну нихуя себе доброжелательный. — А отчего нет? — Потому что это самое слабое место всей концепции. Добрый ИИ, который лишает человечество жизни. А потом он решит воскресить и пытать тех, кто знал о нем, но не помогал.  — Я не сказала «добрый». Я сказала «доброжелательный». И зачем ему воскрешать и карать? — Затем, что эти люди продлевали страдания человечества. — А разве страдания не субъективны? Мне кажется, что узкое место — эмоции. Если бы все действовали рационально, возможно всё обсуждаемое имело бы смысл. Но люди — иррациональны. Следовательно, человек, который отказывается помогать в создании этого ИИ, просто ошибается. А наказывать за ошибки мышления равносильно избиению зависшего компьютера. — Ты думаешь, что вся концепция строится на постулате о присутствии свободной воли? — Я думаю, что человек здесь должен испугаться возможных пыток и начать помогать созданию ИИ «просто так». Но если сознание человека можно с точностью воспроизвести, то значит и свободы воли нет.  — С самого начала? С момента Большого Взрыва? — А если в начале и взрыва-то не было? — А что тогда? — Ебу? — теперь безучастно пожала плечами я. — Просто… Знаешь. Это как сейчас с этим вирусом. Он не «враждебен», он просто живет. А колосья пшеницы в поле не дружелюбны — они просто живут. Так что если что-то подобное и появится, то оно будет вести себя в соответствии с универсальными принципами. — Типа самосохранения и экспансии? — Ну типа. И будет просто жить, конкурируя за ресурсы, энергию и всё такое. Интеллект здесь только лишь помогает конкурировать более эффективно. Не более того.  — Не думаю, — Джей покачал головой. — Люди, скорее всего, будут создавать этот интеллект по своему образу и подобию. Как слепок нашей культуры. Вот ты, — он резко повернулся ко мне, — веришь в человечество? — Я верю в структуру личности.  — Каждого? — Вероятно. — Даже если их несколько? — Но структура-то — одна. — И она была в начале? — Джей, почему тебе так важно узнать, что было в самом начале? — Ну… А тебе разве нет? — А я спросила про тебя. Он не знал ответа на этот вопрос.  — Может, ты нашел страсть к вопросу, ответ на который с 99.99% найти невозможно?  — И? — И лучше посвятить себя поиску ответа, которого не может быть, ты же ведь его не найдешь. А значит и не разочаруешься. Чтобы не разочаровываться, надо не очаровываться, а в этом случае и не получится. Идеальный вариант. Всю жизнь бежать к цели, зная, что никогда ее не достигнешь. Потому что если выбирать что-то достижимое, придется мириться с ее получением. Страшно до усрачки, когда оно может стать реальным, да? Гораздо безопаснее выбрать тактику движения к заведомо мертвому объекту. — Потому что он не разочарует? — Потому что оно не разочаруется в тебе. А разочарование другого в тебе и есть смерть.  Джей что-то хотел брякнуть, но замолчал. Я знала, что вся эта интеллектуальная рокировка была разыграна лишь для того, чтобы отвлечься от мысли, что мы поднимемся наверх, а там Итан. — Возвращаясь к этому всемогущего ИИ, — Джей рассеянно кивнул, — это как в истории, что только восприятие родителей всемогущими может обеспечить ребенку уверенность в будущем.  — Да, но только потом ты понимаешь, что они нихуя не всемогущие. — Ебу? Я почти не помню своих. — О чем и речь, — тот, ухмыльнувшись, поправил маску на лице. — Думаю, мы из тех, кто воспитали сами себя внутри своих голов. И чертовски себе поднасрали этим.  Я всё еще пережевывала, как пластинку, диалог со Стигом. Большего я не могла.  — Пойдем? — Джей, встрепенувшись, подскочил на ноги, стряхивая со своей формы и меня в придачу пепел. Следом галантно протянул мне руку, чтобы помочь подняться. Я приняла его руку.  — Кстати, — мы шли по холлу, оба запинаясь тяжелыми ботинками в бархатном напольном покрытии, до дебильного красном, — бабка с кафедры искусств тоже умерла от вируса. — Откуда ты знаешь? — Друг рассказал. — О, теперь ты снова заводишь друзей, — было видно, как Джей закусил губу под маской. Будто снова не успел «прикрыть свой пиздак». Только лишь бы если он мог его вовремя закрывать его, вряд ли бы мы сдружились.  — А ты играешь на смешной гавайской гитарке.  Тот, улыбнувшись, двинулся на второй этаж. Мне оставалось семенить следом.  — Слушай, — мы уже поднимались на третий, шагая рядом.— Я хочу кое-что спросить, но это может быть неприятная вещь, и ты можешь не отвечать или так и сказать, что я спросила хуйню. — С каких пор мы экологичны в общении, Нигай? — С каких пор мы применяем к нашему общению слово «экологично», Толипхар? Мы оба хрюкнули под масками, продолжая идти. — Ну так че там? — Тебе… ты никогда не ловил себя на мысли, что Итан мог вести себя как газлайтер в ваших с ним отношениях? — Это как тот чел из «Истории Игрушек»? — Ты конченный? Гогот Джея отражался от стен пустого холла. — Я понял тебя. И вопрос действительно уебанский, Нигай. Но, думаю… — он притормозил, будто собираясь с мыслями. — Он скорее заставлял меня не замечать тонкой грани между «однажды я сдохну из-за него» или «он реально меня однажды убьет» и «он сделает это, только если я попрошу».  Смерть здесь была не физической. Я тоже его прекрасно поняла. Мне нечего было ответить, а Джей, дернув меня к стене, сам спрятался за пилястром, аккуратно высовывая макушку. — Что там? — я автоматически перешла на шепот. — Там Итан о чем-то пиздит с Сиггердом.  Я чудом просунула голову под локтем Джея. Теперь я тоже это видела. Главное, что нас — нет. — И долго нам… — Ш-ш-ш! — Джей, шикнув на меня со звуком самолета перед посадкой, принялся щуриться. — Что ты делаешь? — я отчаянно пыталась до него дошептаться. — Пытаюсь читать по губам. «Я»... «ты»... «сальса варежки»? Я вздохнула, высовывая голову обратно. — Ты не умеешь читать по губам. — Я охуеть как не умею читать по губам, — Джей прислонился рядом к стене.  Нам просто надо было перевести дух. И дождаться приговора Стига.  — Они ушли, — холл пустовал. — Хочешь, я одна схожу.  — Итан уходил в другую сторону, — Джей не мог понять, знает он или чувствует, — наверное, — и надсадно вздохнул, опуская на меня голову. — Можно я с тобой? Я коротко кивнула.  В запасе у нас было еще минут двадцать, и я даже уже не ждала, что мою проделку в комнате со Стигом вскроют.  Первым делом, когда мы с Джеем вошли в крыло команды Итана, мы увидели его же. Этот гигант мысли не только не умел читать по губам, так еще и в просчетах его маршрута объебался. Когда мы переступили порог, на нас обернулись буквально все — в том числе Шикамару. Между бровей у него была такая складка, что можно было вставить металлический пятак. Но, увидев нас, улыбнулся, приветственно махнув рукой.  Я слышала, как Джей на наносекунду перестает дышать, а потом делает шаг вперед, прикрывая меня спиной. Он был похож уже не на чихуа-хуа, а на полноценную овчарку. Присутствующие, потеряв интерес, уткнулись в свои лэптопы. В тишине стоял лишь звук клацанья по клавиатурам, а Итан смотрел на нас обоих, будто увидел смерть. — Всё в порядке, — сжав предплечья Джея, вышла вперед. — Можешь подождать меня снаружи.  Я проводила его взглядом, а он смотрел на меня — только на меня — будто это придавало ему сил и не давало чувствовать страх. Как только дверь за ним закрылась, Шикамару, поджав губу, отвел взгляд в окно. Он уже знал, что сейчас будет. — Так вот, чем вы занимаетесь без меня, — я прошла внутрь, почти вплотную к креслу Итана, упираясь боком в стол. Чтобы смотреть на меня, ему приходилось задирать голову. — Печатаете? Шикамару сдавленно хрюкнул, делая вид, что его здесь нет. Итан, закатив глаза на миллиметр, промолчал, складывая руки на груди. — Может, чаю предложите? — Может, чего-то покрепче? — Итан изредка поглядывал на своих, общаясь в приглушенных тонах. — Можешь два пакетика заварить.  У Шикамару тонюсенько засвистела ноздря. — Тебя не устраивает работа моего подразделения? — Моя работа — следить за тем, чтобы работа работалась в принципе. И чтобы этот процесс был комфортным для всех. — То есть, ты еще и за комфортом других следишь? — я вопросительно вскинула одну бровь. — Моя правая рука сейчас не на связи, по факту место пустует временно. Кажется, это не то, что называют «комфортным». — Как жаль. Мне позвать Джея? Шикамару уставился в пол, пытаясь через раз дышать. Итан почти озверел. — Тебе деньги платят за работу, а не за борьбу за права конкретного человека. — Нет, блять, это буквально и есть моя работа.  — Иллин, — Итан поднялся с кресла, подходя ко мне вплотную. Если бы он понизил голос еще, его бы никто не смог расслышать. Присутствующие, вероятно, делали вид, что правда ничего не слышат, увлеченно продолжая имитировать бурную деятельность. Я осмотрела их краем глаза — на одиннадцать парней приходилось четыре девушки. — Давай не здесь. Или говори тише, пожалуйста. — А с чего вдруг? Боишься пересудов? Итан с лицом лица промолчал. — Знаешь, у меня есть настоящая работа, и в мои обязанности не входит мониторить, о чем другие шепчутся. Сохраняй долбанный профессионализм, Итан. — А что если они шепчутся о том, что в руководстве может находиться кто-то… нестабильный? Я почти захлебнулась желудочной кислотой. Мне следовало поесть. — Это не отменяет вышесказанного мною. Или приплетешь сюда позитивную дискриминацию? Шикамару переводил взгляд с меня на Итана и обратно. Итан же промолчал. Говорят, молчание — знак согласия. И я не додумывала. — То есть тот факт, что у тебя в отделении на одиннадцать парней приходится четыре девушки — это окей, но как только появляется кто-то «нестабильный» — ты тут же защищаешься «позитивной дискриминацией»? Я понимала, что за ошибки нужно платить, но по ощущениям переплачивала.  Итан нашелся сказать лишь: — Запретный плод сладок. — Ага, а хлеб — всему голова. Мы сейчас поговорками обмениваемся? — Два без трех не бывает, — с галерки пизданул Шикамару, утыкаясь в первые попавшиеся бумаги следом. Мы с Итаном синхронно обернулись на него, возвращаясь к негласным гляделкам. — Бог любит троицу, — пожав плечами, добавил Итан. Мы как будто поднимались с ним по лестнице, как с Джеем парой минут назад. Каждое слово — новая ступень, только сама лестница не та. Во мне же будто освобождалось какое-то место, я чувствовала, что от чего-то обязательно пора отказаться, да только лишь то место, что освобождаешь в себе от бога, неприминет занять дьявол.  — Свято место пусто не бывает. — От добра добра не ищут. Тяжело вздохнув, оглянулась вокруг. Команда Итана напоминала больше статистов, что странно — он был кошатником, а эти люди, как-то сказал мне Атхит, не имеют привычки всех контролировать. Тем промышляли собачники — они заводили собаку, чтобы подчинить целиком и полностью. Собачникам было важно иметь под рукой существо, что можно было подмять и наслаждаться беспрекословным подчинением. Но Атхита больше не было, как и ответа на вопрос, а что тогда до тех, кто просто любил всех животных подряд.  И распространялось ли правило Атхита на Какаши. И был ли тот вообще жив. — Почему ты здесь? Итан, дернув голову на звук моего голоса, замер. Стянул маску до подбородка, но то не помогло — мне не нужно было видеть все его лицо, чтобы знать, какие из его выражений поддельные.  — А где мне еще быть?  — Охранять Стига?  Я не пыталась понять, он окончательно отупел, забил хуй или это его очередной гениальный план. — Там мои люди.  Те шароебы, которые пустили и выпустили меня без досмотра? Вслух я спрашивать не стала. — Я приехал не так давно. Не успел распределить ресурсы. Я ничего уже не хотела спрашивать. — Высадили далеко отсюда, еще считай время на дорогу. Еле успел к заседанию. Мне часто вверяли гиперответственность и перфекционизм, только вот они не шли ни в какое сравнение с заебами Джея и гиперконтролем Итана. Я знала, когда стоит тормозить, а когда поднажать, только, бывало, путала педали или уставала, от чего снижалась концентрация. Мне нужен был второй пилот, но только лишь для того, чтобы соизмерить возможности с желаемым результатом. И я вдруг четко поняла нужность этого пилота. Скорее прочувствовала.  — Ты когда за мозгом ехал, тебя тоже высадили? И то, что для других было трудоголизмом, было лишь качественным исполнением своих обязанностей. И то, что считалось сверхнормой для других, для меня было стандартным рабочим днем.  Потому что только я знаю, что я могу. Итан открыл рот, но я уже дернулась к выходу.  — Шикамару, за мной.  Тот, живенько подскочив, плелся твердой поступью за моей спиной, не оборачиваясь. — Послушай меня, — напоследок бросил Итан, так и не найдя ответа на мой вопрос.  — Я не хочу говорить, — кинув через плечо, рванула на себя дверь, стараясь на взорваться на манер бенгальской свечи. Шикамару же обернулся — на пару секунд, чтобы усмехнуться ему в лицо, лениво моргнуть и пойти следом за мной. Он был волен выбирать, и если бы не захотел, с места не двинулся.  Прикажи команде Итана врезаться в стену — те бы устроили соревнование, кто сделает это эффектнее и разработали бы целую систему оценки, которую лили бы ему в уши, чтобы показать, какие они пиздатые и идейные. Шикамару же засмолил сразу в коридоре, протягивая сигарету и мне. Отмахнувшись, оглянулась по сторона в поисках Джея. Тот опасливо выглянул из-за пилястра, пальцем показывая подойти. Кивнула ему, поворачиваясь к Шикамару наконец-то лицом. — Я рад тебя видеть, — он выпалил первым. — Предлагаю собраться всем после вынесения приговора. Будет, что обсудить. Я подготовлю выкладку и после вышлю Саске. У нас будет буквально пара часов, чтобы успеть с ним связаться и обезопасить, если приговор будет высшей меры. Наруто я уже предупредил, он со своей командой сейчас в Облаке, они готовы к любому развитию событий. Неджи близко к границе, я специально перенаправил его вместо Наруто, так как его способности в бою пригодятся больше, с дипломатической точки зрения фигура Наруто сможет не допустить расползания слухов, к тому же он все еще не до конца отошел после того убийства, нецелесообразно его сразу бросать в пекло. Тяжелые ботинки вдруг стали легче по ощущениям минимум на грамм. Я смогла переставить ноги, не боясь потерять опору. — Я тоже рада тебя видеть, Шикамару. Чертовски рада.  Тот, кротко улыбнувшись в затяжке, первым двинулся к Джею.  А я все никак не могла понять, почему Итан не сказал, что он просил меня не говорить с ним, а слушать.  Парни курили в стороне, а я рассматривала толпу за ограждением. Походу единственное, о чем позаботился Итан, — чтобы новость о возможной казни Стига летела вперед ветра. Я понимала, зачем он это сделал: крутой инфоповод, черный пиар — тоже пиар. Пришли посмотреть на казнь, а узнали о нашем замечательном герое, спасшего мир от узурпатора. Только вот узурпатор был мелковат, и я никак не могла отследить, как за такой короткий промежуток времени образ Стига из руководителя департамента превратился в жалкое клеймо безнравственного преступника. Хотя с другой стороны, полтора года много или мало? Я помнила его звонок. Помнила директиву ехать в Японию. Я помнила всё, только начинала забывать детали. Впору было расклеиться от того, что я была похожа на страуса в песке, свалившей в Скандинавию. Но тогда все бы не сложилось так, как было. Страдать о прошлом надоело, я больше не хотела да и не могла — некогда.  Не сейчас уж точно. Были вещи, которые мне чертовски не хотелось делать, но теперь я понимала, что надо. Надо не потому, что кто-то сказал, а потому что стоит умертвить какую-то часть, чтобы выжило целое. Людвига нигде не было, а его мозг сейчас очень бы мне пригодился. Чтобы просто подумать рядом с ним вслух. Свод над моей головой когда-то был расписан старинными фресками. С годами все потеряло цвет и стерлось, и никто до сих пор не знает, откуда они взялись на заброшенном островке, обнесенном скалами. Совсем рядом отсюда был главный остров, а еще южнее Япония. Мне надо было туда.  Я чувствовала себя неправильным человеком в неправильном месте, но то было лучше, чем быть в правильном месте неправильным.  На своде просматривались очертания крыльев алкионид, и мне показалось ироничным, что тех, кто бросился в море после убийства своего отца, почему-то решили увековечить в сотни метрах опять же от моря.  Над толпой за ограждением пролетел зимородок, скрываясь в тумане. Шикамару с Джеем, докурив, подошли ко мне, скрывая лица под масками. Я знала, что на их лицах маска другая — тревоги, животного страха утраты и попытки сохранить самообладание.  Я понимала Джея, которых хотел узнать причину, по которой мы «чувствовали всю эту поебень», и причиной, мне казалось, была возможность с помощью этой «поебени» окрасить бытие в жизнь, а значит и впустить в ее сердцевину смерть, потому что без смерти невозможно развитие. С собственной смертью нам все равно не дано столкнуться — в момент ее мы уже не живем. И единственная смерть, что беспокоит нас — только чужая.  Я отрицала всеми силами и нутром в ее списках наличие имен Саске и Какаши все еще. И не было никого, кто мог бы подтвердить это или опровергнуть. Оставалось только ждать.  Как и вынесения приговора Стига, слушать который мы поднимались в звенящей тишине, столкнувшись на пороге зала Суда с Итаном и его командой. Его команда была больше минимум в три раза, а нашей и не было вовсе — только я, Джей и Шикамару.  Но количество не определяло качество. Джею было уже настолько похуй, что он прошел мимо Итана, даже не боднув плечом — просто прошел мимо, даже не пытаясь игнорировать. Он переживал — вечно огрызающая угрюмая псина панически боялась услышать приговор. При любом раскладе мы были в полной жопе, за исключением одного «но». Про это «но» не знал никто, иначе возможность обрубалась на корню. Я правда была похожа на Стига, только в отличие от него научилась молчать.  И слава богу, что так. Тучный судья в черной мантии стоял, когда сидели все. В руках он сжимал большее, чем окончательный приговор по делу Стига. И дело даже не в вопросе судьбы этого человека — на кону стояло буквально всё. Я вдруг забыла, что такое страх. Я отключила весь аффект, превращаясь в версию себя октября минувшего года.  — Приговор вступит в силу после оглашения мной перед свидетелями и присяжными.  Спасибо юридическим проволочкам и терминам, что я наслушалась, пока пытались судить меня. Не судите, да несудимы будете. В стоящей тишине было слышно копошение мух у решеток окон. — Настоящим приговором постановляется, что… Я вся обратилась в слух и концентрацию внимания. Только тело под нейролептика подводило. — Ваша честь. И Стиг, перебив судью, подал голос. Джей рядом напрягся в струной. Я знала, что он начинает что-то понимать. Все-таки он был самым умным из нас.  Только недальновидным. — Можно небольшую ремарку перед тем, как приговор будет оглашен? — Вы уже озвучивали свои последние слова.  — Так это ремарка, а не слова. Справедливо. Итан посматривал на меня вскользь. Я боялась, что он ненароком схлопочет косоглазие. Судья медленно и уставше кивнул.  Если увидеть талант в другом — тоже талант, то еще больший талант, скорее дар, видеть истинную мотивацию другого человека, точно зная, что им движет, а не цепляться за то, от чего он бежит. Стиг боялся многого — факт, — скрывался, запирался и готов был идти по головам, но от одного конкретного страха. Им движила не власть, не похоть и не мания величия, а маниакальное желание быть не подконтрольным, чтобы никто не мог контролировать его, а решение он этому видел в тотальном контроле над другими. И страх его был лишь очередной утраты. У всех утрата своя — жизни, любви, пищи. А утрата всегда есть смерть.  Все боятся смерти, а вот смерть уже — разная. От того мы со Стигом и были похожи, и краеугольно отличались. Были полярностями, но ноги росли из единого. Просто моя маниакальная зависимость от свободы многими перевиралась, в первую очередь самой собой. Судья сжал покрепче бумагу с приговором, намекая, что пауза перед ремаркой затянулась.  Стиг же, оглянувшись, посмотрел ровно мне в глаза, озвучив напоследок: — Время собирать камни. И, не моргнув и не дернувшись, дернул плечом с меткой, где я оставила шестую сцепку, и поджег сам себя. Огонь вспыхнул вмиг, бился о стенки, сжигая Стига до последней клетки заживо. Он не боялся боли.  Он умирал свободным.  Мы с Джеем встретились взглядом лишь на миг, растянувшийся от адреналина в вечность, и тот понял всё. Шум и грохот поднялся такой, что у меня заложило оба уха. Толпа ринулась к клетке, чуть не снеся стол судьи. Судья же заминулся лишь на секунду, а Джей уже был рядом с ним, сливаясь с толпой.  Пламя из клетки ринулось в зал суда, когда кто-то решил ее открыть — вероятно надеялся, что Стиг еще там. В суматохе и криках Джей держал мою руку так крепко, будто больше всего на свете боялся ее отпустить.  Второй рукой он абсолютно беспричастно поджег приказ, который судья перестал сжимать на ту же долю секунды, что отступал назад.  Джей просчитал всё с точностью атомных часов. Огонь с его руки по скорости не мог бы уничтожить свиток так быстро, как нам нужно было. Но поэтому рядом и была я — кислород катализировал реакцию до того, что никто даже не успел моргнуть, как приказа уже не было. Пепел, оставшийся от бумаги, что грозилась разрушить жизни нас всех, втянула к себе в ладонь, превращая в другую форму материи — из обычного воздуха никто бы не смог восстановить свиток. Шикамару, обхватив меня сзади за пояс, затолкал нас обратно в толпу, заметая следы.  Пригнувшись, втроем буквально проползли к окну, пролезая в створку незамеченными. Вниз нужно было лететь метра два, поэтому кубарем скатившись по траве, не отряхиваясь, рванули к скалам, все еще держась друг за друга. — Блять!!! Джей орал так, что уши разложило обратно. — Ты ЕБАНУТАЯ!! Он смеялся во весь голос, матерясь на каждый встречный камень. Высокая мокрая трава хлестала по черным формам, а мы просто не могли остановиться бежать. Я впервые слышала, как Шикамару заливисто ржет. — Я ХОЧУ ТЕБЯ УБИТЬ И ТРАХНУТЬ ОДНОВРЕМЕННО, НИГАЙ!!! Шикамару залился очередным приступом хохота, близкого к истерике. — А как мы установим законность того, что приказ бесследно исчез? — Шикамару первым притормозил у большого камня, пытаясь отдышаться. — Не доказано — не ебет, что сказано, — Джей, выдохнув, прикурился.  — А если докажут? — Доказано — тоже не ебет, — Джей затянулся, как в последний раз. — Фактически, приказ имел юридическую силу именно на этой ебучей бумаге. Одного слова судьи по этому делу недостаточно.  — Но он же верховный? — Да, а бумага должна быть составлена по всем правилам, напичкана кучей печатей и озвучена при свидетелях в полном составе.  — Но это же бредовая конструкция, — Шикамару присел рядом со мной в траву.  — Именно бредовость этой конструкции и дала нам сейчас шанс. Во-первых, приговор не был вынесен — поди докажи, что там была именно смертная казнь, а не стая шарпеев, которые залижут тебя до посинения. Во-вторых, даже если была вынесена высшая мера, то она не была реализована. В-третьих, ее реализация уже не подлежит исполнению… в принципе, никогда. Это только если его воскрешать Стига, собирать снова суд, выносить приговор и после этого опять же не факт, что будет выбрана высшая мера.  Шикамару, молча докурив, выжал из себя многозначительное «блять». Добравшись до скал, сели за утес просто отдохнуть в тишине.  Шикамару смолил, рассматривая морскую гладь, поодаль от нас.  — Ты норм? — Джей легонько пихнул меня в колено. Я хотела бы выкурить десять сигарет залпом, но в горло не лезло. И я боялась, что если открою рот или пошевелюсь, из меня выйдет все, сразу и в огромных количествах. Я могла бы размякнуть и отпустить себя, выйдя из строя на секунду. Я не могла. Пока нельзя было. — Я думал адреналином все кусты там обблюю.  — Пока непонятно. — Понял, — Джей коротко кивнул, поднимаясь на ноги. Оглянулся на Шикамару. Он явно хотел что-то спросить у меня, но замялся. Потоптался на месте, но промолчал. — Спроси, — если бы я расслабила хоть одну мышцу в своем теле, оно развалилось от тремора на части. — Что? — Спроси. Тот поджег окурок, рассматривая, как пепел уносится в море ветром. Но ветра не было — это была я. Простая привычка — вы существуете вместе, делаете все вместе, вам не надо говорить что-либо, но иногда все-таки следует открывать рот. — Мне заняться безопасной релокацией Саске сюда? — Да, — я ответила еще до того, как он закончил, поднимаясь следом за ним на ноги.  Закатала рукава рабочей куртки. В кармане все еще сияла дыра в подкладке, и туда постоянно проваливались таблетки. Те кончались, и мне надо было посетить Юджин. Но перед этим сделать кое-что важное. — Позвони, как будешь с ним.  Шикамару не нужно было звать — тот оказался рядом со мной по левое плечо, стоило мне встать.  Джей, накинув капюшон, кивнул.  — А ты куда? Шикамару, цокнув, будто Джей спросил очевидное, развернулся и поплелся обратно к зданию суда. — Собирать новую команду, — хлопнув того по плечу, благословляя в путь, пошла туда же, куда и Шикамару. Тот специально шел медленно, а я даже не пыталась его догнать — он специально пропускал меня вперед.  Но то не от желания выслужиться или спрятаться за моей спиной. Если тот и мог выказать беспрекословность и уважение в одном флаконе, так это ощущением постоянно прикрытого тыла. А еще наличием собственного мнения. Когда на дороге замаячил Итан, Шикамару дал влево, делая вид, что его тут нет и он не при делах. Только дым от его самокрутки долетал до меня, давая хоть какую-то опору. — Ты цела? Это было искренним. — А ты? И это тоже. Итан коротко кивнул. Впору было обняться и сказать обоим, как мы скучаем друг по другу. И понять, с чего мы опять умудрились раздуть неимоверных размеров конфликт. Но двум сильным всегда сложно вместе — кто-то должен идти на уступки, в идеале — оба, или хотя бы пытаться искать компромиссы. Но мы с ним всегда были бескомпромиссными — если драка, то до смерти, если баттл, то до последнего проигрыша, если любовь, то на всю жизнь.  — Я не хочу тебя видеть ближайшие сутки, но это не значит, что я тебя ненавижу. — Я понимаю, — он улыбнулся. — Мы не можем ненавидеть друг друга. — Это наша ахиллесова пята. Когда-нибудь это нас погубит. — Плевать, — Итан махнул рукой, рассматривая даль за моей спиной. — Тебя невозможно ненавидеть.  — Почему? — Потому что от ненависти до любви один шаг. Между нами было два шага. Я сделала еще один назад, нагоняя Шикамару. Главным было не оборачиваться.

***

Когда все более-менее стихло, а Итан дал примерно шестнадцать интервью прессе, я вновь получила письмо от Сакуры. Я отчаливала обратно в сторону Кираи, и мы с ней все никак не могли пересечься. Письмо от нее начиналось воодушевленно: разработка системы восстановления для Гая шла полным ходом. Прогнозов не было никаких, но надежд — неисчислимо.  Заканчивалось письмо кратким «последнее, что я слышала про Какаши-сенсея, он был в тяжелой реанимации».  Я не хотела это читать. Но больше никаких пряток от реальности: умертвить можно что угодно, только при этом не жить. Легче и проще покромсать воспоминания на объекты, рассматривая под микроскопом, анализируя. Мне уже хватило этих горе-аналитиков — один из них совершил акт самосожжения прямо в зале суда, поразительным образом вытаскивая наши задницы на миллиметр с самого дна.  — Ромео? Людвиг подкрался поступью кошки. На плече его болтался рюкзак, волосы он снова затянул в высокий хвост, а бледность кожи превратилась в лазурь моря, что мы снова покидали. Этот цвет можно было увидеть лишь вдали, отплыв подальше от берега — туда, где чисто. Я видела этот цвет, потому что не боялась отплыть и неизвестности не боялась. Всё, что угодно, только бы знать, где дно.  — Джульетта, ты знаешь про методику «добраться до дна»? Тот снова подкурился с мундштуком и снова предложил мне. Отказав ему, двинулась к перрону, призывая Людвига идти следом. Путь с этого острова был только один, и неважно, как бы выстроились наши с ним по отдельности в дальнейшем. — Добраться до дна? — тот уверенно пошел следом, поравнявшись со мной. — Ну или по-другому называется, не помню. Не суть. Типа если совсем все плохо, или паническая атака, или экзистенциальный ужас, то представляешь, как ты уже на самом дне — умер, тебя хоронят, тебя нет. И от этой точки отталкиваешься. — Хуйня, — Людвиг усмехнулся. — Сто раз так делал.  — И? — И дедушка Фрейд был прав, интегрировав в психоанализ концепцию танатоса.  — То был поздний Фрейд. Молодым он ввел эрос и был доволен. Танатос его заставила внедрить скорее бюрократия.  — В контексте чего, Ромео? Люди пытались на нас не глазеть, но скрывать это у них получалось херово. — В контексте того, что бюрократия повсеместно все умерщвляет. Делает из человека набор функций.  — Скорее, — Людвиг глубоко затянулся, — раскладывает его на обязанности, портрет и задачи, которые он должен выполнять в обществе.  — А разве это не составляет суть функции? Функция человека приравнивается к некоторому внесению во вклад общества, и для того, чтобы в нем жить, нужно как-то определенно функционировать. Не будешь функционировать, как надо — херовый из тебя человек.  — Ты же понимаешь, что обратная сторона этого — многобожие? Я снова увидела того парня с тяжелым взглядом, что смотрел на нас по дороге сюда в том же месте. Только время было уже другое. Если бы я легко поддавалась панике, я могла в теории задуматься о том, что мне стоит ей поддаться.  — Вместо того, чтобы считать, что божественное просто есть в себе, без функции каждый становится богом? Людвиг угукнул.  — Так это вопрос эго ну или звездной болезни. Если ты единственный бог, тем самым ты приравниваешь себя к единственному живому, делая автоматически остальных мертвыми.  — А что тогда показатель того, что ты жив, Ромео? — А что тогда показатель того, что ты не мертв, Джульетта? — Жизнь и смерть — дополняющие, но не взаимозаменяемые конструкции.  — Я понимаю. Но… — дыра в подкладке кармана разошлась настолько, что я могла прятать там ладонь целиком. — Вот Итан, например. — Итан? — Людвиг фыркнул. — И что он? — Не хочу срать его за его спиной.  — Полноте, Ромео. Ты обычно не пресследуешь цели кого-либо оскорбить, просто многие обижаются на прямоту.  — Обычно? — За те ситуации, что я тебя знаю.  — Почему «ситуации»? — Я определяю человека по поступкам и деяниям, которые я застал и касались меня. Те, где я был свидетелем. Я не премину оценивать человека по тому, что не ведаю, и стараюсь не додумывать его виртуальный образ. Иллюзиями сыт не будешь, да и вообще я считаю, что иллюзия есть всё. Я даже сейчас с тобой общаюсь из прошлого — наносекунда отделяет момент, когда мое сознание что-либо породило от того, где я с тобой говорю.  — Разве это не тоже смерть?  — А разве жизнь есть только настоящее? — Так по твоей логике выходит, что настоящего нет. Людвиг фыркнул, кутая подбородок в дутом воротнике. Мы почти поравнялись с тем угрожающего вида парнем, которого я решила наречь Стеной. Он единственный из всех не пытался сделать вид, что не пялится на нас. Вид у него был серьезный, я бы сделала его мэром чего-нибудь. Мы с Людвигом двинулись к первой двери люксового вагона, Стена же двинулся ко второй. Мне отчего-то не хотелось с ним находиться в одном вагоне. — Конструкт настоящего субъективен, — Людвиг, запихнув рюкзак себе под ноги, продолжил. — Не думаешь? Лично я думала о том, нормально ли доберется Шикамару и все ли хорошо с Джеем. Телефон пока молчал. Я хотела сказать Людвигу, что чертовски устала, но выбрала промолчать. Либо у меня и без того все было написано на лице, что тот решил сменить тему. Точнее вернуться к той, с которой начали. — Так что Итан? — Итан, — прислонилась разгоряченным лбом к ледяному окн. — Он превращает человека в функцию, мне кажется.  — Относится как к ресурсу? Я молча кивнула. — Так его люди прекрасно это понимают и добровольно на это соглашаются. Знаешь, вы мне напоминаете Сирин и Алконоста, — нога Людвига тряслась с такой силой, что меня начинало укачивать.  — Лично мне мы напоминаем парочку долбаебов. Людвиг хмыкнул, а мне было не смешно ни разу.  — Я такая же. — Знается мне, Ромео, что ты уж точно не кадр или статист, значит ты думаешь, что тоже относишься к людям только как к ресурсу? Я снова молча кивнула, поджав губу. Я ощущала тяжелый взгляд, прожигающий затылок, и не понимала, как Людвиг может не замечать. Либо у меня уже развивалась мания преследования. Людвиг же тихо рассмеялся. — Всегда были, есть и будут две крайности, Ромео. На одной человек упакован в набор функций и задач, на второй — полное отсутствие оных. И на той люди сходят с ума. Та же деперсонализация. — Но чтобы потерять «персону», де-персонализораться, нужно изначально эту «персону» иметь. — Верно, — Людвиг покивал, — значит истина где-то между.  — Дискретна? — Вероятно. — И суперпозиционна. — Больше дискретна, мне кажется. Человек же сам по себе тоже дискретен. — Не человек дискретен, а его сущность. То есть сама субстанция «человек» есть нечто дискретное. Поезд двинулся с места. Людвиг, премного извинившись, отчалил в уборную, обещая обдумать мою мысль прямо там. Чтобы мне не скучно было, оставил свой лэптоп, тыкая аккуратным ногтем в раздел новостей.  Открывать их было ошибкой. Тот остров, где мы годами оттачивали выживание в полевых условиях, был затоплен. Самый северный остров накрыло цунами, по первичным подсчетом унеся с собой жизнь пятерых из наших. Я могла понять злоебучий вирус — он косил не глядя, это была чистая вероятность. Но череда постоянных непрекращающихся катаклизмов выходила за рамки математических расчетов, забирала сильнейших и не останавливалась. Я не могла понять и даже представить, можем ли мы на это повлиять в принципе.  Людвига все не было, а по проходу пролетела проводница, спеша в конец вагона. Я была заторможенной настолько, что не сразу услышала крики. И не поняла, что они сосредоточены как раз там, где должен был быть Людвиг.  Когда я поднималась рывком на ноги, единственное, на что я надеялась, что это не передоз.  Это был именно он. Я ощущала, как на моем лице цементируется маска ужаса, дублирующая выражение лица Людвига: перекошенное, белее снега, с заломанными бровями. Тело его неестественно изгибалось, а конвульсии вызывались ужас. Ужас по определению есть страх относительно неизвестного, и только лишь выдав страху ярлык, он превращается в фобию, с которой можно бороться. Я уже нихуя и ни с чем не могла бороться, и мне было срать, ужас это, фобия или панический страх.  Он задыхался и умирал у меня на глазах, а я ничего не могла сделать.  Кто-то задел меня плечом, закрывая вид на картину распластанного в проходе Людвига. Действовал он отточено и профессионально, но с таким же успехом мог его хладнокровно убить — время было такое, что впору было не доверять даже самому себе. — Все в порядке, — на меня обернулся тот самый Стена. Лицо его было спокойным и сосредоточенным. — Я врач. Дав себе лишь секунду на вдох, рванула к нему, помогая по указаниям Стены. В тот момент важно было умертвить все живое в себе, превращаясь в функцию. Функцию «держи руки и ноги», функцию «не дай ему перевернуться на спину», функцию «считай дыхание до десяти». На моменте, когда мы промывали ему желудок, я даже не думала спрашивать, откуда у Стены с собой налоксон. Я молчала, выполняя каждый его приказ в ту же секунду, борясь с тремором и заторможенностью от нейролептиков, разгоняя туман в голове силой воли и думала только о том, сколько раз Людвиг дышит в минут. Когда мы уложили его на самые первые кресла в ряду, а Стена накрыл его пледом, проверяя пульс, я смотрела на это все со стороны, пытаясь понять, можно ли мне уже самой начинать дышать. Свой пульс я ощущала всем телом — по ощущениям он соревновался с переменным током в розетках. Как только Людвиг начал спокойно дышать, то отвернулся к окну. Он нарочно избегал посмотреть хотя бы на мое отражение, не говоря уже о том, чтобы поймать мой стеклянный взгляд в окне — глаза его притупленно смотрели вниз и искали море.  — Буён.  Мне пришлось поднять взгляд, чтобы рассмотреть Стену, которого, оказывается, звали Буён. Комплекцией он походил на Джея, а голосом и тактичностью в нем — больше на Итана. Тяжелый взгляд и решимость в нем были будто от меня. Он оказался и не колоссом, и не стеной, а квалифицированным врачом лет на пять старше меня выпуском, судя по нашивке на форме. — Шерпа.    И никаким не грозным: когда я протянула ему руку, он пожал ее своими двумя, чуть склонив голову.  — Вас все знают. Только вопрос, меня ли. И кто эти самые «все».

***

Первым делом в кабинете Юджин Натт плюхнулся в угол с картинами тяжело душевнобольных. Он был сытым, натренировавшимся с командой ребят с профильной кафедры, а при встрече чуть не снес меня на землю.  Первым делом прибыв сюда, я проводила Людвига в больничное крыло, стараясь идти сзади его и Буёна. Они вообще не разговаривали, но мне казалось, нельзя заполнять то молчание, что они разделяли.  Буёна тут знали хорошо, но свободных палат не было — никаких привилегий. Только семь свежих трупов в зоне карантина. Он, заверив меня, что разберется, повел Людвига в жилой корпус. Я хотела пойти за ними, но решила, что взрослые люди в состоянии справиться сами. С чем-либо.  Мое дичайше плотное расписание поехало, и, сверившись с наручными часами, махнула не глядя за Наттом, а оттуда к Юджин.  Я начинала не доверять психиатру, только не могла понять, насколько ложен этот след. Его истинность меня почему-то не интересовала.  — Как Ваши дела? Ебу. — Люди друг друга не слушают. — Но я спросила, как Ваши дела? — Как мои дела? — титанических сил мне стоит закинуть ногу на ногу, чтобы не рухнуть колодой с кресла. — Говорю же, люди вообще не слушают. Делают из тебя лгуна и актера без оскара. Придумывают себе альтернативного тебя и ждут, что настоящий будет следовать их фантазиям. А у меня — дикая заторможенность. Я уже обсуждала с психиатром корректировку доз и медикаментозного лечения в принципе. — И что вы решили? — Я бы хотела узнать это в том числе у Вас. Вы более компетентны в этом вопросе. — Чем она? — Чем я. Я продолжала безбожно уставать. Это единственное, что получалось делать на 100%. — Медикаментозное лечение занимает какое-то время. — Я в курсе. Но будет ли смысл? Или мы как в маркетинге? Гипотезы и стратегия «пальцем в небо»? Юджин пожала плечами.  — Но Вы должны понимать, Шерпа, что медикаментозное лечение — не единственный выход.  — Ну охуеть, я в курсе, мы мусолим это неизвестно сколько. Вы мне говорите, что таблетки — так себе, она — что разговорная терапия никак не помогает при физиологический нарушениях, а мне что в итоге? И это не эгоизм, знаете ли, но как мне существовать? У меня есть работа, есть задачи, которые мне нужно делать, мир, знаете ли, катится в пизду.  — А при чем здесь остальной мир? — При том, что его нужно спасать из жопы? — А другие спасти его не в состоянии? Я закипала, но ярость не находила выхода, оседая на дне на манер кофейной гущи, которую потом хрен отмоешь. — Дело не в том, что другие не могут, а в том, что нужны вообще все. Все, кто можно.  — А без Вас не справятся? — Не знаю, — я пожала плечами, — но коль я взялась за это дело, я хочу сделать все возможное.  — Может, без Вас справятся, но не так, как хотелось бы Вам? — Я не отрицаю этого. Но я просто… Я просто хочу. Этого должно быть достаточно. Разве нет? — А как думаете Вы? — Я думаю, что… Это всё — одно сплошное токсичное дерьмо. Я не… я не могу даже о близких позаботиться. Я ничего не могу сделать. Даже если сейчас гора таблеток вытащит меня из пизды, я не хочу их обременять на это всё. А если я сорвусь? Они не должны этого видеть, они не должны это терпеть. Я не… не могу.  — Не можете что именно? — Я не могу обязывать их на это всё.  — Окружающие вправе решать, хотят они в это впутываться или нет.  — Но есть и другие окружающие, которые назовут их дерьмом, потому что ну как они же могли бросить такого больного человека, судя по той динамике и тенденции, что я наблюдаю в своем лечении. И вот другие будут их осуждать. А им не нужно это дерьмо. Вообще никакое. — Думаю, они вправе решать и это. Вы облачаете всё в негатив. — Я не пытаюсь это… демонизировать или что-то в этом духе! Но почему никто не говорит про то, какой это пиздец. Это разлагающее токсичное дерьмо в каждой секунде. Все начинают жалеть и причитать, какой он больной, а тот, второй, дерьмо такое, взял и бросил его, ведь он же болен!  Юджин спокойно поставила рядом со мной стакан воды. Я понимала, что ушла от изначальной темы в полные ебеня, но, вероятно, собака была зарыта именно там.  Осушив стакан залпом, обмякла в кресле. Натт грыз пластмассовую игрушку, напоминающую по форме яйцо.  — А представьте, если я рожу? Что тогда, Юджин? — Вам не кажется, что падение в эти вопросы может являться способом привлечения внимания? — Я не… — я опешила, ощущая себя рыбой, выброшенной из моря на берег, — я не строю из себя благодетель с великомучеником или что Вы там имеете в виду.. — Как тогда Вам это видится? — Видится это мне, что я прошу гребанной помощи, — лед скандинавских морей звенел в моем голосе, потому что он утратил надежду. Я надеялась, что не навсегда. — Если отбросить сантименты и всю эту никчемную эмоциональную ебень, у меня все еще заторможенность и сниженная скорость реакции. Это может обойтись дорого и мне, и людям, с которым я работаю. Особенно в период активных боевых действий. Или Вы что-то делаете с корректировкой, или я нахуй насру здесь под дверь. Назовем это перфомансом.  Юджин молча протянула мне подписанные бланки, не отводя взгляд ни на секунду. Неестественная голубизна ее глаз гипнотизировала, но я не боялась ей противостоять. — Спасибо. Я хотела бы завершить нашу встречу здесь, — и, прихватив Натта и новые рецепты, вывалилась на улицу.  Смеркалось.

***

Вперед Шикамару в помещение проник вой его голодного желудка.  Мы заняли небольшой сектор преподавательского этажа в жилом комплексе. За окнами стояла глухая ночь, а от Джея всё не было вестей.  — Как добрался? К голодному вою добавился запах сигаретного дыма. — Как ты поняла, что это я? Я сидела в холле, пытаясь прописать план под светом полной луны, падающим на подоконник. — А кто еще, если не ты? Шикамару плюхнулся на скамью рядом, протягивая пачку. Не отрываясь от своих записей, отмахнулась, продолжая пытаться вывести буквы читабельно. Мелкая моторика тоже страдала.  А еще безумно хотелось есть. Свежие запасы, что привезли на остров час назад, полностью ушли студентам, сиротам и в переполненный больничный корпус. Мне удалось добыть только пачку снеков, которая провалилась вслед за зажигалкой в подкладку кармана. Я планировала растянуть их на два-три дня.  — Ты должна кое-что знать, — мне бы не хотелось. Шикамару тяжело затянулся. — Япония не выходит на связь. — Кто именно? — Все. Я отложила ручку. — То есть ты хочешь сказать, что у тебя есть доступ буквально к целому штату в Японии в лице Наруто, Какаши, Саске, Ино, Темари, Гаары, Цунадэ-самы и еще хрен его сколько знает кого и даже черта в ступе, и ты не можешь получить с кого-либо из них хоть одну чертову весточку? Хоть одну? — Я делаю все, что в моих силах. — Ты делаешь недостаточно. Мне не нужна правая рука, которая плодит проблем. Мне нужно решение.  Я не любила руководить еще потому, что считала себя деспотичной.  Но Шикамару, потушив сигарету о подоконник, медленно поднялся на ноги, бросив абсолютно спокойное: — Принято. И ушел.  — Шикамару. Он никогда не оборачивался всем телом — только слегка поворачивал корпус, лениво выглядывая из-за плеча, как и в тот раз. Еле выпутав из подкладки пачку снеков, кинула аккурат ему в руку, висящую расслаблено вдоль тела.  Тот, отчего-то разулыбавшись, пошел дальше, на ходу уничтожая всю пачку. Я, хмыкнув, продолжила сводить концы с концами в своем плане на бумаге. Людвиг пришел ко мне сам — нашел меня по одной ему известной схеме. Но в данном случае оказалось, что он заселился на этаж выше и спускался на улицу «подышать». Чем ему не угодило окно — тоже одному ему было известно. Как и что именно значило «подышать».  — Ты как?  У меня поджимало время на сантименты, обновленная карта Японии не была завершена окончательно, расчеты человеко-часов не сходились, а в бюджете зияла дыра как в подкладке моей куртки. Я даже не чувствовала затекшей ноги — менять позу значило потерять драгоценное время, а еще вспомнить, что Джей, Саске, Какаши, а теперь еще и вся Япония в придачу погрузились в гробовое молчание.  — Как ты. — Как я? — я выкроила секунду фыркнуть. — Темные мысли, жуткие видения, жажда насилия. План-факт не бился, а нужный мне объем людей не просчитывался. Слишком много неизвестных переменных, слишком много тактических проволочек, слишком не мое это все было. Я не могла понять, где обсчиталась, что начала заниматься тактиками вместо стратегий. — У меня нет жажды насилия.  — Полноте, Ромео, — Людвиг рухнул рядом. Грациозность он временно потерял на пороге смерти от передоза. — У всех оно есть. Насилие не всегда причинение вреда другому.  Под светом полной луны его предплечье отсвечивало бирюзоватым, вены были грубо сшиты, а хрупкость суставов и костей поражала. Но это не делало его слабым.    — Все, как видишь, хорошо, Ромео. Хорошо, что можно отвлечься на убийство.  Я не спрашивала «зачем»‎.  — Пытался впустить жизнь в свою смерть. Не поверишь, — он вдруг хихикнул, — кажется, впервые получилось.  Я посмотрела на его лицо — как и у прочих наполовину скрытое маской. Впалые уставшие глаза улыбались. О, я знала это чувство. Я чувствовала его, я поняла Людвига без слов. Аккуратно сжала его ладонь, а тот вцепился сразу двумя в мою — в кое-то веки они были теплыми. Температуру своих рук я не чувствовала.  — Его зовут Буён, — он не прекращал улыбаться.  — Я знаю, мы успели познакомиться, — я улыбнулась тоже. Комканные наброски на бумаге потеряли приоритет в новой системе ценностей.  — А твоя принцесса?  Мне больше не улыбалось. — Она… — я хотела бы поделиться с Людвигом правдой, только не могла подобрать нужные слова. — Она ни на кого не похожа. — Так позвони ей, Ромео, — Людвиг поддерживающе сжал мою ладонь.  — Я не могу, — сказать это вслух было равносильно выбросить тонну камней из ботинок. — Я не знаю, жив он или нет. Никто из них не выходит на связь. Никто, Людвиг.  Тот опустил взгляд, мельком просматривая мои надписи.  — Прости. За инцидент в поезде, за то, что заставил переживать, за то, что подглядел в твои записи, но… — поразительно, как он поставил это все в один ряд. — Я могу набросать полностью то здание, где мы были на суде. Если я правильно понял, туда привезут судить твоего брата тоже. И тебе нужно четко знать, как именно и в каком количестве распределить людей на все возможные варианты исхода слушания по его делу.  Я молча вскинула бровь. Сил на большее не было. Всунув карандаш ему в руку, пододвинула наброски.  Людвиг, встрепенувшись, убрал волосы назад, глаза его горели огнем, а на бумаге за секунды появлялись охуеть какие точные наброски здания до каждой загогулины и уголка.  Людвиг бросил скромное:  — Я же ведь архитектор.  И молча продолжил возводить целое здание у меня перед глазами.  — Ты будешь в моей команде? — я выпалила раньше, чем успела проанализировать. Я хотела верить чуйке больше, хоть на секунду перестать рационализировать каждый вздох. И не без этого было тяжело дышать.  Людвиг, смутившись, поджался воробышком на скамейке. Скромно кивнул.  Когда у меня зазвонил телефон, мы вдвоем почти дернулись: тишина стояла скорее зловещая, чем умиротворяющая. Я ответила в тот же миг, даже не смотря в экран.  — Джей? На том конце трубки промычали. А еще плескалась вода.  — Ты где? Спрыгнув со скамьи, старалась держаться на ногах прямо, игнорируя голод, тремор и двадцатисемичасовое отсутствие сна. — В пизде.  Это была не рифма, не присказка и не стеб — Джей был в заднице.  Я старалась угомонить дыхание. Людвиг, навострив уши, вытянулся струной, вслушиваясь в каждый звук, оглушающих нас из трубки в полнейшей ночной тишине.  — Болота в сорока четырех километрах от мечети. И отключился.  Я уже шла на выход, Людвиг спешил следом.  — Ты точно? — не было времени объяснять все целиком, но хотела удостовериться, что Людвиг после передоза в состоянии совершать такие подвиги.  Людвиг же в ответ решительно кивнул, переходя след за мной на бег. Бросил краткое, скорее спрашивая: — Возьму Буёна. Догоню.  Мне нужны были все руки и ноги, поэтому превентивно окнув его решение, летела за Шикамару с такой скоростью, что маска на лице душила. Я с такой яростью выбрасывала её в грязь, что дышать стало чуточку легче, но не от ее отсутствия на моем лице.  Шикамару же мчал ко мне навстречу, будто что-то знал.  Людвиг с Буёном нагнали нас в считанные минуты. Огромная коричневая луна висела над нами, наполовину прячась в свинцовом облаке.  Болотистая местность начиналась сразу за мечетью, что построили в наши студенческие годы на территории корпуса, выказывая дань конфессиям всех студентов. Грязь и сырость засасывала в себя, ботинки вязли в иле, а высокая трава мешала обзору.  — Там, — Буён махнул влево, первым услышав шум. У меня же от интенсивности сердцебиения отключился слух, я решила довериться ему — надо же с чего-то начинать. Хотя в данном случае уместнее был глагол «продолжить». В месиве болота, разлившегося на километры вокруг, тело Джея рябило пятном — особенно неуместно смотрелись его белые массивные кроссовки, сигнальным маячком тлея на большом расстоянии. Он шумел, а значит однозначно был живым. О его целостности я старалась не думать, пока вела за собой новообразовавшуюся троицу в неизвестность.  Джей тяжело дышал, был дезориентирован в пространстве, но мое присутствие скорее почувствовал, вслепую хватаясь за мое предплечье со сцепками, стоило мне броситься к нему. Он был заляпан с головы до ног, на лице меркла в грязи свежая глубокая рана, глаза его были закрыты, но он дышал.  — Чуть богу душу не отдал, — и улыбнулся, меня же засасывало по самые колени вниз, а пока Шикамару, Людвиг и Буён тащили его туда, где твердь и сырая трава, он цеплялся только мертвой хваткой только за меня, стараясь дышать на каждый счет «три» — его это всегда успокаивало. Я дышала вместе с ним, но только на каждый четвертый.  — Это полная пизда, — он все еще еле дышал, но продолжал, — у Райкаге окончательно оторвало флягу. — Его мысли путались, но никто не смел его перебивать. — Киллер Би, брат его, умер. Я нихуя не понял… — он резко закашлялся, ноги почти не держали, мы продолжали тащиться к тверди, — то ли от вируса, то ли его замочили. Дальше у него прорвало днище, и он решил, что Японию надо обратно закрывать от всего мира, мол это все наша вина, что сейчас происходит, так бы сидели на жопе ровно и в ус не дули.  Мы наконец-то доползли до сырой травы. Буён первым делом принялся его осматривать. — А ты кто? Шикамару курил, стоя рядом со мной, я сидела на коленях перед этим гигантом мысли, а Людвиг скромно стоял позади него. Так что его явно интересовал Буён. — Буён. Здравствуйте. Буён начинал мне нравиться. — И тебе не хворать.  — И? — не то, чтобы я очень хотела услышать продолжения — я хотела охуеть как сильно. Лицо мое, мне казалось, окаменело и превратилось в фарфоровую маску сосредоточенности. — Саске с ним как раз на границе закусился, Неджи и Наруто ничего не знали даже еще, поэтому не успели Шикамару ничего передать, так что не еби малому мозги. Если бы я щас сам не сунулся — хрен бы мы тогда что узнали.  — Что именно случилось, и где Саске? — Хуй знает, — Буён прижег рану, отчего Джей перешел на фигурный, трехэтажный, не подлежащий пересказу мат. — Там на границе кордон, наши все в плену, я еле на сумонах твоих пролез обратно. Хвост за мной тянулся будь здоров, еле отбился, и вот заплутал, — он развел рукам. Интересное такое «заплутал».  — Я не понимаю, — парой часов назад все было как минимум на отметке «терпимо». — А я, думаешь, понимаю, что ли? — у Джея не было сил даже злиться. — Представь, у тебя брат умрет, наверное тоже кукуха свистнет. Я не хотела этого представлять. Джей, осекшись, поджал губу.  Шикамару в тишине протянул ему сигарету, прикурив со своей зажигалки. Затем молча угостил и Людвига, и Буёна. Я снова не смогла закурить вместе с ними, сидя молча жопой на сырой траве, и стараясь спешно думать — подгонять мысли не получалось, в голове стояла такая же гробовая тишина.  — А я — Людвиг, — решив заполнить неловкую паузу, маякнул тот из-за спины Джея.  — Да знаю я, — тот лишь легко отмахнулся. — Клево выступил тогда, — ради разнообразия решил не грубить Джей.  Людвиг выдавил краткое «о».  Я вообще забыть забыла, где и при каких обстоятельствах мы познакомились. Как будто в прошлой жизни. Где Саске сидел напротив, синий от китайской водки, а Джей с голым торсом крутился вокруг шеста. По ощущениям прошло два года. С половиной.  Добирались обратно в тишине и медленно, скорее шагом. Буён тактично предложил помощь Джею, потому что по габаритам из нас всех равными были они. Так и добрались до жилого комплекса. Начинало светать.   Джей, не спрашивая, ввалился в мою комнату, сразу уматывая в душ. Всех прочих я хотела отпустить спать, но те решили остаться. Людвиг угнездился на подоконнике, Шикамару прилег на вытянутый комод, Буён же скромно пристроился на полу, аккуратно сложив рабочую куртку рядом.  Ярости не было, только бетонное сосредоточение и железная дисциплина. Молниеносно написав нужный текст, сунулу Людвигу под нос.  — Поможешь? Он сначала кивнул, только лишь потом спросил, что нужно сделать.  Пока мы ждали Джея из душа, Людвиг каллиграфическим почерком множил объявления, склонившись над стопкой бумаги. Его волосы струились по спине, открывая седьмой позвонок.  Буён смотрел на него украдкой, и, мне казалось, в эти моменты он не дышал. Я очень его понимала.  Шикамару вращал в пальцах по кругу фигуру коня из шог, в которые мы играли у него дома, и безостановочно курил, смотря в одну точку.  К рассвету каждый из нас уже не спал третьи сутки, мы с Людвигом расклеивали по всем учебным корпусам объявление о рекрутинге в новое подразделение, Буён сам вызвался договориться хотя бы с одной медицинской бригадой в предоставлении нам тыла, а Шикамару с Джеем двинули к почтовому и пограничным пунктам, чтобы предотвратить любую утечку информации. К полудню в небольшую каморку, ни разу не напоминающую кабинет высокопоставленного руководителя, начали стягиваться первые желающие. — Надо было, — решила поделиться вслух, но выжала только конец фразы. Или начало.  — Надо было что? — Людвиг снова сидел на подоконнике, рассматривая снующих на улице студентов и преподавателей.  — В Облако сгонять одной. Райкаге же меня звал в гости.  Если бы позволила чувству вины и бессилия взять вверх, моя грудная клетка горела бы огнем, будто проткнутая тысячами раскаленных прутьев.  — Ты ничего бы не смогла сделать. — Я и сейчас не могу. Киллера Би было безбожно жаль. Я хотела бы выказать Райкаге глубочайшие соболезнования.  Натянув свежую защитную маску на лицо, кивнула Людвигу. — Запускай. Но только тех, кто старше шестнадцати.  Первые полчаса прошли однообразно: одни и те же вопросы, абсолютно не сформировавшиеся малолетки, удел которых максимум переставлять книги в библиотеке, — я начала задумываться о стагнации текущей системы образования. Далее пришел размалеванный кадр, заставивший Людвига хохотать до колик, стоило тому выйти — он требовал деньги, посчитав, что без боевого опыта и профильного образования я возьму его к себе на стажировку, да еще и буду платить. — Цирк, блять. Далее пошли ребята постарше, даже парочка с моего выпуска. Людвиг успевал записывать все про каждого.  — Вы же объясните, что делать? Просто бывают, тебя берут на миссию, и ты сам уже как будто должен знать, что делать, мне кажется, это неправильно. Я пыталась держать лицо, лениво вслушиваясь в одну историю охуительнее другой.  — До свидания, — сдержанно кивнув, указала на дверь.  — Вы меня не возьмете? — челкой парня можно было подметать полы.  — До свидания, — я расщедрилась повториться.  — Но почему? Как же я хотела есть. — Я не собираюсь объяснять каждому, почему он мне не подходит.  Как же я заебалась.  Людвигу пришлось выпроводить эмоционального паренька. Но после него пришел горе-отличник лет двадцати, назойливо тыкающий в свой высший балл по нескольким предметам. Боевых миссий при этом у него было всего пять — в его возрасте Джей имел не только высший балл по всему, чему только можно, но выпустил несколько научных статей, имел высший ранг, звание героя всея и всех и больше ста вылазок в горячие точки.  — Я опытный боец, — завершил тот безэмоциональную тираду. Прошла бы мимо — и не заметила. — Побойтесь бога, — я разрешила себе хмыкнуть, — идите набирайтесь харизмы. Мне личности нужны.  После него в каморку залетел бритый налысо и плотно сложенный парень, весь в черном и открывший дверь коленом. Сдержанно нам кивнув, сел передо мной. В ухе у него сверкала огромная серьга в виде креста.  — Здравствуйте. Учусь средне, на той же кафедре, что и Вы. Могу взломать, что угодно, не спать двое суток, выиграть бой на кулаках с директором, держаться под водой до часа, не всплывая. Вырос на самом Северном Острове, участвовал в двадцати шести вылазках на материк, выпускаюсь в этом году. Стажировался в Китае, Корее и на Ближнем Востоке. В четыре года похоронил мать, отца не знаю с рождения. Талантов особых нет.  Людвиг, нахмурившись, перестал что-либо записывать на «учусь средне».  — Если мне понадобится дешифровать огромные массивы данных с неизвестного языка? — Я найду способ. — Если мне понадобится перевести сообщение без потери смысла и размножить его по каналам связи на незнакомом тебе языке? — Я его выучу. — Как тебя зовут? — Файтер.  Я молча протянула ему копию своего кольца-передатчика. Тот, резво схватив его, нацепил на цепочку на шее, не мешкая ни секунды. — Ты принят.  И также резво встал, всунув руки в карманы, и вышел за дверь.  — Какого члена, Ромео? — Людвиг всплеснул руками. Я, впервые за это время ухмыльнувшись, вписала себе имя Файтера в заметки. Людвигу оставалось конспектировать за мной, попутно фыркая.  Следующим пришел очередной чувак плюс-минус с нашего выпуска. С минуту втирал про свои проблемы, и что ему не понравилось в прошлом руководителе. — Старина, — пришлось его прервать, — съеби нахуй. Скулы Людвига напряглись от сдерживаемого смешка.  Второй и третьей к Файтеру присоединились Дена и Канта — абсолютные противоположности. Дена была высокой, тонкокостной и в мешковатой одежде. Улыбчивой, на чилле и расслабоне, умной, в очках, похожие на мои, сидела в развалку и клала хуй примерно на всё. Канта же сложена была академично феминно, общалась спокойно и сдержанно, но подкупила осмысленностью, корректностью, нацеленностью и полетом мысли. Стержень имелся и житейская какая-то глубина. Леон и Бон Хва присоединились в самом конце — второй был исключительно вежлив, похож на маму-большую-птицу, аккуратен и выше меня на голову. Второй же был ростом чуть выше меня, Людвиг назвал его «компактным», шумный, в комбинезоне примерно всех цветов, и забавным хвостиком выше затылка. Оба не вписывались в нормативы Кираи, выпустились года два назад, вместе пытались сколотить свою банду, и походили на идеально сложенную семейную чету.   Последнего кандидата Людвиг наотрез отказывался пускать по критерию возраста.  — Стукнет шестнадцать — приходите. В ответ в который раз прозвучало уверенно «нет». Я, устало вздохнув, разрешила пустить.  И не зря. — Ну, здравствуй, — показала, куда присесть.  — Здравствуйте Ингрид была одета во все черное. На мне же впервые за долгое время черного не было — из чистого оставалось синее и бордо. Она несколько изменилась с того «выживания в лесу» — форма лица стала более плавной, не было в теле острых углов, глаза стали более яркими. Набор веса дал ей здоровый вид и энергичность даже в интонации.  Людвиг снова развел руками, молча спрашивая за ее спиной «какого члена?». — Что думаешь насчет черного цвета? — я сложила пальцы в замок, укладывая руки на стол. То был эксперимент — Ингрид скопировала позу тут же, но следом, осознав, откинулась на спинке стула.  Она пыталась, но передо мной все еще сидела та девочка-художница с палитрой всех цветов, голодная и уставшая от коммуникации со сверстниками, вожделеющая стать «такой же, как Вы». — Черный — это любой другой цвет, возведенный до минимума. — А может это отсутствие какого-либо цвета? — я парировала. — Нет, — она продолжала пытаться, но остроконечный нонконформизм все еще есть попытка стать кем-то, только подметить его на полную противоположность. В обоих случаях, дело всегда в другом, в том самом. Ключевое — в ком-то. Да и вообще, мне начинало казаться, что любой нормальный человек есть по умолчанию два человека.  — Ты будешь спорить со мной по каждому моему вопросу? Ингрид, нахмурившись, сгорбилась в спине. — Моя задача создавать форму, а не цвет. Поэтому конкретно в этом случае не важно, что под собой несет черный.  Бинго. — Ты принята.  Получив свое заветное кольцо, она у самого порога, думая, что мы не видим, любовно уложила его во внутренний карман у сердца, смущенно обернулась на нас, и убежала прочь.  — Берешь по блату? — Людвиг, ухмыляясь, закрыл створку окна, опуская жалюзи, прибирая за нами каморку.  — Я вижу ее второй или третий раз в жизни.  Людвигу не стал добавлять, что просто пошутил. Я итак знала.  Я тренировалась без продыху — их отпускала отдыхать, конечно. Мне же было не до этого. Джей окончательно оправился, стоило отстучать начало третьим суткам: первое, что он сказал мне тем утром, в котором свистнул мою чашку с кофе, «я так ненавижу любить Итана, ты бы знала», и ушел на полигон к зеленым рекрутам. 

***

Я знала.

***

Людвиг, Буён, Леон, Бон Хва, Файтер, Дена, Канта, Ингрид.  Я считала и озвучивала про себя из них раз по двенадцать, проговаривая как поговорку от недосыпа, вечного тремора и голода. Мы разбили небольшой лагерь у почтового пункта, если проехаться чуть дальше — там было море, а еще через 150 километров Япония. Никогда еще она не казалась такой близкой и далекой одновременно. Нам с Джеем ничего бы не стоило махнуть не глядя над морем, да хоть над океаном, — но накалять и без того патовую ситуацию не хотелось. Физически я могла многое, по факту — ничего не могла.  Оставив Джея за главного, двинулись к Шикамару к небольшому поселению в надежде выкупить за баснословные деньги еды и проверить корреспонденцию. Прошлым вечером пришло письмо — скорее огрызок записки — от Наруто: «мы с Неджи на границе». Шикамару в тот момент чуть не испустил дух от облегчения — многие чаяли его за наплевательское отношение к своим обязанностям, только вот он каждое поражение принимал слишком близко к сердцу, оттого наплевательский наблюдаемый язык тела был всего лишь защитной реакцией.  Я промолчала — он итак знал, что я на него не злюсь ни разу.  Потому что единственным человеком, повинным абсолютно во всем здесь, был абсолютно другой.  Тот, кого я видела в каждой отражающей поверхности.  Пустые места на теле начинали физически зудеть — новая татуировка требовалась сиюминутно, но я понятия не имела, в какую форму ее облачить.  Пока Шикамару испытывал судьбу у маяка, где располагалась почтовая переправа, я ошивалась в вытянутых постройках поселения, пытаясь выторговать нам еды. Около десяти бараков здесь соединили в один, прокинули настил, а тропинки проложили деревянными досками, делая поселение единым целым.  Я победоносно закидывала на плечо выторгованный мешок рыбы, когда мимо пролетел Шикамару, на ходу запихивая мне в карман с огроменной уже дырой в подкладке бумаги, уносясь по доскам слишком спешно куда-то прочь. К груди он прижимал еще одно письмо.  Я устало проводила его взглядом, но скорость его мне однозначно не понравилась — он никогда так быстро не передвигался. Только если не случилось что-то окончательно пиздецовое.  Нашла его у самого края поселения, рядом с лесом, в самом отдаленном повороте, окруженного высоким папоротником. Он тяжело дышал, прижавшись лбом к брусчатой стене. В его руке торчало скомканное письмо.  Аккуратно спустив драгоценную рыбу на землю, медленно к нему подошла. Скорее кралась — я не хотела слышать, что именно случилось, но понимала, что произошел какой-то пиздец.  — Шикамару? — я окликнула его издалека и очень тихо, чтобы он успел ретироваться и не разговаривать со мной, если бы не захотел. Но он не двигался.  Осторожно сделала еще шага три к нему. Деревянный настил под моими тяжелыми ботинками противно скрипел. Ноги в них опухали, отекали и безумно болели. Передвигать их ощущалось чем-то титанически сложным.  Когда мой слух целиком и полностью заполняло только дыхание Шикамару, тот молча протянул мне письмо.  Протянул — сильно сказано: слегка приподнял руку, показывая, что я могу взять.  Что мне можно это сделать.  В скомканном до безобразия письме списком шла череда абсолютно незнакомых мне имен: тех, кого забрала страшная болезнь. Шестнадцать абсолютно мне незнакомых имен мертвецов. И семнадцатое. В самом конце.

Страна: Ветра

Деревня: Скрытого Песка

Клан: Казекаге

Статус родства: старший родственник Казекаге-сама

Имя: Темари

  Плечо соприкоснулось со стеной: я настолько не нашла в себе сил стоять прямо, что неосознанно попятилась вбок.  Ноги физически не держали. Слабость затопила до кончиков пальцев — письмо бы выпало из руки, да прилипло, — руки все еще были в рыбе.  — Шикамару? Мне кажется, мы молчали вечность.  Он, оттолкнувшись от стены, поправил на лице маску и, всунув руки в карманы, пошел обратно, не говоря ни слова.  Его лицо казалось одним серым пятном, серее безликого неба над нашими головами, что физически не представлялось мне до этого возможным. Из последних сил закинув мешок с припасами на плечо, поплелась за ним следом. Он как будто физически присутствовал не здесь — мне казалось, он физически не присутствовал больше нигде в принципе. Когда бы добрались до нашего лагеря, Джей радостно принялся ворошить мешок. Я ушла вглубь отмыть руки, а след Шикамару уходил за сотни метров прямиком к морю.  Мне казалось, он хочется раствориться в нем с пеной, прибивающейся к ботинкам.  Плечи его дрожали.

***

Сытый лагерь обсуждал последние новости, я же, оставив половину своей порции Ингрид, поднялась на ноги, потянувшись. Вторую порцию, которую Джей активно пихал мне же, прихватила с собой, и поплелась до моря. Джей не спрашивал, что именно произошло, но чувствовал, что вряд ли что-то хорошее. Трепаться без ведома Шикамару и за его спиной я не собиралась.  Он сидел чуть выше среза волн, на одиноком разваливающемся бревне, который видимо раньше служил лавочкой для душевных посиделок на берегу моря. Сначала я протянула ему еду, и только лишь когда он принял ее, спросила разрешения присесть рядом. Шикамару отрешенно кивнул.  Сжав пачку сигарет, провалившуюся в подкладке почти до бедра, рассматривала море, пока Шикамару, наконец-то, не сделал первый глоток. Уже неплохо — он не ел суток полтора. А еще ни разу не курил, как мы вернулись. Я не собиралась лезть ему в душу, что-то рассказывать или лить хуйню в уши из разряда «время лечит». Просто накормила и накинула на плечи теплую мантию от рабочей формы — ветер начинал задувать не самый теплый.  Через час он впервые поменял позу, будто вышел из ступора. Это и правда походило именно на него.  — Если хочешь, можешь поспать в моей палатке, — она была самой удаленной и обособленной от остальных. Привычка. За свой сон я не переживала — во-первых, от комбинации лекарств рубило стоя, во-вторых, я не могла придумать даже чисто гипотетическую причину, по которой бы Джей не пустил меня к себе. Он все еще был готов отдать мне свои трусы, стоило им мне понравиться. Я бы тоже отдала ему свои, только тот бы не влез в них, к сожалению. Стоило лагерю стихнуть и расползтись по своим норам, я тихо провела Шикамару к себе, придерживая за локоть и крепко сжимая куртку на его спине. Он шел скорее наощупь и из чувства веры — или от полной безысходности.  Оставив его одного, пролезла к Джею — тот меня ждал. Его лицо выражало самое худшее — он не хотел слышать, что произошло именно то, что произошло.  Я лишь молча кивнула, подтвердив его опасения.  Тот от бессилия лег на спину, рассматривая низкий навес тенда, выступающего для нас с ним в качестве потолка, закинув руки за голову. Я спокойно умещалась здесь сидя. Как будто надо было о чем-то поговорить, но мы предпочли молчать.  Когда Джей аккуратно свернул свою мантию из нашей отличительной формы и положил рядом с собой, то был знак, что мне тоже пора ложиться — это он сделал для меня подушечку.  Завалившись на бок к нему лицом, пыталась все еще привыкнуть, что он брюнет, рассматривая его щеку.  Джей, повернувшись ко мне, решил от чего-то пиздануть: — Я в этой же палатке Итану в любви впервые признался.  Джей смотрел мне в глаза, не моргая. Я тоже — сил не хватало даже моргать. Прокомментировать — тем более.  Минут через пятнадцать Джей засопел.  Из искусственного медикаментозного сна меня буквально подорвало — Джею снились кошмары.  Один за одним, сильные, тревожные, мучили и терзали его, а я ничего не могла сделать.  Только прижав его голову к своим коленям, караулила до самого утра, будто не давая кошмарам вырваться наружу. Или чему-то проникнуть хотя бы вовнутрь, делая еще хуже. Утро выдалось шумное и чересчур подвижное — мы собирались к самому мелкому южному островку — даже не Острову, скорее клочкам земли, что были ближе к материку, чем к самой Японии. За ночь во мне скопилось столько отчаянной ярости, что терпеть уже не было сил.  Я действовала и раздавала указания слишком решительно, от того те походили на приказы. Даже Джей не решался вставить пять копеек — только Ингрид изредка подавала голос. Я была безбожно вымотана и взвинчена усталостью, чтобы разжевывать что-либо.  Буён выглядел самым собранным, как всегда грозным — иногда, когда он снова украдкой поглядывал на Людвига, это выглядело будто он хочет его сожрать. Людвига же начинала догонять отмена, а я начинала жалеть, что впутала его в это всё. Шикамару был не то, чтобы непричастным, скорее просто хотя бы был. Уже неплохо в текущих раскладах.  К вечеру мы были уже практически на материке — во рту стояла соль моря, высохший язык душил. Больное плечо ныло, а ребята шли чуть позади — скорее перемещались в моей тени, оставаясь абсолютно незамеченными. Только лишь это она не преследовали цели затмевать их — тупо защищала остальных от слежки. Если бы кто-то заметил, то только меня. И пострадала бы только я. Береговая линия вилась узкой полосой, а следом сразу же срезалась непроходимым густым лесом. В нем стало проще укрываться, но и шуметь категорически было нельзя. Сверху накрывал непроглядный туман, а шелест форм начал раздаваться на километры вперед.  Я директивно заставила всех выкинуть шуршащее, и мне было плевать, какой сакральный смысл для кого-либо несла любая их дребедень.  — И это — нахуй, — я дернула за подвеску на шее Ингрид. Та уперлась рогом.  Подвеска оказалась крестом с распятием. Мне вдруг стало интересно, а осветил ли бы православный батюшка крест, если он на сережке, как у Файтера. Тот серьгу превентивно снял еще до вылазки — опытный. Только здесь был вопрос принципа, а не удобства. Это было другое.  Заебавшись расшаркиваться в сантиментах, запихнула этот несчатсный крест подальше, обмотав своим шарфом ее шею поверх формы. Мне не хотелось ничего так сильно, как просто лечь, воткнуть наушники и слушать на повторе тот самый джаз, но, черт возьми, все настолько укатилось в пизду, что я уже не понимала, это бредовый медикаментозный сон с лихорадкой или сюрреалистичность теперь шла за ходовую монету реальности. — Ты хоть понимаешь злоебучесть ситуации, — Джей не спрашивал. Мы остановились отдохнуть буквально на минуту, скрывая всех под кастом невидимости. — Вся страна есть буквально набор островов, с какой угодно стороны можно было подплыть. Но мы сами перекрыли себе все пути из-за блядского Союза, сосредоточив возможность пересечения границы в одном месте.  Пожалуй впервые за последнее время я встала на защиту всех нас. — Вирус нам поднасрал. С Саске у нас не было таких проблем, — тогда мы были свободными и парили над морем. Сейчас было слишком много неизвестных — шмальнет ли в нас чем-либо съехавших с катушек Райкаге, пизданет ли подразделение Итана по несанкционированной группировке (кто его знает уже) или, как вариант, у кого-нибудь отвалится жопа. Не было времени выяснять.  Джей, выдержав паузу и скукурузив такое лицо, будто ему физически больно это признавать, выдал емкое «ты права». А потом скривившись еще сильнее, добил контрольным «Кайдена надо было тоже звать».  Я угукнула, не думая. Джей так сильно задрал от удивления брови, что они спокойно могли преодолеть магнитное поле Земли и улететь на орбиту Марса. — Если все по примеру Австралии закроют границы, то нам пизда. Пересекать мы не сможем вообще ничего без слежки и кучи бумаг с разрешением. Джей пропел «бля» во всех тональностях: фактически, разрешить что угодно нам мог Итан. Хотел ли он теперь — другой вопрос.  И когда над нашими головами пролетел дрон, встал другой вопрос — какого хуя и откуда он взялся. Логичным было прятаться абсолютно от всего, что мы и сделали. Резко дали пару километров вглубь материка — в непроглядном темени леса было жутко.  По нехилой петле вновь выползли к береговой линии, оттуда вплавь до островов-холмов. Берег Японии казался заснеженным — неудивительно, страна Железа жила будто вообще своей собственной жизнью.  На просматриваемой территории находиться было нельзя, счет шел на секунды, пока мы не примкнули вплотную к каменистой береговой линии. Рассредоточились через каждый километр — вероятность найти своего на обратном пути кратно росла по сравнению с тем, если бы мы сунулись сюда только вдвоем с Джеем. Мы с ним даже не обсуждали, стоит ли соваться сюда вообще — сейчас все, что давало не нулевую вероятность мизерного шанса на успех автоматически принималось за рабочую гипотезу. Как минимум было бы славно обеспечить присутствие на заседании суда ключевую фигуру — Саске мог бы, конечно, зарубить всех на границе и в соло примчаться к нам, но ни мне, ни Джею, ни Шикамару такой расклад не нравился. Если мягко выражаться.  Все пошло совсем не по плану, когда мы услышали выстрелы. Пожалуй единственная страна, наличие огнестрельного оружия в которой запрещалось на государственном уровне, теперь была им оснащена.  Что еще хуже — вероятно, виновной в этом была тоже я.  Но страдать и самобичеваться времени не было.  Дальше нельзя было брать с собой никого — только мы с Джеем. Даже Шикамару приказали оставаться на берегу. Рисковать только собранной командой было опрометчивым, но, как оказалось на практике, брать кого-либо с собой сюда было офигеть какой сомнительной идеей. С другой же стороны — а с чего тогда начинать.  Если не с самого начала. Хвост мы заметили за собой ни сразу — так ловко прятаться от нас могли немногие.  Я даже не говорила — скорее шипела — имя Ингрид на все лады. Ослушаться приказ в наше с Джеем время приравнивалось к автоматическому лишения звания. Только вот нарушали мы всё, всегда и постоянно, поэтому не нам судить. Здесь же мы руководствовались превентивным страхом утраты и ответственностью за жизнь другого человека — к ученикам мы оба относились с крайней степенью оберегания, и ничего не могли с этим сделать.  Граница теперь прослеживалась чересчур гротескно в виде высоченной стены, и там было безумно шумно. Покинув страну я не только не смогла поддержать в ней порядок, но и абсолютно никакой пользы от меня не наблюдалось за ее пределами. Я объебалась в очередной раз, и ничего не могла с этим сделать.  У меня даже не хватало сил материализовать кого-то из своих парней — все силы все еще уходили на сдерживание тремора. Заторможенность мешала даже моргать, и одному богу было известно, как Джей не замечал моего абсолютно недееспособного состояния. Либо я настолько научилась притворяться за всю свою жизнь, что даже лучший друг не видел отличий.  Только лишь настолько хуево мне было пару раз отродясь.  И хорошо, что большую часть из этого он не видел. Прогонять Ингрид было поздно — мы зашли настолько глубоко, что любое лишнее телодвижение привлекло ненужное внимание. Тут было холодно, мерзко, все еще лежал снег, уродливо смешавшись с грязью. В ней же были и мы, но нам не привыкать.  Когда почва под ногами начала гудеть, мы с Джеем одновременно остановились. Мы скорее ощущали этот гул, чем слышали, он был похож на раздражающую вибрацию, резонирующую с сердцебиением. Обида гулко отзывалась там же, где солнечное сплетение — мы могли бы развернуться с ним в полную силу, но оба действовали слишком «по-людски», чтобы оставаться незамеченными. Это ощущалось деградацией. Плечо болело с такой силой будто пыталось вывихнуть само себя.  И это все еще была та же рука, которая напрямую связывала нас с Итаном. Как оказалось, на пятьдесят процентов просто иллюзорно.  Небо резко окрасилось в оранжевый, гром стоял такой силы, будто Землю раскололи пополам. К этой вакханалии звуков присоединились отдаленные звуки бега — снова хвост, но точно уже не из наших. Лицо Ингрид вдруг начало сиять от счастья — она впервые улыбалась настолько широко, будто наконец-то находилась в правильном месте и с правильными людьми. Мне казалось, она горы могла свернуть, причем не в переносном смысле. Она впервые не искала в моем лице одобрения — она готова была просто сделать то, что хочется. Я не могла запретить. И не стала.  — Идите дальше. Я прикрою, — Ингрид развернулась к нам спиной.  Джей практически воспламенился. Я могла тоже, но видя отчаянную решимость, огонь и блеск в глазах младшей, не нашла в себе сил умерщвить всё это в другом человеке.  Схватив Джея за руку, рванула вперед на полной скорости. Нам нужно было обогнуть десяток километров и желательно через глухие леса примкнуть к границе. Страну Железа я знала лучше, чем Облака, и все еще должна была быть там, когда меня звал Райкаге.  — Какой у нас план? — километра через три, когда звуки за нашими спинами начали стихать, Джей подал голос. — В лучшем случае — поговорить с Райкаге.  — А в худшем? — Просто спиздить Саске и свалить.  — А остальные? — он дернул меня за руку, заставляя остановиться. Плечо будто огнем опалило от боли. — Мы не можем их бросить на передовой. Мы не можем их оставить одних справляться с ебучими бесами в башке Райкаге. — Я знаю, блять, я блять знаю!! — мой крик мог нас рассекретить. Но они уже итак знали, что мы здесь. Куда уж хуже.  — Тогда хули даже не думаешь?!  — Я не думаю?! Не самый удачный момент это обсуждать сейчас, не находишь?! — А когда, если не сейчас?! — раскатистый бас Джея перебивал даже пугающий гром. — Тебе как будто совсем башку отбило! — Может, ее отбило из-за того, что это дорогой мне человек?! Не кто-то, а Саске?! — А если это был я, ты бы поступила также?! — он продолжал сжимать мою руку с такой силой, что мог её запросто расплющить. — Хули ты начал, Толипхар?! — я готова была визжать. И пусть истеричка, пусть нестабильная, и далее там по списку, в который меня любили паковать, главное, что я знала — это не так. Черт возьми, это было не так. На бесконечно длительной дистанции я была самой стабильной, выносливой, несгибаемой и прущей до конца, как таран. Только все это как будто начинало меня покидать, истончая. Джей, фыркая, промолчал. Вздохнув и собрав волю в кулак, продолжила спокойнее.  — Чтобы ты знал — да. Я бы сделала все то же самое, не задумываясь, если бы это был ты.  — А если Итан? — А нахуй он тут и причем он вообще?  — Ну… — Джей, потупив взгляд, весь ссутулился. Он иногда мог сдуться прямо на глазах от неуверенности — не то, чтобы в себе, а в том, что он ценен и любим. Это был и мой косяк в том числе.  — Чтобы ты знал, я бы сделала для тебя все, что и сейчас для Саске, — я должна была быть более зрелой и ассертивной, но… — И я бы вернулась за собой в Японию, если бы была на твоем месте, — нихуя никому я не была должна.  Джей на секунду выпал из реальности, что дало мне возможность сдвинуть нас с места и мчаться дальше. Он отставал на полшага, впереди отчего-то начала подниматься земля нам навстречу, будто возводилась стена, гул снова стоял невозможный, перед нашими глазами росли холмы, забираться на которые было очень сложно, и не было понимания, откуда это, и кто нас пытается остановить.  А может и помочь — хуй знает. Расцепившись с ним, оголила на ходу больное плечо, выпуская стаю ворон в их естественную среду обитания — одна из них, моя самая любимая и чутка теплая на голову — сразу сиганула вбок, туда, где граница.  Джей пытался доораться до меня из-за спины.  Обернулась на него, пытаясь хотя бы прочесть по губам — шум все еще стоял ужасающий — мои глаза горели огнем, будто ярость от бессилия и накопленной усталости от сердца жидкой лавой затекли в глазные яблоки. Или то горел шаринган, я уже нихуя не могла понять.  — Что?! — в конечном итоге решила постараться докричаться до него. — Я ДОЛЖЕН БЫЛ НЕ СЛУШАТЬ ЕГО! — я охуела с его громкости, но вот прямо сейчас было как-то не до этого. — Давай не сейчас!!  Джея уже было не остановить. — Я ДОЛЖЕН БЫЛ ВЕРНУТЬСЯ ЗА ТОБОЙ В ЯПОНИЮ!! Земля под ногами дала резкий спад, и мы под наклоном практически скатились в самый низ, не останавливаясь передвигаться ни на секунду.  — Умоляю, не сейчас! — скатившись и первой поднявшись на ноги, выпрямилась, отряхивая куртку.  Джей, присоединившись ко мне, в кое-то веки перечить не стал: перед нами стоял Райкаге собственной персоной.  — Драсьте, — коротко ему кивнув, вышел вперед, закрывая меня плечом.  — Мы хотим с Вами поговорить, — я начала более дипломатично и издалека.  Райкаге не шевелился и не моргал. Выглядел он очень даже здоровым и упитанным по текущим меркам. Это меня и насторожило.  В ушах билась гулкая тишина и противный стрекот, будто догорающий фитиль.  Скорость реакции снова дала сбоя, и Джей догадался первым — то была ебанная ловушка.  От взрыва меня спасло то, что он откинул меня примерно на километр отсюда в непроходимый лес. Все случилось так быстро, что ощущалось только тепло на щеках, кончики ресниц будто были подпалены, а глаза продолжали надсадно болеть. Спиной от силы удара я проломила насквозь небольшую чащу, падая в кучу снега, веток и грязи. Пара стволом зажимали мне ноги, и это было настолько уютным, будто лежишь в кровати под теплым тяжелым одеялом.  Хмыкнув от бредовости аллегории, выползла из-под них, пытаясь встать на ноги. Передохнув, просто задрала голову к небу — оно перестало быть оранжевым, уходя по спектру больше в интенсивный синий.  А вот когда лес будто начал оживать, вырастая глухой непроходимой стеной лабиринта, я уже перестала удивляться чему-либо. Обреченно выдавив «да блять», двинулась в сторону выхода.  Только его, блять, не было.  — Ну и пизда, — на большее не хватило ни сил, ни эмоций. Хотите гуляющий ходуном ландшафт — пожалуйста. Иллюзорный лабиринт в лесу — да ради бога.  Просто интересно было, что будет в конце.  До конца еще было, видимо, далеко, а вот откуда-то из глубины донесся звук ломающийся веток. Мне было уже лень что-то предпринимать, поэтому я просто выставила вперед рабочую руку, мол, ну давай, нападай.  Но из чащи появилась Ингрид.  — Вот Вы где! — она так радостно и уверенно двинулась ко мне, будто мы тут не в середине очередного большого дерьма. — Пойдемте.  Задав рукой направление, двинулась чуть впереди меня, а затем специально сбавила шаг, чтобы мы шли вровень.  — Что произошло? — Да все ок, — она коротко пожала плечами. — С хвостом я быстро разобралась, потом услышала шум впереди, практически вас нагнала, а далее взрыв и вот мы тут.  — Ты видела Джея? — Видела, он там с кем-то сражался. Вас я не нашла, поэтому пошла искать. Нашла, — Ингрид широко улыбнулась. — Спасибо, что ты нашла меня.  Ингрид, поджав губу, промолчала. Пройдя с минуту в тишине, скромно добавила: «это Вам спасибо». Мне наконец-то хватило энергии хотя бы хмыкнуть.  Впереди маячил выход — только тот снова оказался фальшивкой. Ингрид, закатав рукава, минуты две что-то высчитывала сама с собой, а потом предложила пойти в другую сторону. Параллельно она рассказывала мне свои догадки о логике этой техники, в ловушке которой мы оказались, нетривиально рассуждала вслух. Я не перебивала — интересно было узнать, как работает ее мозг. Работал он поразительно: я была уверена, что любому навыку можно научить человека через постоянные тренировки, но бывает у него есть искра, а бывает ее нет. И когда она есть — это не подлежит копированию или научению. Даже объяснить, что такое «искра» — сложно. Может, божий умысел, хер его знает.  Заслушавшись, не сразу среагировала, как она достала тупо большую кисть. — Это что? — Это кисть. — Я вижу. Это твое оружие? Ингрид, возмущенно подняв брови, перекинула эту бандуру через плечо. С конца ее начала капать черная краска, похожая на акрил. — Нет, это кисть, а не оружие.  Я не стала спорить — молодежь нынче пошла с приколами, будто пузырьками в голове, и впечатлительная.  — И что она может? — решила зайти с другой стороны.  И тут Ингрид с удовольствием показала. Она могла залить целый каток этой краски, по которой мы удобно могли скользить, разгоняясь до безумных скоростей без необходимости бежать. Ингрид горделиво озвучила, что чернила достигают заданной цели за 0,7 секунд, неважно, насколько цель далеко. Еще она могла покрыть полностью этими чернилами себя, создать из них свою копию и связывать себя с ней или другим объектом, синхронизируя движения. Это был какой-то фреш микс техник, что я видела и пользовалась сама, но именно такого применения не видела ни разу.  И это было круто. Однако третий и четвертый выход тоже оказались ловушками, а к шестнадцатому мы обе начали заметно уставать.  Присутствие Ингрид рядом все-таки вдохновляло: она заметно изменилась с нашей первой встречи, стала ярче и увереннее транслировать свои мысли и проявляться в действиях. Ей правда нравилось то, чем она занимается, она вкладывалась в это душой и сердцем, а не выполняла алгоритм ради алгоритма и работу ради работы не делала. Грело душу, что отчасти в этом помогла ей я — у девчонки впереди маячило великое будущее, и среди этого сраного непроходимого леса внутри меня теплилась надежда, каким крутым профессионалом она станет. Развивать таланты — особое удовольствие.  Ингрид что-то тихо напевала, я даже не стала ее одергивать — вся она была будто лучом в царстве беспросветного пиздеца, а в ее развитии я видела хотя бы крохотную победу. Глубоко вздохнув, подпела паре знакомых нот. Ингрид тихо рассмеялась, забавно щуря глаза.  — Смотрите! — она указала рукой на просвет. Из него струились оранжевые лучи, и это уже было похоже на настоящий выход.  — Дай руку, — я закатала рукав, протягивая ей правую ладонь. Совсем с нуля развеять я бы ничего не смогла, но хотя бы с небольшой пробоиной могла справиться точно, экстраполируя разрыв на пару-тройку метров.  Рука Ингрид была сухой, безумно горячей и шершавой, в мозолях от ее огромной кисти-не-оружия. Осязаемость жизни в ее ладони помогло буквально выплюнуть клочки энергии из себя, разрывая иллюзию леса окончательно. Теперь впереди нас ждала дыра размером с ворота, торжественно приглашая покинуть это бессмысленное место.  Расцепив руки, оглянулись друг на друга, позволив себе обменяться краткими улыбками. Огромный ресурс все еще уходил на преодоление постоянной заторможенности, а тремору без сосудосужающих я позволяла поглотить себя только до щиколоток.   — Поздравляю, — Ингрид, отвесив реверанс, указала рукой мне путь на выход, приглашая пройти первой. — Ну что вы, — хмыкнув, двинулась на шаг вперед, приглашая уже ее пройти за мной.  — Я рада, что у нас получилось. Мне не хватало чего-то успешного в этом году, — я угукнула ей в ответ. Ингрид была чертовски права. Оранжевое зарево освещало нас даже как-то радостно. Обернувшись, еще раз кивнула головой на выход. Я наконец-то чувствовала хотя бы мимолетный покой, небольшой подъем, и было уже не так хуево возвращаться к отгороженной Японии. Я будто знала, что мы разберемся со всем. — Спасибо Вам еще раз, — Ингрид шагнула навстречу, копируя мою позу. Теперь мы стояли лицом друг к другу, всунув руки в карманы. — Это лучшее, что случалось со мной.  — Это только начало, — и как хорошо, что мы с ней только начали. Уголки губ поползли вверх от сдерживаемой улыбки. Ингрид широко улыбнулась мне в ответ. — Я так ра- Её обезглавленное тело рухнуло к моим ногам.  Мое лицо было забрыгнано кровью, а куртка была вся заляпана ошметками ее головы.  В ушах стояла настолько гробовая тишина, что я думала, я оглохла. Ноги будто приварились к земле, а опустить голову вниз я физически не могла — на ступни давила тяжесть ее бездыханного тела.  С разлетевшейся на мелкие куски головой от выстрела.  Сначала был шок — мне казалось, он длился вечность. Потом ступор. Потом контроль тела дал окончательный сбой, и оно, убитое нейролептиками, просто начало ходить ходуном. Потом пришла ненависть — на каждую таблетку антипсихотика, что снизила скорость моей реакции до того, что я не среагировала на выстрел.  Больше того — я не знала, что это за оружие. Что еще важнее — я не могла определить место выстрела. Что страшнее — я не знала, кто это мог быть. Свои, чужие, наши или их. А впрочем было уже неважно. Кровью было залито все вокруг, и она продолжала течь из того места, где голова соединялась с шеей, пока Ингрид была жива. Заматывая ее тело в запасную мантию, я смотрела в это место, не моргая. Чтобы запомнить навечно, как выглядит мой очередной колоссальный проеб. Я чувствовала, как кровь продолжает течь по моей спине, пока я выходила наружу, придерживая ее тело на своем здоровом плече.  Слышала звуки будто сквозь толщу воды и была готова встретить Райкаге вот прямо здесь и сейчас. Мне уже было похуй. Но вышла я с другой стороны — к береговой линии. Навстречу мне неслись Шикамару и Файтер.  — Что?.. — Шикамару, увидев мое лицо, резко осекся. Он не успевал обрабатывать информацию также, как я.   Файтер сориентировался быстрее: он хотел придержать тело Ингрид, чтобы снять его с меня, но чуть ли не с неба рядом с нами рухнул Джей, кубарем катясь прямиком в море.  Шикамару разрывался на две стороны, но Джей так заковыристо матерился, что решил дернуться к нему, помогая выбраться из воды.  Оба мокрые они вернулись к нам — я все еще стояла столбом, прижимая к себе тело Ингрид.  Все еще безголовое. Я будто не могла его отпустить. Джей, придерживая низ живота, хромал, опираясь на Шикамару.  — Я видел Райкаге, — выплюнув воду, смог заговорить, еле переводя дыхание. — А еще Наруто. Райкаге не идет на контакт вообще никак, — Джей рухнул на колени, Шикамару присел рядом, помогая ему балансировать. — Наруто говорит, что теперь люди Райкаге… Что у тебя? — он резко осекся, рассматривая мой внешний вид. Потом запнулся, запутался в мыслях и попытался продолжить. — А бля, не так. С самого начала: у Райкаге около пары сотен союзников теперь, и мне кажется, там замешана оппозиция, которая на том собрании пыталась подставить Саске. Так вот этих людей он оснастил огнестрельным оружием, проблема в том, что эти страны со времен Первого вообще с ним не были знакомы.  — Что Наруто? — Шикамару был сосредоточен и собран настолько, что это пугало.  — Мы что-то типа поболтали через энергетические потоки, — Джей положил ладонь себе на грудь, где были перекрыты тату его полосы от рождения, — он сейчас в уязвимом положении, и просил нас не усугублять ситуацию. То есть никакого открытого нападения, пока они не постараются на немного снизить градус конфликта.  Недалеко от нас будто лопнул огромный пузырь, размером с Луну.  Джей вскочил на ноги пулей, Шикамару вытащил обе руки из карманов.  Файтер все еще держал меня за локоть. Стая черных ворон зловеще закружила левее от нас, противно каркая. Треск веток перемежался с шагами по грязи и глубоким сугробам.  — Блять, — Джей рванул с места первым, когда на берегу появились следы. — Блять!  Пройдя еще шага два, он с такой дурью и все своей силищей кинулся в объятья, что Саске чуть не снесло обратно в лес.  — Блять, — Шикамару вторил, облегченно вдохнув, пока Джей обнимал Саске так, будто хотел его раздавить. Я все еще не могла сделать нормальный вдох, просто смотря на них.  Саске, выпутавшись из его объятий, высоко поднял мою ворону, сжимая в ладони.  — Я тебя предупреждал, Нигай, — и ткнул пальцем в обосранную накидку. — Твоя ебучая ворона опять на меня насрала, — он не злился ни разу. Он даже хмыкнул. — Однако, на твоей ебучей вороне я к вам и пролез.  Джей чуть ли не любовно забрал мою ворону, сажая себе на плечо, свободной рукой помогая Саске доковылять пару метров до нас.  Мы с Файтером присели на промерзший песок, аккуратно укладывая рядом тело Ингрид. Я все еще не могла выдавить ни слова. Саске, отдышавшись, вытащил из протянутой Джеем пачки сигарету, прикуриваясь.  Джей, наконец, посмотрел внимательно на меня и черный моток рядом со мной. Только открыл рот, чтобы спросить, но Саске опередил его.  — Пока из самого стабильно эффективного, что придумали от огнестрела — барьер из постоянной воздушной стены. Чисто физика. Но для этого нужна еще и соответствующая сила, Темари не всегда может ее поддерживать. — Темари? — голова Шикамару дернулась так резко, что был слышен хруст позвонков.  — Конечно, — Саске медленно и недоверчиво кивнул, затягиваясь, — а кто еще? Только у нее есть соответствующие сила и практика для такой техники. — Она жива? — дыхание Шикамару прерывалось.  Саске сощурился.  — Ну да, — он кивнул еще раз, будто пытался понять контекст ситуации, — по крайней мере пару часов назад была точно. Она помогла мне пробиться ближе к границе.  — Она жива? — Шикамару повторял это, будто его зажевало пластинкой.  Саске лишь коротко взглянул на меня, не давая себе времени задержаться на виде моего заляпанного кровью лица. Протянув руку, сжал плечо Шикамару, легко тряхнув его.  — Чувак, — озвучил очень твердо и уверенно, вкладывая в это всю поддержку, что вмещал его не совсем социально адаптированный мозг, — она жива. Темари жива, слышишь? — он тряхнул его еще раз, и только удостоверившись, что Шикамару понял его, услышал, установил с ним зрительный контакт и осознанно кивнул, кивнул в ответ.  Мы молчали минуты три. Парни курили, Файтер стоял чуть позади, будто настороже. Я сидела на холодном песке, сжимая такую же холодную руку Ингрид, торчащую из мантии. Я чувствовала, как они поочередно смотрят на меня, стараясь делать это незаметно.  — В общем… — Саске нехотя выдавил из себя. — Райкаге планирует эскалацию конфликта. Из ближайшего его интересует Южные Острова.  — За урегулирования вопроса которых мы всю жизнь бились? — Джей безэмоционально фыркнул. — Ну как мы, — он пытался незаметно кивнуть в мою сторону, но я заметила.  Шикамару, медленно доковыляв ко мне, присел рядом.  — Разреши полную эвакуацию Кираи, оставив там только военных. — Да, — я ответила еще до того, как он закончил.  Поднявшись на ноги, оглянулась на ребят. Саске отвел взгляд к морю. Смеркалось.

***

Мы похоронили Ингрид рядом с Атхитом — на километры вокруг стояла гробовая тишина; само кладбище, как и корпусы Кираи, пустовало — как будто здесь остались только мы.  Это было похоже на правду. Дыра в подкладке куртки была уже не дырой — скорее это дыра составляла подкладку, чем наоборот. В ней я сжимала пачку сигарет, все никак не подкуриваясь, и письмо от Сакуры, которое ждало меня как минимум сутки. Вскрыть его я решила уже после похорон.  Рядом снова стоял Джей, по правую руку от него — Саске, нахлобучивший капюшон. Челку он убирал наверх, открывая лоб, маска доходила ему до очерченных фиолетовым синяков под глазами. Людвиг и Буён стояли рядом со мной и Шикамару по левую руку. Молодняк стоял позади — Леон, Бон Хва, Дена и Канта молчали. Файтер не сводил взгляда с закрытого гроба.  Я вполне была готова к тому, что молодняк покинет нас в ближайшее время. Я была готова настаивать и на их эвакуации в том числе.  От Ингрид нам остался нательный крестик — Файтер сказал, что с ним закапывать ее будет как будто неправильно.  Уже стоя у свежей могильной насыпи, он снял свою серьгу, проталкивая ее в землю, будто хотел оставить на память о себе. Я молча рассматривала его профиль, а он протянул мне ее крест, предлагая забрать.  — На бога надейся, но сам не плошай.  Согласно кивнув ему, забрала крест из его руки, сжимая в кармане рядом с пачкой синего кэмела и письма от Сакуры. Во время прощальной речи, достала его обратно, натягивая себе на шею.  Действительно не надейся и действительно не плошай. Шли обратно в тумане, ковыляя по берегу из титаномагнетитового песка. К нему обычно всё липло и магнитилось, и мы часто страдали дурью на каникулах здесь с Итаном и Джеем.  Тот шел далеко впереди, обсуждая что-то с Саске и Шикамару. Людвиг и Буён шли левее, тоже обсуждая своё. Молодежь шла позади, тихо перешептываясь о насущном.  Я продолжала сжимать пачку сигарет и очень хотела поговорить с кем-то.  Опустевшие корпусы смотрелись сюрреалистично. Сиггерд, вверив главный учебный корпус и свой кабинет в руки оставшегося педагогического состава и военных отрядов, сам сопровождал студентов в эвакуации. Мы успели пересечься с ним на пару минут, пожелав друг другу быть на связи — сейчас это было эквивалентом «быть в полном порядке».  Письмо от Сакуры содержало теплый привет, информацию, что они с младшим братом Сиггерда ждут прибытия последнего, помогая в эвакуации, и контрольное: …разработка устройства для Гая-сенсея заморожена. Скорее даже… Она не дала результата. Мне очень жаль, но она ничем не сможет ему помочь.  Читай как: он никогда не встанет с долбанного кресла.   Я досжигала письмо от Сакуры, пока Джей проводил Саске экскурсию по корпусам. Так они нашли меня в библиотеке.  Мне всегда она нравилась: тут было тихо, спокойно, много книг, и, отчасти, именно здесь я занималась самовоспитанием. И еще разными другими штуками, о которых, может быть, не очень-то хотелось вспоминать. Шикамару взялся тренировать молодежь на полигоне, а Людвиг и Буён вызвались присмотреть за Наттом.  Саске вертел головой во все стороны, пытаясь ухватить взглядом бесконечные книжные стеллажи. Я даже слышала, как он пробормотал изумленное «вау». — Одна тут отдыхаете? — Джей плюхнулся на стул напротив, закидывая как обычно ноги на стол.  Его тупой подкат, на удивление, немного отвлек от череды кровавых картинок в голове. На лице наконец-то перестала фантомно гореть кровь Ингрид.  Перелистнув страницу, кивнула ему в ответ.  Саске, набродившись между полок, присел к нам за стол, водружая на него стопку книг.  Это выглядело комичным: нам всем оставалось только ждать — неизвестно что и неизвестно кого. Чтение книг, прогулки с собаками и обычные тренировки выглядели имитацией деятельности, лишь бы не ебануться окончательно. До суда Саске еще было время, но мы понимали, что если через пару дней ситуация не изменится, нам придется что-то изобретать самостоятельно. Что именно изобретать — никто пока в душе не чаял.  Вот мы втроем и читали ебанные книжки, пытаясь делать вид, что понимаем что-то из прочитанного. Сохранять безэмоциональность в выражении лица все еще помогали защитные маски — и они тоже были сюром. Никакую социальную дистанцию мы с ними не соблюдали, восседая за одним столом, как на единственном обитаемом островке в тысячах квадратных метрах библиотечного корпуса.  Зато маски носили исправно, конечно же.  Джей приволок нам кофе из автомата — противнющий три в одном, но мы хлебали и не выделывались.  — А ты правда спала с бывшим директором? — Саске явно не был мастаком в «разбавить неловкое молчание». Кофе пошел носом, Джей поперхнулся тоже, но скорее от неожиданного резкого звука голоса Саске в гробовой тишине. Тут даже было слышно его эхо.  Я смогла в ответ только промычать что-то типа «ээээ». Джей утер маской морду лица, облитую кофе, после чего кинул ее на пол, забив окончательно на бредовость ее наличия тут.  — Да я не… — Саске, вторив его примеру, тоже стянул маску, только аккуратно уложил рядом с книгами на столе. — Может, мое лицо в ней плохо видно, но я без негатива спросил.  Я продолжала тупо моргать, смотря ему в глаза.  А потом впервые после всего пережитого хмыкнула. Пусть по-своему и неуклюже, но Саске пытался разрядить обстановку.  Как мог.  — Правда, — я кивнула. И тоже решила стянуть с себя бессмысленную маску, укладывая аккуратно на стол, как Саске. — А что? — Да ничего, — Саске пожал плечами, перелистывая страницу. — Видел его мельком. Он красивый.  Джей начал увлеченно вслушиваться в наш диалог, перелистывая свою книгу, чтобы просто занять руки.  Мы молчали примерно с минуту. А потом я решила добавить деталей — коль разбавлять обстановку, то как следует. — И мы даже в этой библиотеке прям. Саске приподнял брови, разглядывая меня. — В рабочее время?  Джей хрюкнул. Я фыркнула.  — Тебя реально только это волнует? Саске фыркнул тоже, возвращаясь к чтению. Потом, спустя еще минуты полторы, пнул Джея ногой, переключаясь на него. — А ты? — Что я? — Джей нахмурился. — Я не трахался с директором.  В фырканьи Саске можно было разобрать отчетливое «долбаеб». Далее уже Джей решил разбавить обстановку.  — Только с вашим самым большим боссом на текущий момент. Я вздохнула. Саске смерил его осуждающим взглядом. — Спасибо, мы в курсе. Кстати, Сиггерд оставлял кого-то здесь временно исполняющим обязанности, пока его нет? — Не, — Джей отрицательно покачал головой, перелистывая сразу страниц десять. — Только давай не веди к тому, чтобы подключить к этому нашего бывшего директора.  — Я не веду. Я просто спросил. Не Итана же подключать здесь.  — Ни в коем случае, — Джей отрезал.  Мы замолчали минут на пять. Однако Саске все никак не мог угомониться. — А кто-то вообще может с ним поговорить сейчас? Так, чтобы максимально эффективно? Кто-то может оказать на него подобное влияние? Мне как-то не нравилось, куда идет наш диалог. Я отчаянно пыталась делать вид, что увлеченно читаю. Кофе три в одном одиноко остывал на столе. — Да, — Джей нехотя ответил. — И кто же? — Саске саркастично фыркнул.  — Кто-то, кто видел его без исподнего.  Я буквально всем телом вжалась в неудобный стул.  — И кто же это мог быть? — ох, Саске-Саске. Он просто не знал, к чему все идет. Я молча молила его остановиться и не разгонять тему.  — Да есть тут один персонаж, — Джей театрально обслюнявил палец, чтобы перевернуть еще страниц пять сразу. — С книгой, — пизда. — Не знаешь, кто бы это мог быть, Нигай? Когда я подняла голову, Джей смотрел строго на меня, а Саске, нахмурившись, на Джея. Потом Саске начал смотреть на нас с ним по очереди, а я смогла выжать из себя многозначительно «ну-у-у-у-у». Саске, вытаращив глаза, оглянулся на меня. — Блять, да ладно? — он спросил так громко, что эхо вторило ему пятикратно.  Я смогла только открыть и закрыть рот, как рыба на суше. Собрав остатки воли в кулак, выдала очень уверенно: — Мы не спали.  Джей закатил глаза.  — Ну так хотели же? — Ты ебанутый?  — Да ну кто бы говорил. Ты знаешь прекрасно, какое влияние на него оказываешь.  — И что с того? Как конкретно сейчас нам это поможет, Толипхар? Какого черта мы вообще это обсуждаем? Как сейчас нам поможет знание, кто именно с кем спал?! — А ты не увиливай от ответа! — Заткнитесь нахуй! — Саске хлопнул по столешнице.  Мы с Джеем, поджав хвосты, замолчали, утыкаясь обратно в книжки.  Саске, переведя дыхание, очень-очень тихо спросил: — Так вы спали в итоге или нет? Джей расхохотался и отложил книгу, наклоняясь к Саске поближе для следующего вопроса. — Малой, с каких пор тебя подобное ебет? — я предпочла молча читать дальше.  А еще была готова к фееричной реакции Саске на прозвище «малой». Но ее не последовало. — Может мы с Нигай тоже, эм, дауншифтились по молодости, и что нам теперь, обосраться? Или ты так решил узнать, из праздного интереса? Или пытаешься что-то узнать для себя, опираясь на опыт других людей? Если второе, то забей член. Твой опыт — только твой, он индивидуален и не обязан быть похожим на чей-то еще, иначе это не опыт, а его жалкая копия, суррогат. Каков толк с суррогата? Когда пытаешься не объебаться лишний раз, все равно где-нибудь в лужу сядешь. Везде соломку не подстелишь. Понимаю, что сейчас, может быть, из-за суда этого немного чердак течет. Может, ты даже так пытаешься отвлечься — навязчивые мысли и все такое, тяжело с ними. Но просто знай, что присутствующие делали и сделает что угодно, чтобы всё обошлось малой кровью. Выдыхай. И, шлепнув его по плечу, вернулся к книги, закидывая ноги обратно на стол. Я в подтверждении его пламенной речи молча кивнула.  Саске, поджав губу, тоже продолжил читать. Отвлекало лишь то, что он попеременно подглядывал то на меня, то на Джея.  — Что? — не выдержав, подняла на него взгляд.  Саске смотрел долго, перед тем как ответить. — Вы как будто поменялись личностями.  Меня эти слова почему-то буквально разрезали пополам по уровню солнечного сплетения. Джей решил проигнорировать.  — Я еще не знаю, как к этому относиться, — Саске продолжил. — Но мне не очень нравится. И уткнулся в свою книгу обратно.  Я больше не могла разобрать ни единой буквы.

***

Я отжала себе бывший кабинет Атхита и Нгаи. Все мы рассредоточились по главному учебному корпусу — никто даже не думал соваться в жилые общежития. Так мы казались ближе друг к другу, и на таком огромном расстоянии и пустой площади будто было больше жизни.  Бывший преподавательский кабинет немного напоминал мой в Конохе — может быть, я организовывала его там, опираясь на этот, почем знать.  Людвиг и Буён привели ко мне Натта. Тот особо с ними на контакт не шел, но и не был настроен враждебно. Скорее, ему как будто было все равно.  Шикамару заходил пару раз, молча курил у подоконника и предлагал мне сигареты. Я к нему не присоединялась, но была готова разделять с ним тишину. Шикамару только один раз пытался завести диалог. — Как думаешь, они просто ошиблись в том письме? Я правда была рада, что Темари жива. Просто не могла в себе найти сил радоваться. Особенно с крестом погибшей Ингрид на шее.  Потом, предварительно постучав, зашел Саске. Медленно и молча дойдя до подоконника, присел на него.  Протянул мне пачку.  За окном стелился туман и накрапывал дождь. Стандартные, сырые, бесконечно серые и унылые острова.  Я качнула головой, отказываясь от его сигарет.  Саске засмолил в одиночестве.  — Так это, получается, — начал с середины на второй сигарете. — Меня или казнят, или в психушку?  Я не знала, что ему ответить. Я не могла подобрать нужный ответ.  — Ну и ладно, — он беззаботно пожал плечами, — всё лучше, чем числиться террористом всю жизнь. Сам виноват.  Мимолетом оглянулась на него — ему не было все равно, скорее храбрился. Но в полной мере осознавал содеянное и больше не надеялся на что-либо. Но и не смирился — он будто был готов принять любой исход. Подрос, окончательно окреп и был готов ко всему.  Мне под стать было гордиться им, но я не могла. Не было сил.  Вышли из кабинета с ним вместе — он отправился к остальным на тренировку. Я — в уборную.  Самым приятным событием за последнее время было наблюдать зрелище, как смываются запасы нейролептиков, по одной таблетке исчезая в унитазе.  Я смогла хотя бы на секунду выдохнуть.  В коридоре пересеклись с Шикамару. Тот озвучил мне решительно: — Неспокойно как-то.  Я поддержала его кивком.  — Мое эмпирическое ощущение может сойти за весомый предлог разрешить мне отправиться к пункту переправы, где мы были? Я поняла примерно половину из его слов. Но моя чуйка подсказала, что если Шикамару настолько суетится, что поймал меня у толчка и просит куда-то уйти, значит, ему нужно верить.  Кивком дала ему разрешение.  — Возьми с собой Саске, — добавила уже ему в спину.  Шикамару, обернувшись, в приподнятом настроении подмигнул.  Спускаясь на склад в попытках разыскать ребятам еды, я чувствовала себя самым бесполезным человеком в мире. Только Натт исправно вилял хвостом рядом и не отходил ни на шаг.  С Джеем они тоже не находили общий язык. Разок он гавкнул на него со всей дури, после чего Джей объявил тому молчаливую вендетту. Саске и Шикамару не было всего пару часов, а мы уже родили конфликт на пустом месте — Джей хотел погулять со мной, а я с Наттом, но Натт гулять с Джеем не хотел. Я же была не против пройтись с ними обоими. В итоге, накормив чем бог послал свой отряд, преподавателей и оставшихся военных, вышли на улицу для, как это назвал Джей, «ходьбы без цели». С голодухи он был особенно резок и принципиально шел мне по левую руку, отказавшись наотрез идти рядом с Наттом. Натт, чувствуя превосходство, довольно семенил по правую руку, держа в зубах палку.  — Ты ревнуешь меня к собаке?  — А ты не слишком высокого о себе мнения, Нигай? Я в ответ лишь фыркнула: ревновал, да еще как.  — Ты же знаешь, что из всех псин, ты для меня самая дорогая, — решила начать деликатно и издалека. — Из сутулых или вообще из всех? — Джей резко дернулся, наклоняя ко мне голову. Блять, я даже не осознавала, насколько это было забавным. Он был таким высоким, что всю жизнь сгибался, наклонялся и присаживался, чтобы нормально общаться со мной. — Из всех, — я утвердительно кивнула.    Мы вышли к набережной, отпуская Натта безумно бегать с высунутым языком.  — Прям как ты, — Джей махнул рукой в его сторону. А потом дал резко газу в разговоре, — мы будем обсуждать то, что ты не виновна в гибели Ингрид? — С каких пор мы не замалчиваем подобное? — А вот… — он надул грудь колесом. — Предлагаю вот прям со «щас». Если кого и винить, то меня.  — Схуяли загуляли? Джей остановился.  — Ты не в лучшей форме. Я мог это предвидеть, но проигнорировал.  Я остановилась следом.  — В смысле я не в лучшей форме? — Я… мы знаем, что у тебя бывают цикличные депрессивные эпизоды. Причем очень тяжелые. И с достаточно сильной отягощенной клинической картиной.  — Да, только лишь из-за этого я получила прозвище «нестабильной».  — Да блять, — Джей продолжил идти. Как всегда медленно, чтобы я успевала. — Я не это имел в виду. Хотя, знаешь, меня это не оправдывает. Я нес хуйню, я могу нести хуйню от обиды или пытаясь задеть, но это вообще не оправдание. Скорее, я… — он тяжело вздохнул, — иногда стараюсь уйти от ответственности. В команде я перекладывал ее на Итана, даже рад был, когда он стал капитаном. В отношениях… ну ты в курсе всей этой хуйни. Друг из меня хуевый, знаю, но а что теперь, усраться и не жить. Я пытаюсь ду май бест, но выглядит как посредственность.  Я слушала и не перебивала.  Джей же решил подрезюмировать: — Не смей выбирать себе в мужья не собачника.  Я была близка к тому, чтобы рассмеяться.  — То есть кошатники — сразу минус? — Сразу минус, — он разулыбался, поднимая с берега палку. — Может, я смогу завоевать любовь твоей собаки хотя бы этой палкой?  Он так отчаянно пытался ее завоевать, не зная, что давно уже ее приобрел. Возвращались мы уже глухой ночью. Натт словил залипушку, и назад я несла его на руках, пока Джей не вызвался сам нести. На мой вопрос «почему?», ведь они вроде не шибко поладили, он молча кивнул на мое правое больное плечо.  Оставив его в тепле и чистоте у зоологической кафедры, вышли в общий двор. До возвращения Саске и Шикамару уснуть было невозможным.  Пустынные виды Кираи навевали что-то из хорроров, черные окна зданий слепо следили за нами, мои глаза страдали от рези и сухости, а потом Джей меня остановил, преграждая путь рукой.  — Ты занимала кабинет Атхита и Нгаи, так? — Так.  — А кабинет Сиггерда кто-то трогал? — Нет.  — Тогда у нас проблемы.  Он ткнул пальцем в окна директорского кабинета: в них горел свет. «Тогда у нас проблемы» звучало самой стабильной фразой в последнее время.  Мы долетели до двери кабинета пулей, только не могли заставить себя ее открыть. Джей, расхрабрившись, дернул ее на себя. По комментарию «да ебаный ты по голове» я прекрасно поняла, кто там внутри. Отпихнув Джея, ввалилась внутрь, вместо приветствия спрашивая сразу: — Это ты выслал за нами дронов? Итан, втихую жрав лапшу быстрого приготовления, подвис.  — И тебе привет, — постарался промычать с набитым ртом.  Я ожидала несколько другую картину, чем ночного вора в капюшоне с раменом за обеими щеками.  — Ты проник сюда, чтобы пожрать втихую ночью? — Смогло ли меня удивить уже что-либо. — Тебе не идет это кресло. Я не успела даже моргнуть — Джей, схватив торшер у стены, кинулся на Итана с чем-то вроде «блять, уходи отсюда». Итан, придерживая лапшу, вскочил на ноги, пытаясь скрыться в небольшом кабинете от разъяренного Джея.  Я смотрела на это со стороны, не пытаясь вмешаться. На ум приходило «как часто вы ходите в цирк?» — я в нем жила. Пришлось отойти вбок и пригнуться: торшер полетел в мою сторону, проломил стену и оказался в коридоре. Вот когда они дошли до кофемашины, спешно постаралась прикрыть ее собой, уж больно хороший кофе она делала. В итоге они сместились ближе к дивану, а самое удивительное — лапша все еще не пострадала. И ни один из них — они ни разу даже не приблизились друг к другу, просто наматывая круги по кабинету.  На шум сбежалась и часть его людей, и преданные Людвиг с Буёном.  Только когда начало светать, мы хотя бы попытались спокойно поговорить. Джей, Людвиг и Буён демонстративно держались меня, изподлобья разглядывая Итана и его людей.  — Не смей посягать еще и на должность ИО директора, — я начала спокойно. — Тебе уже хватит.  — Есть объективные причины, кроме как личной неприязни? Джей фыркнул, закатив глаза. Я мягко сжала его предплечье, успокаивая. — Как минимум, есть более подходящий кандидат. У него больше педагогического опыта, он свободнее тебя по времени и особенно хорош в ситуациях острого кризиса, так как действует более хладнокровно и лучше сложен аналитически, — я старалась изъясняться крайне спокойно и оперировать фактами. — К тому же, часть из нас испытывает некоторое недоверие к тебе после… определенных событий, и на фоне конфликта с Японией целесообразно всем нам прийти к компромиссу, а не доводить ситуацию до противостояния внутри, так как это ослабит нас как одну сторону с точки зрения конфронтации с внешним агрессором.  Я будто читала лекцию. Людвиг медленно переместился к окну, рассматривая даль. Впервые за все время было не пасмурно, и можно было увидеть солнце на рассвете. — То есть ты предлагаешь кандидатуру Джея? Джей дернулся от звука своего имени в исполнении Итана. — Конечно, — я медленно кивнула. — Думаю, Сиггред негласно оставил нам найти решение в данной ситуации, уверенный в нашем профессионализме. Нам следует не подводить его.  На фоне Людвиг слабо позвал меня по имени, но я была настроена слишком решительно. — Мы все еще не готовы выходить с тобой на откровенный диалог и полноценно доверять после всего случившегося, но это не значит, что мы не будем готовы, просто нам… — Шерпа! — Людвиг позвал второй раз и более настойчиво. Все оглянулись на него. Людвиг смущенно потупил взгляд. Буён и Джей переместились к окну, Буён всё это время не сводил с Итана такой устрашающий взгляд, будто если тот хоть на миллиметр сдвинулся в сторону Людвига, то остался бы без штанов и до того, что под ними.  Когда Джей радостно стукнул по окну, нараспев протягивая «да ладно», я прильнула к нему тоже. Я не спала неизвестно сколько, была жутко голодна, у меня болело примерно все и сразу, но я точно видела яркую макушку Наруто, скрывшуюся за поворотом.  Не думая, мы вчетвером рванули на улицу через настрадавшуюся дверь. Комично смотрелась дыра в стене рядом. Спустившись, мы нехотя зажмурились — мы были как вампиры, отвыкшие от солнца. Оно, блин, реально слепило, и было тяжело рассмотреть хоть что-то. Поэтому мы сначала услышали шум — громкие разговоры, смех и шаги по направлению к нам.  Потом я увидела Наруто, радостно галдящего на спине у Саске, Темари, которую лениво и органично обнимал за плечи Шикамару. Ино, которая завидев меня, истошно начала вопить и размахивать руками, а Наруто ей вторил, голося на всю округу. Там было еще много знакомых лиц — целая группа, а в самом начале, возглавляя ее и шагая впереди в качестве лидера шел именно он.  Какаши был живым и он вел их всех за собой прямо ко мне. Я пыталась не зарыдать.  Ино чуть не сбила меня с ног, обнимая, Наруто прилип с другой стороны. Рок Ли облепил нас сверху, а Неджи, всех растолкав, обнял меня особенно крепко.  Все это время мы смотрели с Какаши только на друга и я знала, что мы чувствуем одно и то же.  Он подошел к нам всем вплотную, спрашивая только: — И где ваш главный? Джей, потеряв дар речи, махнул наверх.  Какаши выглядел гораздо здоровее и увереннее, чем все мы вместе взятые. Он решительно поднимался наверх, пока мы только успевали его нагонять, оставив молодых обниматься и верещать на улице. Шикамару шел рядом со мной, тоже мало что понимал, но улыбался. Какаши же улыбался так ярко, черт возьми, он даже напевал, кажется, громко ступая по коридору, выискивая сразу нужную дверь.  Шикамару пытался на ходу мне рассказать, как Какаши умудрился договориться с Райкаге, освободил целый отряд заложников и успешно провел их через границу.  Я слушала внимательно, но нихуя не понимала. Я не верила, что это все происходит по-настоящему. Заложив руки в карманы, Какаши с ноги открыл нужную дверь, спокойно заходя внутрь директорского кабинета.  Мы с Джеем вырвались залететь за ним следом, а Итан, удивленно моргая, только попытался подняться с кресла, как оказался обратно в нем, отлетев в окну: Какаши, озвучив короткое вежливое «привет», зарядил ему с такой дури по лицу, что звук оглушил всех присутствующих. — Тебе не идет это кресло, — он повторил мои слова, а Джей, кажется, начинал влюбляться в него тоже, прямо на моих глазах.  О, я понимала прекрасно своего лучшего друга.  — Прошу прощения, — Какаши, поправив манжет, оглянулся на нас. — Вы решали что-то важно? — Да, мы хотели, чтобы Джей стал временно исполняющим обязанности директора, — поддакнул Людвиг. Мне кажется, он даже слегка возбудился.  Блять, да все мы. — Ну, — Какаши пожал плечами, оборачиваясь к Итану снова, — значит он и будет. Верно? Итан, потирая щеку, кивнул.  — Тогда прошу посторонних покинуть помещение.  Мы провожали взглядом шеренгу людей Итана, он сам долго переглядывался с Какаши — мне казалось, они так общались. На выходе всех уже встречала толпа из Японии, вмиг стало так шумно, будто это место не пустовало. Я слышала смех Наруто, бубнеж Саске, а Какаши, обернувшись на нас и проследив, чтобы никто не видел, слегка отодвинул край куртки — его бок был полностью окровавлен.  — Не мог бы кто-то из вас мне помочь? — Конечно, — я кивнула в ту же секунду, выходя вперед. — Пошли.  Указав на выход, двинулась первая, уводя Какаши в свой-Нгаи-Атхита кабинет. Мы обошли толпу, скрываясь за дверью.  — Прости, что ударил твоего лучшего друга, — он растерянно потупил взгляд, топчась у двери, пока я пыталась переварить реальность, тупо его рассматривая. — Прости, я… Наконец я смогла сдвинуться с места, обнимая его так, чтобы не задевать бок, но крепко настолько, что дальше только сдавить и расплющить.  — Слава богу, ты жив.  Мы простояли так минут пять кряду — Какаши обнимал меня в ответ и, кажется, вообще не дышал.  — Я не могу дышать, — я решила признался. Он обнимал меня слишком крепко, но я была не против. — Я тоже. — Я знаю.  — Я представлял, как обнимаю тебя, представлял, что ты моя. Мне бы хотелось, чтобы мы простояли так еще вечность, но меня беспокоил его бок.  Пригласив его присесть на стол, распорола форму. Он относился к своей ране буднично, и его спокойствие полностью передавалось мне, пока я ее обрабатывала тем, чем нашла в запасах предусмотрительного Атхита. — Это кабинет твоих учителей? — Угу. — Приятно оказаться в месте, где ты провела детство. Обстоятельства так себе, но это приятно, да.  Мы пересеклись взглядами и улыбнулись друг другу, отводя взгляд. — Так ты… — я ухмыльнулась, — не побоялся залепить Итану? Он же начальник всех нас и все такое. Какаши фыркнул.  — Я скорее опасался, что это обидит тебя. Но это точно не то, чего я боюсь, — он накрыл ладонью мою руку у своей раны, — единственное, чего я боюсь — не стать ближе к тебе. Если вы боитесь кем-то не стать — станьте им и больше не бойтесь.  Это разное. — У тебя глаза раздражены. Все в порядке? — я видела перед собой только его распоротый бок, а его, кажется, он вообще не интересовал. — Ты перекрасилась? Тебе очень идет. Ты проколола губу? Так круто смотрится. Господи, сколько вопросов, и все обо мне. Меня хватило только на зажмуриться.  — Боже, Какаши, сколько вопросов, — решила озвучить свои мысли вслух, — мы с тобой и не друзья даже.  — Отлично, — он радостно кивнул, — я и не заинтересован в том, чтобы быть просто твоим другом. Хотя это, кажется, ничерта не просто «просто».  Я еле держалась на ногах, но теперь уже совсем не от усталости.  — Как ты? Я получила от тебя письмо в разгар твоей болезни, — я смотрела ему прямо в глаза и видела там целый мир.  Он, улыбнувшись, аккуратно уложил ладони поверх моей маски. Его пальцы аккуратно гладили меня по щекам, и я вроде как знала, что можно отстраниться, но он через прикосновения словно что-то мне рассказывал, а я слишком хотела дослушать до конца.  — Всё в порядке, Иллин. Я же здесь.  — Ты здесь, — я отчаянно вцепилась в него предплечье левой ладонью, правой сжимая его бок. — Но почему? — А где мне еще быть? Назови мне Вселенную, в которой этого бы не произошло.  — Любая другая? — глаза болели, но я продолжала их держать широко открытыми. Мне нужно было удостовериться, что все это по-настоящему. — Фаталистка, — он тепло ухмыльнулся. — Я вижу, что у тебя болят глаза. Ты можешь их прикрыть. Ничего не случится.  — А если случится? — я итак ничего не могла, и, мне казалось, что если я расслаблюсь хотя бы так, опустив на минуту веки, мир рухнет и ад разверзнется нахуй.  — Я разберусь.  Мои веки опустились сами под тяжелый вздох.  — Ты можешь вдохнуть на счет пять, потом задержать дыхание еще на пять, а еще на пять выдохнуть. Это помогает восстановить глубокое дыхание, — его голос стоял будто в моей голове.  — Насколько сильное у тебя поражение легких? Он промолчал, и мне пришлось дважды проделать дурацкую штуку с дыханием, пока он повторял все за мной. Потом он невесомо поцеловал меня в оба века, легко отвечая «терпимо, все ок».  — Я обязательно расскажу все подробнее, когда ты отдохнешь и после того, как поделишься тем, чем хочешь поделиться сама. Хорошо?  Он приподнял мою голову, все еще продолжая крепко обнимать лицо. Финально выдохнув, открыла глаза. Стало моргать чуть легче. Дышать, кстати, тоже.  Кивнув, отстранилась, чтобы закончить с его раной.  — Я… принес кое-что. Если ты не против.  Он сунул руку во внутренний нагрудный карман, выуживая оттуда непострадавшую переносную печать Джея.  Я была снова готова абсолютно ко всему, но на столе оказались лишь: маасдам, сырная погача, мой любимый сорт кофе, чешское пиво и свежая пачка синего кэмела.  Я не могла ничего сказать, но, мне казалось, все было понятно итак — иногда слова просто не нужны.  Скинув куртку прямо на пол, подтянула к себе пачку сигарет. Открыть только на нашла сил. Какаши достал еще одну — свою личную, но точно такую же, превентивно извиняясь взглядом, что так и не бросил. Хотя я не видела причин здесь извиняться.  Прикурив, протянул мне открытую пачку. Там оставалась последняя сигарета.  Заграбастав ее себе, села рядом к нему на стол, рассматривая рассвет. Небо было безумно чистым и красивым. Я давно такого не видела.  Прикурившись от его сигареты, даже не пыталась осмыслить все произошедшее: он был чертовски прав, мне надо было отдохнуть, желательно поесть и выспаться, и только потом гнать дальше.  Да и гнать было некуда — не было даже никакой гонки.  — Спасибо.  — Пожалуйста, — он ответил кратко, но безумно емко.  Синий кэмел никогда еще не казался таким особенным. Я чувствовала тот самый вкус, из-за которого когда-то подсела на него. — К нам пришло письмо со списком, где Темари числилась погибшей.  — Да, — Какаши кивнул, — в письме ошиблись.  — И хорошо, что ошиблись.  — Сомнительно, — он пожал плечами. Я, только расслабившись, снова напряглась. — Погиб Канкуро. А не она. — И не зря напряглась. — Также, к сожалению, скончалась Шизуне.

***

Мы вышли из кабинета вдвоем и молча. Я прижимала к груди съестные припасы, на ходу зажевывая маасдам. Всунула встретившемуся Шикамару все остальное, с просьбой отдать ребятам на съедение. Какаши поддержал мое решение одобрительным кивком.  А меня чуть ли не парализовало. Я слышала впереди шум и оживленные разговоры. Но не могла сдвинуться с места.  — Ты не мог бы… — я точно не была еще готова выходить ко всем. Но надо было забрать Натта, а чтобы его забрать нужно было пройти мимо всех. Я пока еще не могла.  — Я тебя слушаю, — Какаши не давил, не настаивал, но завершить фразу казалось очень важным, обращенную к нему.  — Забери, пожалуйста, мою собаку с кафедры зоологии. Там загончик такой… — Я понял.  — А как ты поймешь, какой из них — мой пес? Какаши многозначительно пожал плечами, подмигнув.  Я зашла обратно в кабинет, скидывая ботинки, и рухнула лицом на диван. Сил не то, что не было. Я не знала, откуда они вообще брались, и как их восполнять. Перевернувшись на спину, наощупь подкурилась. На потолке виднелись наброски формул — неудивительно, Атхит и Нгаи буквально жили здесь.  И даже спали на том же диване, на котором я лежала сейчас.  Докурив, тупо смотрела на небо за окном. Куртка была аккуратно свернута и уложена на стол — Какаши поднял ее, когда мы уходили.  Мне казалось, я только моргнула, но видимо немного задремала — аккурат мне в лицо дышал Натт, а ступни лежали у Какаши на коленях.  — Как остальные? Какаши состроил такую мину, будто я сморозила глупость. — Ты видишь здесь еще кого-то? Если нет, значит, все в порядке. Отдохни.  Я пыталась что-то сказать, но он применил секретное оружие — массаж ног. Я даже не осознавала, насколько сильно они опухли и болели, пока он к ним не прикоснулся.  Натт, услышав шум за дверью, дернулся к ней.  — Сидеть.  Я сама чуть не села лежа, услышав команду в исполнении Какаши. Улыбнувшись сама себе, спрятала лицо в сгибе локтя. Я не видела, но знала — он улыбается тоже.  — Я принес тебе капли для глаз.  — Спасибо, — я приподнялась на локтях, чтобы удобнее было закапывать их. — Подай… — а потом решила окончательно забить хер, — короче, там в кармане куртки лежат бумажные платки. Принеси, пожалуйста.  — Ничего ж себе, — рука Какаши пропала в дыре подкладки, и Натт начал суетиться, потому что подумал, будто ее кто-то съел. В следующий раз, когда я моргнула, Какаши все еще сидел рядом со мной на диване, и, внезапно, шил.  — Что? Я при всем желании не могла подобрать слова, чтобы ему ответить. Он зашивал дыру в моем кармане с самым сосредоточенным видом.  — Я знаю, что ты могла бы сделать это сама. Если хочешь, я все верну, как было, но позволь мне это сделать для тебя.  Я тупо кивнула в ответ.  В следующий раз, когда я моргнула, солнце уже стояло высоко в небе и больше не било в окно кабинета. Натт умудрился уснуть рядом, впав в ямку между подушками. Какаши, стоя лицом к окну, курил. Рядом со мной на столе стоял свежий черный кофе — будто он знал, когда именно я проснусь окончательно. Рядом с кофе лежала открытая пачка кэмела с подготовленной зажигалкой.  Подтолкнув Натта под попу, уселась поудобнее, закуривая.  На второй сигарете я одурела с того, как быстро работал мой мозг, а тело ощущалось более осязаемым и его не колотило во все стороны.  — Я выкинул свою книгу, кстати, — Какаши начал первым. — Мне больше не нужны никакие «тактики флирта». — Замолчал, докуривая. — Ни когда дело касается тебя.  Я докурила следом, оставляя окурок в запасной пачке, что годилась под мусорку. — Хочу рассказать всё. Всё, что со мной случилось за это время. Какаши, развернувшись ко мне лицом, понимающе кивнул.  — А я хочу послушать.  Только расхрабрившись, я замялась. — Мне кажется, это не поможет.  — Но и не помешает, — парировал Какаши. Первый раз я прервалась только после инцидента в суде — выпить кофе и снова закурить, чтобы восполнить ресурс перед продолжением. Где-то на истории с гибелью Ингрид, я поняла, будто рассказываю ему историю продолжительности лет двух, может даже двух с половиной — столько было всего, что башка разрывалась. Он рассказал мне со своей стороны тоже всё. Как реально думал, что это конец, как чудом выкарабкался, как его после преследовала оппозиция, как он скрывался примерно в десятке Скрытых Стран, и, получив весточку от Наруто (тоже чудом, не иначе), первым делом примкнул к ним на границе. В какой-то момент мы оба настолько устали переваривать информацию, что решили помолчать минут пять. Пока он выгуливал Натта, я будто копила энергию.  А еще всю храбрость и смелость, что остались во мне.  Подождала, пока он сядет обратно, поддерживающе кивнет, чтобы я продолжала, показывая, что готов слушать дальше. Я открыла рот, почти не дыша. — Прости меня. Он не спрашивал «за что». — Я вывалила то признание на тебя как будто скорее для себя, чтобы что-то почувствовать от того, что хотела почувствовать бы в каком-то там блять идеальном мире. Которого нет нигде, кроме моей головы. А ты явно не должен соответствовать чьим-то стандартам или быть идеальным субъектом в идеальной форме. Я придумала какой-то концепт, шифр и формулу, по которой все так логично и стройно складывалось, а тут оно нарушилось. И я сбежала. Но ты мне сказал тогда, на море, что от себя не убежишь, так вот я не хочу бежать больше. Я не должна была говорить тебе те… гадости. Он внимательно слушал и не перебивал. Он будто хотел вклиниться, но я решительно продолжила, потому что не собиралась бегать больше. — Но, подожди, я хочу проговорить их вслух. Я не должна была апеллировать к одному из самых травматичных опытов в твоей жизни, чтобы получить реакцию, которую хотелось мне. Это эгоцентрично, истерично и очень незрело. Это не отменяет того факта, что ты сказал мне после этого, но как знать, что я не саботировала это всё. Я гуру самосаботажа, потому что была трусихой. Знаешь, люди думают, что я ничего не боюсь, так вот я боюсь многого до усрачки. Но я не стараюсь храбриться, просто когда рядом близкий мне человек, я не пытаюсь быть лучше и больше в его глазах, чем я есть, мне просто придает уверенность, что я уже не одна. Что вместе мы точно справимся, даже если один из нас будет кричать до одури, а второй предпринимать рациональные действия. Но, знаешь, когда ты со мной… Когда ты говоришь все эти… вещи и делаешь… да что угодно, мне не страшно. А то, что я боялась тебе сделать больнее, чем уже есть, закрывало люфт для того, чтобы дать тебе возможность почувствовать себя лучше, чем было без. Без… этого всего, без меня, без… нас. Я больше не боюсь сделать тебе больнее, потому что это — ебанное предупредительное оправдание, что я могу повести себя по-мудачески, а потом страдать от чувства вины, что я поднасрала. Мол, «ну вот такой я человек, что ты от меня ожидал». Да нихуя, я не такой! Даже если весь мир думает, что такой — да в рот его ебать, я-то знаю. И этого достаточно.  Я взяла паузу на передохнуть.  — Я пиздецки обычный человек. Обыкновенный до одури. А значит, я полностью свободен. И я выбираю быть. Я выбираю себя. Я выбираю считать, что ты не сделан из хрусталя, и я имею право говорить, что ты сделал где-то гавно или что я не согласна. Я не хочу быть тем другом или партнером, который только хвалит за любую ебень. Я хочу быть искренним другом и партнером, который скажет, что ты натворил лютую хуйню, осудит в меру своих принципов и устоев. Но всё равно поможет. Но поможет, только если попросят. А поддерживать ёбань только потому, что это мой близкий человек, который полный мудак и не раскаивается — нет. Не припомню, чтобы кто-либо приходил в этот мир для подпитывания чьего-либо эго. Поэтому… прости меня. Прости еще за то, что я слышала, как ты говорил о своем лице. Что все, кто его видят, умирают. Ты был тогда максимально уязвим, а я притворилась, что сплю. Это очень болезненная тема, степень боли которой определяешь только ты, и я не имела права использовать ее, как… что-то типа манипуляции, не ебу. Это некрасиво. По-мудачески, я бы сказала.  И вместо того, чтобы поговорить с тобой, да… хоть когда угодно, я выбирала молчать. Додумывать за тебя и выворачивать так, чтобы оно вписывалось в мой сценарий. А ты не кукла. Не актер и не статист, ты живой человек. Настоящий. Ты хладнокровный, но не черствый. Спокойный, но не ханжа. Уверенный, но без самомнения. Знаешь себе цену, но не торгуешься. Умный, но не хвастаешься своим интеллектом, как я. И ты не то, чтобы какой-то там идеал — до встречи с тобой этот образ был весьма поверхностным. Остальное строишь уже ты. По образу и подобию, как говорится. Какаши просто молча моргал. Смотрел на меня и моргал. Я видела, как он пару раз пытается что-то выдать, а потом снова закрывал рот. — Я пиздец как сейчас должен тоже тебе признаться в своих чувствах.  — Ну, только если бы мы были в ситкоме или героями какой-нибудь дерьмовой книги, все сейчас ждали какого-то признания. Только мы нихуя не в книге, не в цирке и не в театре. Мы — реальные. И я сама прекрасно знаю, как может быть тяжело открыть рот и что-то сказать. А выдавливать из человека что-то, только чтобы потешить свое эго — ограниченность высшего уровня. — Оксюморон встал сюда замечательно. Это был чистый кайф. От него закрывались глаза и легкие раздувались. — Вот я про это и говорю. — Я могу сейчас бесконечно винить себя за то, что не пошел следом, оправдываться, изобретать, что угодно, лишь бы отбелить себя в чьих-то глазах, но я не буду. Я сожалею, что как минимум сам прикрывался той инфантильной байдой, что тебе лучше без меня. Но тебе замечательно самой с собой. — Да. И всем стоит к этому стремиться.  — И я стремлюсь. Но еще я стремлюсь к тому, не чтобы тебе было хорошо только со мной, а чтобы со мной было чуть лучше, чем самой с собой. Я начала вспоминать, что такое либидо.  Какаши продолжал. — И я стараюсь. Я не верю, что люди меняются — просто в какой-то момент мы начинаем забывать, что из себя представляем. Гнемся и втискиваемся во что-то для того, чтобы выжить, даже когда прямого, реального риска для жизни нет. Вот, шкаф, например. Он материален и может упасть. А что слово? Слова не существует. — Мы все до усрачки боимся страха быть отвергнутыми.  — Но разве мы не отвергнуты де-факто? Раем или Адом, Богом или Антихристом. Нас отвергли отовсюду. Мы уже отвергнуты. И мы никуда не вернемся. И нам некуда возвращаться. А мы все ищем и ищем… Вместо того, чтобы жить.  — Всё ещё… Очень просто. Ты знаешь? Безумно просто было его любить, я даже не могла вспомнить, а как это не. — Знаю, — он ухмыльнулся. Бесконечно самоуверенно, и как же, блять, мне не хватало этой уверенности. — Я просто хочу, чтобы ты никогда не сомневалась в том, что тебя невозможно любить. Я скажу так — тебя не любить невозможно. Я не то, чтобы знала. Я это чувствовала.  — Спасибо за то, что веришь в меня. — Для меня главное, чтобы ты верила в себя.  — Даже если мне вверяют чью-либо совесть?  — Хм, — он закинул ногу на ногу, а сверху на этот конструкт уложил мои ноги, — могу здесь только поделиться своими эмпирическими наблюдениями.  Я кивнула, давая согласие. — В подавляющем большинстве то не совесть, а похоть. Похоть до славы, до самоутверждения. Плотская, в конце концов. Думаю, это нормально, когда в буме гормонов все мысли пляшут вокруг физического. Но умение их обуздать, контролировать свои эмоции, не оправдываясь «я просто такой сверхчувствительный человек» — делает нас людьми. Зрелыми. — А если на физическом уровне контроль невозможен? Какаши лишь вопросительно приподнял бровь. Но он не спрашивал. Он подтверждал ответ, который я знала и без него.  — Я больше не хочу прятаться в своих историях болезни. Я большее, чем они. Легко сказать, знаете, у меня тут с F0 по F99, поэтому я вам тут насрал на ковер. Мне… мой психотерапевт пару раз повторяла фразу, запомнилась: верить надо не человека, а в его структуру личности. — Значит, я верю в твою структуру личности.  — Даже если их несколько? Какаши хмыкнул. — Мы же оба логики. Я кивнула. — А структура может быть только одна по определению. Я кивнула снова. — А вот…

проповедуй, что уникальная личность. разделяй, пока каждый человек одиночка становись. теория — личность уважение, очень красиво; практика — много-много разрозненная единица, социальная сила ноль

—... она же может быть нецелостна? Ну, раздроблена. Какаши медленно кивнул. — Да, и? — Мне тут сказали, что мы с одним моим небезызвестным другом будто обменялись личностями. Какаши лишь фыркнул. — Эй? — я развела руками. Но додумывать снова не стала. Просто одернула. Не умеешь запомнить головой — запоминай жопой, вырабатывай рефлексы, как у собаки Павлова. Твоя жизнь — твоя ответственность.  — Я к тому, что… Да, может быть. Может быть и раздробленная, может и обменялись. Это было выставлено в негативном ключе? — Угу, — я смогла лишь поджать губу. Какаши пожал плечами. — Говорю только от себя, но мне нравится и будет нравиться и вторая твоя личность. И третья, и двадцать первая. И даже сто семнадцатая. — И сто восемнадцатая? — Определенно, — он кивнул с такой утвердительной силой, что это не подлежало сомнению. — Спасибо, — я коротко кивнула в ответ. — Мне важно было это услышать. — От меня? — От тебя. Твое мнение имеет для меня вес. Он, не теряя стати, как будто склонился. Все его тело выказывало почесть и верность. Верность высшей степени, как собачья. — Для меня это честь, — и добавил вслед, — спасибо, что веришь, когда я сам не верю в себя, — его глаза тепло улыбались. — Для этого мы здесь. И это «мы» было единым. Не одним целым — оно строилось и притиралось, не выгибалось и не гнулось, — мягко обтесывалось и находило компромиссы. — Я стану мужчиной, достойным тебя. — Договорились, — я, отчего-то впервые за долгое время рассмеявшись, кивнула.  Он не спрашивал, что ему надо для этого сделать. Он просто делал. И вот здесь это было «просто» просто. — Прости, — я подорвалась на ноги, будто меня не в метафорическом плане клюнул в жопу петух. — Мне надо кое-что сделать. Это важно.  Пока я натягивала на себя ботинки, по привычке прыгая на одной ноге, Какаши лишь спокойно кивнул. Ему не нужно было объяснять. Я вихрем пронеслась к столу, в ящик которого запихнула телефон. Тот жил на одном проценте зарядки, и я молилась, чтобы мне этого хватило. — Чё? — Джей ответил сразу же. — Хуй через плечо. Руки в ноги, седалище в пол и через пять минут как штык в нашей курилке.   Сбросив вызов, подлетела к Какаши, быстро целуя его, будто мы это делали с ним каждый день. Я даже не задумывалась — это было безумно органичным. Только двинулась к выходу, как он остановил меня, крепко ухватившись за запястье. Потянул на себя, будто собирался с духом, аккуратно накрыл мои глаза теплой ладонью. Второй, я слышала, стягивал с себя маску. Я беспрекословно их закрыла, даже не пытаясь перестать улыбаться, пока он целовал меня так, будто я была чем-то самым дорогим в этой комнате. В здании. Во всем мире.  Я рванула было к нему на колени, забираясь верхом, но блять. — Скоро вернусь, — нехотя отлепившись и слезая с него, рванула обратно к двери. Оглянулась уже у пороге. — Я буду ждать, — он улыбнулся.   Наша старая курилка на троих заросла и выглядела заброшенной. Здесь явно больше никто не ошивался — на то она и была секретной. Сердце долбилось по всему телу, а я пыталась дышать, как учил Какаши — нихуя не помогало, я откровенно переживала. Что уж там — я готова была коней двинуть от волнения. Джей, застряв у подхода где-то в ветках, сопроводив это истошным «что у тебя здесь происходит», все-таки выполз. В руке он держал оторванную ветку — ибо нехуй вставать у него на пути.  — Будешь? — он протянул ее мне с невозмутимым видом, стряхивая с макушки листья. И я сказала то, что должна была сказать еще много-много лет назад. Своему самому лучшему другу, первому, навсегда, в болезни и в здравии. Тому, ради которого можно было отдать всё, потому что без него ничего и не было. Никогда. Я должна была сказать это много лет назад. Но смогла лишь сейчас. Ключевое слово «смогла». — Я люблю тебя. Он побледнел, покраснел, позеленел, и так раз пятнадцать по кругу.  А потом, задыхаясь, выдал: — Я знаю. Мне в пору было ржать до усрачки, но Джей не дал возможности. — В плане!.. — он резко вскинул руки в воздух, будто оборонялся. — Это чувствуешь всем телом. Сердцем. Каждой ебаной клеточкой. Оно наполняет, переливается через край, оно всегда с тобой, оно чистое, теплое, большое и… как большое зимнее одеяло, но под ним не жарко даже в жару. Я молча слушала. Мне нечего было сказать. — И говорила это миллиарды раз, но другими словами. И я ни разу, ни единый ебаный раз, не сомневался. Я знал… я проживал с этим всегда, я чувствовал. Я чувствовал. Я… сорвал джекпот материнской и отцовской любви в одном флаконе, и я желаю каждому это испытать.  Джей закашлялся. — Ну, только нормальным типам. Всяким пидорасам и хуепуталам — нет, не желаю. И меня пробило на дикий смех. Джей почти катался по земле, хлестая ее оторванной от дерева веткой.  — Нахуй ты ее оторвал, — задыхаясь от смеха, постаралась вырвать ветку из его захвата. Но сутулая псина передумала ею делиться, используя теперь как оружие в обороне.  — Кстати, — перекатившись, поднялся на ноги. — Не к столу сказано, но… Тот кончежуй, что про тебя слухи в Конохе пускал, мол ты лесбуха, тоже сдох.  — Горо? — Он самый, — Джей кивнул, — Ино рассказала. Не сказать, что мне не похуй. Даже не так — мне глобально похуй на него, и я даже рад. Справедливость восторжествовала, получается.  — Да похуй, — я безучастно пожала плечами. — Мне надо… кое-куда.  — Ага, — Джей отсалютовал, направляясь в другую сторону.  Уже у суперсекретного выхода из нашей суперсекретной курилки окликнул меня громогласным «Нигай». Я обернулась.  — Я тоже, — и, вставив перо в жопу, умчался от смущения прочь.

***

Какаши снова курил, стоя лицом к окну. Стоило мне встать рядом, протянул пачку. Мы с ним как будто не тратили больше слов — наговорились, только мне было что еще добавить. — Я ненавижу, когда кто-то указывает, что мне делать. И каждый раз попадаюсь в эту ебанную ловушку. Они выставляют все так, будто у меня есть выбор, и это решаю я. Но в итоге делаю то, что нужно им.  Я поняла, о чем мне говорил Людвиг.  Я поняла. — Время. — Что «время»? — Какаши встрепенулся. — Время вездесуще. Время есть одновременно. Существующее единомоментно в каждой точке всего и одновременно в каждом своем проявлении. И не существующее вовсе.

время разбрасывать камни и время собирать камни

— Сознание определяет ход течения времени, — он элегантно вклинился в рассуждение, — пространство и время неотделимы, а там, где время исчезает, как конструкт, и остается только пространство, то и возникает небытие.  — Может быть оттого, что в сингулярности не может существовать сознание? Какаши пожал плечами. — Это объясняет многое, — продолжил чуть позже, — потому что, бывает, умирают тысячи, и ничего не испытываешь. А бывает один, и ощущается, как сотня тысяч.   — Цифры в этом случае нас не трогают. Смерть есть универсальная единица. Почти что как время, выходит. В его случае мы вряд ли умеет считать больше, чем до единицы. Блять, — тяжело выдохнув, следующей прикуриться уже не могла, бездумно стукаясь лбом в оконное стекло. — Но мне нужна победа, хоть одна чертова победа. Какаши промолчал. — Так сколько в итоге было смертей?  — Я досчитала до сотни.  — А потом?  В ушах стоял звук, с которым кровь Ингрид стекала по моей куртке, пока я несла ее тело на берег. — А потом я перестала считать.