От Кореи до Гонконга

«Грохот моторов, разрывающий тишину. Давящая темнота. Едкий запах мокрого асфальта, смешанный с адреналином, что жжет кровь. Вибрация, входящая в самые кости — ритм огромной скорости. И сквозь этот хаос четкий, ясный звук малышки, которая ведет к победе. Азарт. Выброс. И наконец, ослепительный свет финиша. Он — победитель. Это его запах, его мир.» Мин Юнги. Человек, что идет по головам, не видя лиц. Его авторитет неприступная крепость. Но какой ценой выстроены её стены? И что скрывается в ее тени, торжество или болезненная всепоглощающая пустота? В памяти всплывает строчка из детской сказки, идеальная для деспота: «Кощей над златом чахнет». Он тоже чахнет над своим златом, только вот над властью, славой и тоской. Общество же с готовностью решает стать судьей или богом, вынося приговоры и даруя прощение. Стремясь решить чужие судьбы, забывая, что уже держат в руках жизни тех, кто рядом. Губят небрежным словом, равнодушным взглядом. Не придавая значения. Таковы люди. Убить, не всегда значит насмерть. Чтобы убить, не обязательно лишать жизни. Редко, до невозможности редко, люди меняются к лучшему. Чаще, ожесточившись до крайности, творят невесть что, но совершенно точно тёмное и необратимое. Смотреть в окно, когда в твоей компании прекрасный омега, дурной тон, почти оскорбление для прекрасной персоны. Но голова раскалывается, будто в тисках, ведь надо бы проверить здоровье, если бы только было время. И эта самая голова забита доверху проблемами с другими главами земель, хотя Мин давно проложил себе к трону путь, вымощенный костями и из осколок собственной совести. И малой назойливой мушкой жужжит и задержка с доставками. Хоть и мелочь, но может обрушить всё. Альфа устало прикрывает веки, погружаясь в тяжкий омут мыслей. Ему абсолютно наплевать на парня, который, шумно выдыхая, устраивается на коленях между его ног. Еще один мимолетный блик в серой и липкой мгле. Преступность. Звучит сладко и обманчиво-романтично. Общество обожает приукрашивать всё самое гнилое. Каждому хочется сбежать от грязного, серого реализма, добавить в эту помойку мира каплю дешевого, но такого желанного света. В реальности всё иначе. Проще, циничнее и пахнет кровью, а не розами. Хорошим мальчикам нравятся хулиганы, омеги сами с восторгом прыгают в лапы опасности. Чего они ждут? Высокой драмы? Любви, способной искупить всё? Мечтают стать той самой каплей света во тьме? Наивно. Глупо. Прямо до тошноты розовым цветом, как у единорогов. В мире наивности они существуют. Многие дуры и глупцы искренне верят в них. Юнги открывает глаза, и взгляд его падает на рыжую макушку парнишки. Что-то щемящее и знакомое... И чей-то образ мелькает на краю памяти. Он проваливается в пучину воспоминаний, не замечая, как сигарета между его пальцев медленно тлеет, наращивая пепел. Тот альфа, опьяненный горем и бешенством, сжимает в кулаке алые, как свежая кровь, волосы. Упивается хрупкостью, обреченностью, беззащитностью тела под собой. Он не намерен слушать бредни, скулеж, мольбы — но почему-то покорно ждет, когда же тот, самый дорогой, наконец потеряет сознание от боли. — Никогда, — выдыхает омега и последние силы покидают его измученное тело. — Никогда не разлюблю. Я всё для тебя сделаю... всё... Внезапный всплеск ярости, острая и беспощадная, вырывает его из омута прошлого. Грубая рука впивается в прямые рыжие волосы парня, который всего лишь хотел подзаработать. Откуда эта злость? Может, от того, что он так и не вспомнил, кому принадлежал тот голос, давший обещание? Но верит ему, безумно верит. По кабинету главы клана раскатывается пронзительный высокий визг. Альфа брезгливо отшвыривает окурок, успевший прожечь чужую роговицу. А следом, одним резким движением, и самого омегу на холодный паркет. Жестокость, качество не врожденное. Приобретенное. Выращенное, как броня. И в его работе ничуть не лишнее. Еще одно усилие, еще один штурм крепости собственной памяти. Мин снова напрягает сознание, пытаясь нащупать тот самый момент, ту трещину, с которой всё пошло под откос. Ту самую точку невозврата. А вправду, когда? Когда шаг стал неверным? Когда выбор оказался роковым? Какие краски ты можешь увидеть в жизни, закрыв глаза? Вспышки былого счастья или сплошную, густую тьму? И почему Юнги не может прекратить это мучительное копание в развороченном, больном подсознании и заняться тем, что важно сейчас? Например, делами, властью, настоящим. Он знает ответ. Знает его на уровне животного, глухого страха. Нет лишь желания это признать. Слишком больно. Зацикленность подростков на дорогих шмотках, стыд за своих родителей имеет вселенский, всепоглощающий размер. Теперь он понимает, стыдиться бедности своего единственного родителя было низко, подло, недостойно. Но что поделать? Подростковый возраст это диагноз. Они все, как один, эгоистичные и эксцентричные временные уроды, пока жизнь не отшлифует их болью и опытом. Серость. Она здесь не просто цвет, а состояние воздуха, вкус цинка на языке и небе, пелена на глазах. Несправедливость в этих бедных районах города ощущается острее, чем где-либо. Эта дыра, давно окрещенная самым гнилым местом во всей Кореи. Тэгу. Город, где коррупция сплела все нити в один тугой узел, разорвав его надвое. Преступность здесь не просто царит этот город стал ее плотью и кровью, ее воплощением. Мало кто из детей понимает своих родителей. Но одна истина железобетонна, почти каждый, вопреки всем клятвам, неизбежно становится их бледной или уродливой копией. Сколько ни кричи в шестнадцать: «Я не буду таким, как он!». Психика штука заурядная и предсказуемая в своей жестокости. То, от чего бежишь изо всех сил, рано или поздно догонит и накроет с головой. В детстве злишься из-за мелочей: не дают есть сметану руками, заставляют мыть лицо и делать зарядку. С годами обиды разрастаются, мутируют, становятся титаническими. Непонимание. Раздоры. Молчаливая или громкая ненависть. Вечная драма отцов и детей. Так было. Так есть. И, видимо, так будет всегда. Это не закон это проклятие, на котором стоит человечество. Подростковый возраст это не рост, а ломка. Сложный путь, где ты по крупицам собираешь свою личность и одновременно учишься её предавать. Ты постигаешь азы чувств, пытаешься на ощупь отличить добро от зла. И самое главное, впитываешь, как губка, все те скверные качества, что цементируют наше общество. Мы живём далеко не в сказке. Здесь, чтобы выжить, нужно виртуозно лгать, беспринципно льстить и где-то глубоко, на самом дне души, закопать собственную совесть. Всё ради того, чтобы скрыть лицемерие, ставшее второй кожей. Юнги ненавидел свою бедность лютой, животной ненавистью. Проклинал каждый кирпич этого убогого района города, каждую его унылую улочку. Быть замкнутым и необщительным ребёнком в обществе сверстников всё равно, что быть мишенью. Он жгуче стыдился своего вида, своей потрёпанной реальности. Школа была самой заурядной, но именно здесь неравенство и разделение на касты ощущалось особенно остро, дышало тебе в лицо с каждого, кто был богаче, увереннее, наглее. Юнги всегда недоумевал, зачем детям местных чиновников и прочих «шишек» учиться здесь, в этой серой коробке? Да, школа в центре, с более-менее приличным ремонтом. Но их родители могли бы отправить отпрысков в элитные академии Сеула. Зачем же тогда унижать тех, кто и так на дне? Чтобы с пелёнок знать, что ты лузер, ты чмошник и твоё место уже определено. Школа первое место знакомства с жестокостью. Мин Юнги был в ней ничем не примечательным бедным подростком, тихо сносившим насмешки. «Хоть не бьют, — пытался он утешить себя, — уже повод для радости». Но каждое такое ущемление, каждая колкость уничтожала его изнутри, раздувая проблемы до вселенского масштаба. Один-единственный комплект поношенной школьной формы, который приходилось стирать через день. Ткань безвольно висела на его худощавом, ещё не сформировавшемся теле. Больше всего бесили эти взгляды быстрые, оценивающие, сверху вниз. Высокомерие. — Эй, Юнги, где будешь обедать? — раздался голос, где-то сбоку. Ким Тэхён. Головная боль Мина. Богатый, как считал Юнги, на редкость глупый альфа. Он никого открыто не унижал, но один только вид его, уверенная осанка, дорогие аксессуары, рой омег и подхалимов вокруг, просто кричал о пропасти между ними. Парень смотрел на Юнги глупой, но искренней улыбкой, глаза горели неподдельным интересом. Стоило бы понять, что Мин не желает общаться с ним. Его навязчивость давно уже действовала на нервы, не впервой он обращал на парня своё внимание. Юнги ждал подвоха, унижения и стать шестёркой, собачкой на побегушках было ниже его и так растоптанной гордости. — Чего тебе от меня надо? — прошипел Юнги, зло сверкнув глазами. — Ты бесишь своими дурацкими вопросами. Иди спроси у себе подобных, вам есть о чём поговорить! Доброжелательная улыбка Тэхёна медленно сползла с лица, словно её стёрли обычным ластиком, который есть у каждого в пенале. «Ну вот, показал своё истинное лицо, ублюдок», — с горьким торжеством подумал Юнги. Но внутренний триумф застрял в горле, когда он увидел на лице одноклассника не злость, а нескрываемую, какую-то по-детски чистую, грусть. — Какое-то у тебя ко мне предвзятое отношение, — тихо сказал Тэхён. — Я тебе нигде дорогу не перешёл. Я просто не могу понять, почему нельзя просто поговорить. Что в этом такого, мы ведь одноклассники? Что-то дрогнуло внутри, та самая детская, изголодавшаяся по простому человеческому теплу часть Миновской души. Он, сам того не желая, мечтал о дружбе, о тусовках, об отношениях. Сдавшись, он надул губы, смущённо отводя взгляд в окно, пробормотал: — Я… я не обедаю. Лицо Тэхёна осветилось так, будто ему сообщили самую радостную новость в мире. Юнги невольно хмуро удивился, как можно быть настолько открытым? Не прятать свои чувства, не надевать масок, а выставлять душу напоказ без всякой защиты? — Значит, будешь в классе! Можно я с тобой останусь?! — парень почти подпрыгивал на месте, не в силах совладать с эмоциями, которые лились из него водопадом. Юнги, поколебавшись, кивнул. На его губах дрогнула смущённая, неуверенная улыбка. И где-то в глубине, под наплывом странной теплоты, зашевелился холодный червячок предчувствия, мол, не к добру это всё. — А почему ты спрашиваешь? — всё ещё с той же неуклюжей улыбкой, спросил Мин. Было видно, как Тэхён, не умеющий и не желающий скрывать свои мысли, напряжённо соображает, перебирая варианты ответа. — Ты… злюка, — наконец выпалил он. — Боялся, что пошлёшь меня. — Увидев, как Юнги закатывает глаза, Тэхён хихикнул, прикрывая рот ладонью. — Ну чего? — Ты столько времени думал, чтобы назвать меня злюкой? — с наигранным возмущением сказал Юнги, изо всех сил стараясь скрыть неудержимую улыбку, что рвалась наружу. — Совсем глупый, что ли? *** Проведя с Кимом обед в пререканиях и глупых, по-детски беззаботных шутках, Юнги впервые за долгое время почувствовал нечто, отдалённо напоминающее комфорт. Он на мгновение забыл о статусах, деньгах, о том самом клейме, которое нёс на себе. Внутри бушевал целый ураган противоречивых эмоций: робкая надежда, волнение от того, что мечта о простой дружбе может стать реальностью. Где-то на самом дне, в тёмном уголке сознания, тревожно кричал голос: «Насладись сейчас. Потом придётся расхлёбывать, да-да так и будет!». Но альфа яростно гнал эти мысли прочь, пытаясь удержать, растянуть это хрупкое, почти нереальное ощущение блаженства. Но всё хорошее имеет свойство заканчиваться. Обед пролетел стремительно, оставив после себя лишь тёплые, смущающие своей нежностью воспоминания те, что хочется бережно спрятать в самый защищённый уголок сердца. Да, Юнги был одинок. Но когда-то давно у него был друг по переписке в сети, но и та ниточка оборвалась, канув в небытие. Тэхён же оказался совершенно иным случаем: позитивным, искренним, открытым и настоящим. Живое общение, какой-то ураган чувств, который проносится сквозь тебя, даже если твоя душа заперта на семь замков. Даже с самым закрытым человеком можно найти точку соприкосновения, если очень захотеть. Возможно, это общее будет называться «одиночество». Но быть одиноким в толпе, среди тех, кого ты по наивности считал друзьями, в тысячу раз мучительнее, чем в добровольной изоляции и закрытости. Обед закончился, в класс, громко перебивая друг друга, ввалились одноклассники. Их разговор вращался вокруг дебюта очередной поп-группы — мир, бесконечно далёкий от реальности Юнги. И в этот момент понимание вернулось то, жёсткое и неумолимое, о статусах, разделённых деньгами, как непроходимой пропастью. — Тэхён-на, — позвал омега из привычной свиты Кима, в его голосе сквозила лёгкая, но отточенная насмешка. — Неужели ты всё это время просидел с… этим? Юнги почувствовал, как по спине пробежал холодок. В тоне звучало откровенное пренебрежение, почти физическое отвращение. Он стыдливо опустил глаза, уставившись в трещинку на паркете. Внутри всё сжалось от горького самосжирания, как он мог, хоть на секунду, позволить себе помечтать о дружбе? Пусть Ким и казался хорошим, но дело всегда было в деньгах. Он, Мин Юнги, снова дал повод для унизительной жалости и издёвок. — Да, конечно, — ответил Тэхён с той же лёгкой, доброжелательной интонацией, будто не уловил и тени презрения в словах омеги. — Юнги очень интересный парень. А что? Юнги растерянно и слишком резко глянул на того, кого уже мысленно успел окрестить другом за прошедший час. А удивление его стало лишь глубже, когда Ким, не обращая внимания на косые взгляды, спокойно уселся с ним за одну парту и продолжил что-то оживлённо рассказывать. — Ты чего вообще сел со мной? — наконец выдавил Мин, когда учитель уже начал урок и вокруг притихли. Тэхён в ответ лишь пожал плечами, не отрываясь от конспекта. Юнги ощутил странную, сосущую тревогу под сердцем. Он должен был радоваться, а вместо этого его охватила паника. Как будто что-то хорошее, слишком хрупкое, сейчас неминуемо разобьётся. *** Вероятно, вся эта безумная карусель начала раскручиваться в тот момент, когда Мин впервые по-настоящему полюбил гонки. Рёв двигателя, разрывающий тишину, вибрацию, которая шла от педали газа через всё тело прямо в душу, ощущение абсолютной власти над бешено несущейся стальной массой. Юноша из бедной семьи не мог позволить себе даже самую убитую машину. Но была одна ниточка, связывавшая его с этим миром. В семь лет его научил водить ныне покойный дед. За этот так называемый подарок, за это чувство свободы, альфа был благодарен ему бесконечно. Молодой Юнги, как никто другой, знал, что такое гнилые места. Он вырос среди них. И всей душой, до дрожи в коленях, не хотел оставаться в этой безнадёжной, вязкой нищете. Он грезил дорогими вещами, горами денег, сверкающими тачками, красивыми омегами, которые даже не смотрели в его сторону. Но всё это были лишь сладкие, бесплодные грёзы перед сном. И всё меняется в один миг. Всегда есть точка невозврата. *** Дверь в комнату с грохотом распахнулась, и с кровати, словно ошпаренный, подскочил Юнги. — Ты как сюда попал?! Тэхён, какого хера так пугать?! — Вообще-то, ты сам обещал прийти ко мне на тусовку, — возмущённо парировал альфа, сердито сдвинув идеальные брови. — А попал… Твой папа пустил. Кажется, он был даже рад меня видеть. –Тэхён толкает за щеку язык, с явным намёком. Юнги часто ловил себя на том, что сравнивал себя с Тэхёном. И сравнение всегда было не в его пользу. На того омеги вешались не только из-за толстого кошелька. Медовая, безупречная кожа без единого намёка на несовершенство. Безукоризненное чувство стиля, подчёркивающее все достоинства фигуры. И лицо. Острые, аристократические черты, выразительный нос, чёткая линия сильной челюсти. Природа не скупилась. Юнги же был не так красив, не так богат. Просто кретин. — Темку нашёл заебатую, — оглушительно и с искрящимся воодушевлением объявил Ким. Юнги зашипел, потому что был дома его папа, а этот идиот орал, как на площади. Картина выходила до абсурда смешной, Мин злился, швыряя все, что попадалось под руку, на что собеседник давил самодовольство, сорвавшись на хриплый смех. — Заткни свою гоготу, гусь! — прошипел Юнги. — Всё! Всё, — хохочущий Тэхён отбивался от слабых тычков подушкой, которую Юнги в итоге сам и кинул в друга. Но почти сразу же желая ее забрать обратно. Отобрав орудие пыток с детской наволочкой, белокурый демон устроился на кровати, обняв её, как трофей. — Какая темка? — спросил Мин, наконец перестав дурачиться. — Помнишь, говорил, что водить умеешь? — Тэхён уселся рядом, развалившись с размахом, будто это его собственная кровать. — Ну? Таксовать будем? — съехидничал Юнги, косясь на развалявшегося друга. Ким усмехнулся, в его глазах на секунду мелькнула та, опасная серьёзность. Он выдержал паузу, заставив воздух сгуститься от ожидания. — Мне кинули приглашение на восточные гонки! — выпалил он, не в силах долго держать паузу. — Победа это бабки, репутация, связи в нужных кругах. Нам нужно закорешиться. Всё пойдет по мази! Мин медленно провёл взглядом по знакомым, бедным стенам своей комнаты, мысленно взвешивая риски. Смертельные риски. И призрачные плюсы даже не победа, а просто участие в этой тёмной игре сулило выход из тупика. — С тебя тачка. Её нужно обкатать, — тихо, глядя в потёртые шторы, выдохнул он. Тэхён мгновенно сорвался с места, швырнув другу на колени тяжёлую связку ключей. — Погнали! — бросил он уже из коридора, его голос звучал как стартовый сигнал. Сигнал к точке невозврата.