От Кореи до Гонконга

*** Слёзы текут сами по себе, без его разрешения, горячие и солёные дорожки на щеках. Мин сжимает в кулаке мокрый от слёз и соплей бумажный платок, пытаясь понять, что именно сломало его состояние сегодня? Он слишком запутался. В голове помойка, свалка обрывков: прекрасный омега, чей образ за давностью лет стал мутным, как силуэт за матовым, шершавым стеклом, но боль никуда не делась; вечные убийства, ставшие рутиной; склоки с подчинёнными, пахнущие страхом и предательством; обрывки фраз из ссор десятилетней давности; опять убийства; пустота, которую должны были заполнять омеги и выпивка, но не заполняли. Юнги грубо вытирает лицо скомканной бумагой. Он выглядит хуже некуда: волосы, небрежно зачёсанные просто ладонью назад, торчат беспомощными прядями, образуя на макушке гнездо; подошва его черных лакированных туфлей упирается в край дивана, а белая футболка задралась, обнажая плоский, напряжённый живот. Ему нужно просто встать, умыться ледяной водой и выкурить сигарету, но и этого он не может. Тело будто налито свинцом, приковано к месту этой внезапной, тихой агонией. *** — Залетим с чёрного выхода, — невозмутимо говорит Тэхён, вальяжно отпивая колу из пластикового стакана, как будто там дорогой виски. Только в его сумасшедшей, гениальной башке могла родиться идея ограбить это место «на спор» и «по приколу». — Ой, а давайте ещё маски возьмём! С котиками и зайчиками, это же мило! Если у кого и был хоть какой-то материальный смысл в этом безумии, так это у Юнги, парень из самой гнилой дыры города. Но жизнь связала его с этими чокнутыми отпрысками состоятельных семей. Чёрт бы побрал такие «развлечения», но Мин не трус. И не слабак. Дверь служебного входа поддаётся беззвучно, но в мыслях у каждого громко слетела с шарниров и грохнулась на пол, начались гул сирен метовских и жизнь за решеткой. Но вот они уже внутри, три тени в огромном, пустом, пахнущем пылью и деньгами пространстве. — Как думаете, всё получится? — Чонгук, самый юркий, достаёт связку ключей. Где он их раздобыл остается только думать. Но парень смышлёный, хотя не всегда знает, что делает. — Получится, — глухо, без веры в голосе, отвечает Юнги, скользя взглядом по углам в поисках красных огоньков камер. *** А это произошло задолго до того, как на свет появился сам Ким Тэхён. Его будущий отец, Джинён, был бедным, красивым омегой, безнадёжно и безответно влюблённым в Кима Ёнджэ, сына могущественного бизнесмена. Чувства полностью поработили его. Спорить с фактами не приходилось, Джинён был прекрасен, но к сожалению, он был беден. Не был ровней Чханелю, истинному альфы. Отчаяние неразделенной любви привело к отравленному решению, он соблазнил объект своей страсти, подмешав в его напиток психотропное и используя собственную течку, как оружие. Когда обман раскрылся, истинный Ёнджэ, не вынеся предательства любимого и свел счёты с жизнью. А дед будущего младенца, старый влиятельный, грубый мужчина, принудил своего сына жениться на забеременевшем омеге. Должен был родиться наследник любой ценной. Так маленький Тэхён появился на свет. И всё его детство было окрашено насилием. Отец бил его папу и ненавидел омег, словно все они были лично виноваты в его сломанной судьбе. Он учил жестокости и сына: «Омеги не заслуживают любви. Только истинные чего-то стоят, запомни» и ребенок запоминал. С шести лет мальчика брали на «охоту», так отец называл свои тёмные дела. Ребёнок видел, как ломают кости, как убивают омег и людей, как отец ублажает себя шлюхами. И видел, как потом его папа, избитый до полусмерти, плачет втихомолку на кухне. Прекрасный цветок рос в почве, удобренной жестокостью. Эта каменистая, отравленная земля дала свои плоды и в восемь лет у ребёнка диагностировали диссоциативное расстройство. Была одна добрая, жалостливая часть, которая любила людей в школе, хотела всем помогать и иметь, как можно больше друзей. Но стоило переступить порог дома, как на свет вылезал маленький дьявол, ненавидящий всё живое. Он мог ударить своего папу или служанку. Он был альфой, а значит, всегда прав. Отец смотрел на это с гордостью, мол, сын растёт его копией. Скрывать вторую личность Тэхён научился виртуозно с годами и привычками. Он стал искусным архитектором лжи, прекрасно чувствующим, где границы доверия, а где начинается пропасть. Искусный лжец. Само совершенство. *** Чонгук ворвался в дом, как ураган, подлетая к старшему брату. — Хосок! Хосок-хён! Ты представляешь, я занял второе место на гонках! И ещё я подружился с Юнги! Он всегда выигрывает, он просто бог трассы! — Юнги… — тихо, словно пробуя на вкус, произносит омега. Одно только имя истинного греет его израненную душу. Чонгук обожал брата, но их родители ненавидели Хосока. Во-первых, он был омегой. Во-вторых, нежеланным первым ребёнком, существом, с которым разговаривали лишь для галочки. Чонгука же залюбливали с пелёнок и он пытался делиться этим светом с братом. Но с появлением новых, «крутых» друзей, мальчик начал меняться. От ангельского альфочки оставалось всё меньше и меньше. И однажды, с сияющими от восторга глазами, он выложил брату историю: как они с друзьями ограбили банк, как устроили безумную ночную гонку, как творили такое, от чего кровь стынет в жилах. Хосок слушал, а сердце его разрывалось на части, он видел, как его маленький, добрый братик тонет в этой трясине,но был бессилен его спасти. Горячо любимый брат, конечно, с болью наблюдал за переменами в младшем, но запретить общение с новыми друзьями не мог. Это значило бы разрушить хрупкие нити доверия, что ещё связывали их. Да и в чём был его запрет? В пустом звуке. А ещё Чонгук начал приносить вещи Юнги, какую-то забытую толстовку, потрёпанный блокнот, перчатку. И в дни своей течки, охваченный инстинктами, омега начинал строить гнездо, бережно укладывая вокруг себя эти чужие, пахнущие чужим альфой вещи. Но решиться на прямое знакомство не смел. И брату настрого запретил раскрывать его маленький, мучительный секрет, бормоча загадочно: «Придёт время и всё станет явным. Всё». *** Слишком много крови. Кажется, она везде. Не просто на полу или стенах, само это здание, словно выросло из неё, состоит из её запекшихся слоёв. Она сочится из трещин в потолке, тягучими, алыми каплями падает вниз, медленно, но неотвратимо наполняя комнату. Воздух густой от медного, удушливого и мерзкого запаха. И эхом эти бесконечные, накладывающиеся друг на друга крики. Все, что он когда-либо слышал. Все, что были вырваны из глоток жертв из самой глубины их душ. Словно это то, что Мин желает сейчас слышать. Словно, хочет поставить пластинку в возможно работающий граммофон в левой части комнаты, который ещё не запачкан чужой теплой кровью с потолка и откуда-то ещё. Словно, Юнги совсем не Юнги. Мин слишком спокоен, многие бы забеспокоились, думая, что это затишье перед бурей, что все в крови, но ему все равно. Он смотрит в заляпанное грязью и кровью окно и думает: «Это здание слишком странное, слишком страшное.» Но равномерный стук капель о бетон убаюкивает, как метроном. Где-то вдалеке, из трубы ветхого дома, валит дым из широкой кирпичной трубы. Значит, там кто-то живет. Им разве не страшно? Не странно, что по соседству стоит кровавый замок, из которого доносятся голоса давно умолкших? Юнги поворачивает голову на внезапный шорох, на возню в темноте. И видит Его. Того самого омегу. Эти огненно-рыжие волосы, этот знакомый до тошноты запах горького миндаля и приторно-сладкой вишни. Вспышка сокровенных, выжженных в памяти воспоминаний. Омега прекрасен, как и много лет назад, в ту роковую ночь на трассе под Сеулом. В его изящной руке окровавленный нож. Тонкие губы расплываются в улыбке, кривой, безумной, растягивающей лицо в неестественной маске. За окном гаснет последний свет, солнце и вовсе меркнет, а ветер замирает, не желая играть мёртвыми ветвями деревьев. Этот наглый призрак, так часто терзающий его по ночам, поворачивается и бежит. Снова бежит! Почему он не может остаться?! Юнги срывается с места, пытаясь догнать этого посланца ада, а как ещё его назвать? Пол скользкий, противный, каждый шаг даётся с трудом, но альфа не сдается. Настигает. Хватает за тонкое запястье и с силой прижимает к липкой, тёплой стене. Они тяжело дышат, нос к носу. В голове у Мина миллиард вопросов. С чего начать? «Погода ничего сегодня? Нож классный. Как зовут? Ты ко мне во снах приходишь? Твой альфа жив?». Он ничего о нём не знает. — Твоё имя?! — срывается на крик Юнги, его голос звучит хрипло и чуждо даже ему самому. Слишком тихо из-за шума капель. — Я, тот самый… — голос омеги тонет в гуле кричащих стен, имя произнесено неразборчиво. — Которого ты бил! Кого выкупил из казино! — его глаза горят безумием, а с лезвия ножа стекает алая нить. И эта улыбка, именно она пугает больше всего. Острое, жгучее лезвие пронзает живот прежде, чем Юнги понимает, что произошло. *** Юнги просыпается снова в слезах, и накатывающая истерика, как огромная волна океана, под которой невозможно дышать. Он задыхается, ловит ртом воздух, который, кажется, закончился, его нет. Он ничего не понимает. Первичная прозопагнозия. Шизофрения в подозрении. Идеальный букет для того, кто поднялся на гору из трупов. Но валяться в постели, даже если ты мафиози на грани срыва, непозволительная роскошь. Через силу, скорее на автомате, он поднимается, приводит себя в порядок холодный душ, тупое бритьё, чёрная толстовка и потертые джинсы, как вторая кожа. Дорога до «замка» так пафосно именуют базу высшего криминального общества. Сам Мин предпочитает термин «цирк уродов», где каждый клоун старательно лижет пятую точку босса и его правой руки. Его тошнит от этого спектакля. Послать бы всех к чёрту, но Юнги не дурак. Дурная слава, скандалы не в его стиле. Он должен быть идеальным. Хотя бы внешне. В этом здание его ждёт гора работы, но думать он может только об одном, о том омеге. За массивным столом, пытаясь мыслить здраво, он выстраивает в голове цепь событий, как расставляет фигуры, как на шахматной доске: — Гонки. Рыжий омега. Подработка наёмником. Университет. Ограбление банка. Сговор с Кимом. Убийство прежнего главы. Титул. Бары. Шлюхи. Дурман. Больница. Казино. Крупье, точь-в-точь как он. Выкуп. Его шёпот: «Я буду любить тебя, несмотря ни на что». А потом полуживого в больницу. Потом… стало легче. Он сбежал. Что же ещё? Мин закрывает глаза,и в тишине кабинета звучит лишь тиканье часов. Может, и вправду этого всего… просто не было? — Я слышал, ты опять сам собой разговариваешь, — голос Кима, лишённый всяких предисловий, разрезал тяжёлую тишину кабинета. Он вошёл без стука, как к себе. Мин, сидевший в кресле, впился пальцами в собственные виски, будто пытаясь выдавить наружу навязчивый образ. Что же было тогда? Это он? И как, чёрт возьми, его имя? — А у меня, между прочим, хуёвые новости. Горят поставки в Китай. У нас проблемы. — В каком смысле?! — Мин мгновенно оторвался от пропасти воспоминаний, его взгляд стал острым и ясным. — В каком, блять, смысле? — Не ори. Наркотики в убыток. На счетах дыры. Или у нас уводят из под носа, как мальчишки-первоклашки жвачку из портфеля, или это проёб нашего Крестного . — альфа располагается на кресле напротив друга.— Я уже связался с ним. И докладываю, у тебя сегодня встреча с владельцем «Золотого лотоса» с Мистером Чон. — Кто это? — Юнги нахмурился, в памяти совершенно пусто. — Юнги, выпей таблетки, умоляю. Ты меня напрягаешь, — Тэхён недовольно цокнул языком, закапывая в глаза сосудосуживающие капли, бессонные ночи не проходят без следа. — Пошёл ты вместе со своими таблетками! — Господин Чон тот, кто держит крупнейшее казино в Сеуле. Наш… «Стратегический партнёр», — Тэхён произнёс это с лёгкой, едва уловимой усмешкой. — Встреться с ним сам. У меня, кроме тебя, партнёров нет. *** На улице была прелестная, почти волшебная погода: птичий лепет, бездонная синева неба, буйство запаха цветущих вишен. Юнги, стоя у огромного окна своего кабинета, ловил момент этой хрупкой нормальности своего состояния, наблюдая за суетой людей внизу, пока ждал Господина Кима. Того, кому был обязан всем. Именно с лёгкой руки крестного отца Мин оказался на этом троне, облитом кровью, а не золотом. Стоило Тэхёну выйти на этого влиятельного человека и работа для Юнги нашлась сама собой, грязная и отвратительная. Мин не брезговал ничем. Тэхён же находил контракты и мастерски заметал следы. Учитывая связи и возможности, доставшиеся Киму от его отца, дорога наверх для дуэта оказалась стремительной, но ломающей. Связь с большим человеком принесла не только власть, но и нечистоты. И Тэхёну пришлось пачкать руки ради друга, хотя сам он ко всему этому, к деньгам, статусу, влиянию, относился с ледяным равнодушием. *** — Ким Тэхён. Я хорошо знал твоего отца, — хрипло произнес мужчина за массивным столом, слегка покачиваясь в кресле. Его голос был низким, властным. — Меня не устраивает, что такой талантливый, умный мальчик решил идти за парнишкой, в чьей голове только жажда власти и звон монет. Ответь мне, зачем? Неужели ты настолько глуп, чтобы самому надеть на себя ошейник? — Никак нет, господин Ким. Лестно слышать похвалу из ваших уст, — Тэхён улыбнулся, и в его улыбке не было ни капли услужливости, только холодная вежливость. — Но каждый волен выбирать себе ошейник по вкусу. Меня не интересуют ни власть, ни связи, ни деньги. И иногда легче быть на цепи, чем её держать. И далеко не всегда хозяин ведёт собаку. Иногда и наоборот. Собака тянет повадок в нужную ей сторону. Мужчина усмехнулся, его жёсткое лицо немного смягчилось. Ответ парня ему понравился более чем. Он перестал раскачиваться, сцепил мощные руки перед собой. — Я тебя услышал, Тэхён. Документы для ознакомления будут переданы. Нужно время, думаю, вы и сами понимаете, я человек осторожный. Риски мне не нужны. — Я мальчик умный и терпеливый, господин Ким. — парень вновь мягко улыбается. *** Высокий, широкоплечий мужчина с тяжёлым, драконьим взглядом ввалился в кабинет вальяжной, уверенной походкой. Мускулы под дорогим костюмом были напряжены, феромоны лились мощной, подавляющей волной. Кивнув Юнги коротким, почти неуловимым движением головы, он опустился в кресло напротив. — В чём дело? — в голосе Кима сквозила раздражённая нотка, предвещающая бурю. — Позови Тэхёна. Крестный отец. Именно его воля вознесла Мина на этот опальный трон, хотя изначально тёплое место готовилось для Тэхёна, а не для его нервного, сомнительного друга. С годами господин Ким всё яснее видел шаткость психики Юнги, и его недовольство росло. Нет в парне стального стержня. Одна лишь мягка глина в трещинах. Тэхён вошёл стремительно, но без суеты. Лёгкая улыбка играла на его губах, окутывая фигуру шлейфом спокойной, неоспоримой харизмы. Он был расслаблен, разительный контраст с напряжённой фигурой крестного и бледным, исхудавшим боссом. Со стороны картина была почти карикатурной: нервный, потрёпанный мужчина с титулом главы и рядом его безупречный, невозмутимый консельери. — Рад вас видеть, господин Ким, — Тэхён протянул руку, и в его голосе звучала идеально выверенная учтивость. — Ты сообщил о проблемах с доставкой. Какой продукт застрял и красиво испарился из моего бюджета? И в чём причина? — Ваша схема с перегоном груза из Китая провалилась, — холодно, отчеканивая каждое слово, вступил в разговор Мин. — Мы потеряли тридцать человек и двадцать пять килограмм опиума. Я уже объяснял, я расширил территорию и часть Китая под моим контролем. Гонконг теперь мой. Зачем лезть в Калькутту, когда можно толкать товар здесь? Опиум у китайцев популярен, как никогда. Я только начал осваивать этот плацдарм. — его речь, всегда немного смазанная из-за лёгкой дислалии, в гневе стала отрывистой и путанной. — Ты, кажется, забываешься, Мин, — голос «крестного» понизился до опасного шёпота, а брови тяжело сдвинулись. — Нет. Это вы забылись.— Голос Юнги стал тихим, металлическим, как лезвие перед ударом. Он медленно поднял голову и в его взгляде не осталось ни тени вежливость. — Я босс «Легаллы». Я бесконечно благодарен за ту руку, что вы мне протянули в прошлом. Я прекрасно понимаю, что моя кандидатура на это кресло вас не устраивает. Но посмотрите на цифры. Благодаря мне организация развивается. Территория растёт. Влияние множится. Я хлебал дерьмо полной ложкой! Торговал анашой в вонючих подворотнях, пока Вы решали судьбы мира из кабинетов с красным деревом! Агрессия накатывала горячей, густой волной, поднимаясь из самого нутра. Самоконтроль трещал по швам. Но в этом бешенстве была и горькая, годами копившаяся правда, его годами не ставили ни в грош. — Я говорил, что эта схема говно! Что товар уйдёт из-под носа, как вода в песок! Но вы, как всегда, положили хер на моё мнение, — его тон, начавшись с низкого шипения, взмывал вверх, срываясь на хрип. Глава сложил пальцы в замок, костяшки побелели. — А теперь послушайте сюда, Ким Намджун. Внимательно. Глаза крестного отца налились кровью. Это была уже не злость, а ярость холодная и смертоносная. Так с ним ещё никто не говорил. Кулаки под столом сжались так, что короткие ногти впились в ладони. — Я босс! — Мин вскочил, с грохотом откинув кресло. Он наклонился над столом, сокращая дистанцию до сантиметров. Его торс навис над сидящим мужчиной. — Я глава! Моё слово закон! — он не отрывал взгляда, его шёпот теперь был слышен так же ясно, как крик. Губы почти касались уха Намджуна. — Попробуй убери меня. Как убрал прошлого. Посмотрим, чья кровь омоет этот пол. Юнги медленно провёл языком по внешней стороне зубов, от одного клыка до другого. Его губы растянулись в оскале, обнажая идеальный ряд. Это была не улыбка. Это был оскал хищника, сумасшедшего, каковым этот альфа, по сути, и был. *** — Я не пойду в школу без тебя! Не пойду! — Ким кричал так,будто его действительно не слышали. Будто сам факт происходящего сломанной ноги, эта беспомощность было какой-то чудовищной ошибкой вселенной, которую он отказывался принимать. — Хватит орать, оглохнешь нахуй! Соседи не то подумают, проходи уже, — прошипел Юнги, отскакивая на костылях в сторону, чтобы пропустить друга в узкий коридор. Движения были неуклюжими, больше похожим на подпрыгивание одноногого кузнечика. Раздражённый, надутый Тэхён ввалился внутрь. Швырнул на тумбу у вешалки пакет с чем-то, скорее всего со снеками. С силой скинул кроссовки, которые отлетели к стене. Мин, ковыляя и цокая алюминиевыми костылями по линолеуму, медленно попрыгал в сторону комнаты. Эти дурацкие костыли уже въелись в подмышки синяками, гипс на всю ногу от паха до щиколотки казался каменным саркофагом. Тело ныло странной, фантомной болью, синяки-то сошли, а ощущение, будто его вывернули наизнанку и собрали обратно кое-как, осталось. Сустав под гипсом дёргался непонятным зудящим спазмом. А ночи, ночи были адом. Лихорадка, пот, дикий зуд под неподвижной оболочкой, который невозможно почесать. И самое худшее моральная тяжесть, ощущение лежачего овоща. Тело затекало, курить хотелось дико и каждый раз приходилось совершать этот маленький подвиг, встать, подпрыгнуть, балансируя, быстро покурить и вновь устроиться на кровати. — Ты нахер полез к Хэбому один? — Тэхён плюхнулся на край кровати так, что матрас скрипнул и качнулся. Гипсовая нога Мина дёрнулась от неожиданности. Самое отвратительное в состоянии полной беспомощности это чувство тотального, всепоглощающего одиночества. Каждый год, словно по расписанию, отец упекал его в психиатрическую клинику на сезонную профилактику, когда «тараканы в кимовской голове» начинали вести себя слишком буйно. Любимому сыночку нужна была помощь. И Мин, зная это, полез разбираться с Хэбомом в одиночку. И сейчас, несмотря на всё раздражение и боль, его переполняла простая, животная радость друг здесь. Он не один. Спасение от липких лап одиночества пришло в виде надувшегося, кричащего Кима. По его собственному, насупленному и недовольному лицу этой радости, конечно, не было видно.