Центаурея

Голубой цвет всегда ассоциировался с бескрайним небом и гладью водоемов. Вместе с тем известно, что Иван Грозный панически боялся людей с синими глазами, так как верил, что такой человек владеет сильной магией и может наслать порчу одним только взглядом. Даже черт в русском языке обозначался как синец. Неудивительно также, что синий цвет встречается в траурных народных костюмах наряду с черным. (Из сети)       Федя попал в шоу-бизнес самым простым путем — через постель. Правда, не через свою: некогда лучшая подруга его, Лукерья, познакомилась на отдыхе с известным продюсером и активно отдыхала с ним на протяжении всего отпуска и еще несколько месяцев после. Продюсер, нюхающий дорожки только через трубочку из евро и только с груди не меньше третьего размера, с легкой руки состряпал Лукерье портфолио и отправил сниматься в кино, потому что друг его, режиссер, терпел кризис — красивых девочек было полно, а вот по-настоящему харизматичных, страстных, чтоб манили с экрана в березовую рощицу, звеня колокольчиковым смехом, не находилось давно. Правда, и Лукерья-то, со своими 120/90/120 тоже смехом не звенела, а оглушала, как звуковым оружием, и манить могла только в пасть Сцилле и Харибде, но русская душа, распирающая рубашку на груди, из нее так и перла. Федя называл ее груди «неудержимые», замечая иногда, что, согласно мемчикам из сети, «Брюс Вылез». Лукерья, благодаря своим размерам и уверенности в собственной неотразимости, стала моделью plus-size и звездой российских мелодрам в одночасье, и, хотя продюсер давно исчез из поля зрения, карьера шла только в гору.       Федя, к тому моменту обучавшийся в Щукинском и успевший себя попробовать в ролях третьего плана, как в его среде называли массовку, Лукерье, никогда на сцену театра не ступавшей, не завидовал — у нее имелась харизма и энергетика, лезущая через экран прямо в мужские ширинки. Неважно было, что она говорила, забывая свои слова по сценарию, главное было как. По окончании института Федя собирался идти в театр — ему, с его способностью к драматизму и эмпатии, пророчили большое будущее. Но Федя, при помощи подсуетившейся Лукерьи, к разочарованию преподавателей, пошел в «клоуны» — то бишь, в российское кино, где, впрочем, оказался востребован не меньше. Роли ему сначала давали маленькие, скромненькие, но постепенно юноша статный со взором горящим оказался тем, на кого вздыхали школьницы и облизывались их родительницы. Школьницы вздыхали по тому, как их краш выделялся на фоне томных крашеных мальчиков из инстаграма своими некрашеными смоляными кудрями и синевой глаз, — особенно в пальто на фоне свинцового неба — и аристократической задумчивостью, а их маман он напоминал какого-то там актера, секс-символа из черно-белого кино. Но не суть — Федя был востребован, имел возможность выбирать из предложенных ролей и крутить носом, мечтая, что однажды он снимется в чем-то действительно стоящем.       — Грозный тебя зовёт на роль интригана и фаворита, в художественно-историческое, Фонд кино уже выделил деньги из бюджета, еще и… — Стас, его пиар-агент, пролистал что-то на экране планшета. — Раз, два, три… Шестнадцать спонсоров! Федь, роль не второстепенная даже, можно сказать. Надо брать.       — Это мне в сарафанах ходить придется? — спросил Федя без особого энтузиазма.       — Да нет, не думаю… Съемки, правда, за городом, в деревне, там павильон отстроили для сцен в хоромах, типа, а остальное отстраивать и не надо — у нас многие деревни со времен царской Руси не изменились. Соглашаемся?       Федя согласился — как такое упускать?       Выдвинулись за день до начала съемок, чтобы обосноваться в гостинице в ближайшем к деревне городе, по сути, такой же большой деревне, познакомиться с актерским составом, отметить прибытие и прочее и прочее, что положено было сделать на данном этапе. Федя, начавший учить сценарий еще в машине, пока Стас рулил по проселочным дорогам с воодушевляющими эпитетами, понял, что будет непросто.       — Дозволь же, батюшка мой, Царь, сокол мой ясный, в колени упасть тебе да руки твои целовать! Прости ты меня, окаянного, не отлучай от благословения своего, дозволь слово молвить! — Федя, опустив распечатанный сценарий на колени, повернулся к Стасу и сказал: — Это пиздец. Мне кажется, это заразно. И кого, интересно, в цари взяли?       — Слышал я… — начал Стас, сплюнул и исправился: — Я слышал, короче, что сам Грозный и собирался. Помнишь, такой…       — Помню, — вздохнул Федя, который с вышеупомянутым пересекался лишь раз на открытии фестиваля пару лет назад, но запомнил надолго — слишком запоминающаяся была личность. И он очень надеялся, что они больше не встретятся, потому что мужики в возрасте с орлиным взглядом из-под бровей вразлет были его слабостью. А слабым себя Федя чувствовать не любил. Подумав, он вновь поднял сценарий:       — Вот те крест, Богом клянусь, что нет наговора здесь, не со зла слово сказано…       Грозному было тридцать семь. У него было все — общественное признание, награды кинофестивалей, обеспеченность, харизма и чувство вкуса. Одного не имелось— близкого человека. В шоу-бизнесе, в этой банке с пауками, где могли отгрызть не только голову, но и сожрать целиком, он чувствовал себя самым упитанным монстром, который отпугивает как врагов, так и потенциальных товарищей. Перед ним лебезили, ему безбожно льстили, боялись, и даже если ненавидели, то втихую — мало ли, чем могло обернуться неосторожное слово, слишком влиятельной он был фигурой. И Иван привык относиться к людям как дерьму — если тебя считают чудовищем, проще стать им, чем доказать обратное.       К черту на кулички выехали ранним утром на авто исполнительного продюсера Николая.       — Ты же заказал номера в гостинице? — спросил Грозный спустя несколько часов, когда городской пейзаж сменился сельской пасторалью.       Николай скривил лицо, всем своим существом становясь похожим на комок мокрой и скомканной упаковочной бумаги, побродил пальцами по рулю и ответил, вильнув глазами:       — Ваня, ты же знаешь эти деревни, там гостиница — понятие условное…       — Заказал? — понизил голос Грозный, и Николай вздохнул:       — Заказал, но там такая дыра, все равно. Но это лучше, чем ночевать в передвижной студии с биотуалетом, это я про трейлер сейчас.       — Если что, буду в машине твоей ночевать. Не наводи тоску.       — Так я уеду! Доставлю тебя и уеду, мне ж еще надо по своим делам, я с вами постоянно не буду находиться, да и зачем.       То, что деревня, в которой должны были проходить съемки, уже близко, они поняли, когда дорога резко испортилась — от плохой к очень плохой, а потом ее и вовсе перегородило стадо коров. Пока Николай, потея и размахивая снятым пиджаком, пытался согнать животных с пути, Грозный разговаривал по видеосвязи с оставшимся в офисе телекомпании менеджером.       — Долго, — заметил Грозный, когда Николай, воняя потом и коровами, сел обратно.       — Мог бы и помочь! — воскликнул тот. — Быстрей бы вышло.       Ближе к вечеру пробилось колесо, и Николай откручивал его, матерясь и приседая у бампера, а потом закручивал. Грозный посчитал это поводом позвонить каналу, с которым договорились об информационном ролике, и уточнить кое-какие детали — он всегда предпочитал делать все сам. Кроме того, что мог делать Николай.       — Долго, — сказал он, когда тот, воняя потом, коровами и машинным маслом, сел за руль.       Николай, вытерев лоб носовым платком и оставив над бровью жирный черный развод, просверлил его взглядом, но в этот раз помолчал.       В холл гостиницы, поначалу напомнившей сельский дом культуры, Грозный входил, вытряхивая из уложенных на косой пробор волос мелкую фигню, насыпавшуюся с дерева у входа, а позади, зыркая на всех, тащился Николай с его чемоданом на колесиках. Администратор у стойки — женщина в белой блузе с блестящим бейджем на левой груди — поприветствовала их с лицом надзирателя колонии и подвинула книгу регистрации. Ручка была привязана к подставке, на нее Грозный посмотрел с недоумением:       — Вы серьезно?       — Пропадают вечно, — пожала плечами администратор. — Расписывайтесь. Только у нас чп — весь нижний этаж в блохах, лезут из подвала, завтра приедут травить, придется вам подселяться.       Грозный, подняв глаза от пестрящих граф, посмотрел на сморщившегося прошлогодней курагой Николая.       — Блохи?       — У нас такое бывает в середине лета, плодятся как саранча. Придется подселяться. Я всех уже ваших расселила, один вы остались и… — администратор заглянула в журнал. —  …Басманов Федор.       — Спасибо за сервис, мы поедем в другую гостиницу, — торопливо проговорил Николай, но женщина припечатала его сообщением, что в радиусе ста километров гостиниц нет.       — Я в машине буду спать, — процедил сквозь зубы Грозный, и Николай, побагровев, пискнул:       — Я уеду!       — Придется остаться. Пока не пригонят трейлер с кондером и…       Двери холла распахнулись, пропуская высокого парня в черном худи и светлых джинсах с дырками на коленях. Волосы, чернее худи, вились кольцами и небрежно падали на упрямый лоб и плечи.       — Басманов, у меня бронь, — парень шлепнул на стойку паспорт в обложке с енотами, откинул волосы со лба и, опустив ресницы, посмотрел сквозь них на Грозного. Грозный, посмотрев на его губы, повернулся к Николаю и сказал:       — Ничего, недельку потерплю, сцен на природе немного.       Администраторша принялась объяснять прибывшему про блох, и тот, то удивленно кивая, то хмуря брови, слушал, спросив в конце:       — До ближайшей гостиницы далеко?       Администраторша достала карту и ткнула в населенный пункт, обведенный красным кружочком. Басманов медленно поднял голову, серьги-копья из серебра в ушах качнулись:       — Вы серьезно?       — Федор, очень приятно, я Иван, — вклинился в беседу Грозный. — Помните меня? Встречались как-то, и в офисе мельком… но не суть. Я увеличу гонорар из-за непредвиденных обстоятельств. Придется нам немного потесниться.       — И как вы это представляете? — спросил Басманов, на что он ответил:       — Представляю. Искусство, как золотой телец, требует жертв.       Николай, выпучив глаза, открыл рот, чтоб выразить все свои переживания и эмоции, но промолчал.