Центаурея

      Баньку Федя предложил не спонтанно — то, что Грозный его хочет, видно было с Венеры, однако тот явно ждал, что Федя на него сам будет вешаться. И как же здорово было наблюдать за его метаниями между гордостью и осознанием, что Басманов может крутить его мыслями без его разрешения.       Банька бабки Глашки, которая сама пригласила по доброте душевной всех актеров к себе попариться, располагалась на отшибе, выходя предбанником и дверью на заросший чертополохом и ромашками пустырь. Актеры, которым она, узнав о съёмках, принесла козье молоко в ведре, отказались, сославшись на занятость, а Федя согласился с удовольствием.       Басманов сидел на деревянной полке в чем родила мать, — исключая, конечно, серьги-копья, штанги и браслет на щиколотке, — рожали его без них — болтал ногами и посматривал на Грозного в полотенце на бедрах, который упрямо пялился на печку, на бушующий за заслонкой огонь и раскаленные камни в специальном ящике.       — Хорошо тут, — сказал Федя, снимая с живота прилипший листок от веника.       — Хорошо, — пробасил Грозный, проследив за его движением.       — Ваня, ты какой-то напряженный, — заметил Федя, цепляя и намыливая мочалку. — Хочешь, потру тебя?       — Ну, потри, — вздохнул тот, расправляя плечи.       Федя, уложив мочалку на его шею, сжал ее, и пена потекла вниз по позвоночнику, впитываясь в полотенце у копчика. Пока он растирал широкую спину, обводя узлы и коловраты, Грозный смотрел на него с трудночитаемым, но понятным и без пояснений выражением, раздувая ноздри, а когда рука переместилась на живот, цепляя соски и сгоняя пену к пупку, закрыл глаза и расставил ноги, видимо, ожидая продолжения. Басманов на это хмыкнул, швырнул мочалку в пластиковый таз с холодной водой, которой предполагалось обливаться, а Грозный, посидев, повернулся к нему с таким удивленным видом, что он расхохотался:       — Ваня, если я позвал тебя в баню, это не значит, что мы там будем ебаться, а не париться.       — Как это — не значит? А хули ты передо мной… — Грозный, багровея, прошелся по его телу гневным взором.       — Потому что это баня. Тут положено быть голым. Ты мужик, я мужик — чего стесняться?       — Действительно! — Грозный, сорвав полотенце, швырнул его в таз к мочалке. — Чего стесняться!       Федя опустил глаза на далеко не маленький орган, который в возбужденном состоянии стоял больше чем вертикально, касаясь головкой живота, и для Грозного в его возрасте это было крайне приятным бонусом к натренированному телу и общей харизме. Басманов вздернул изогнутую бровь:       — Извини, Ваня, но я не старлетка, меня таким уже не впечатлить.       — А чего мне тогда мозги ебешь? — взревел обманутым Аркашей Грозный, а Федя ловко соскочил с полки.       Когда из бани выбежал Федя, а следом Грозный, светя филеями, бабка Глашка как раз несла им холодного молока, но, увидев сие грехопадение, уронила ведро прямо на крутящегося у ног Мурзика. Тот в обиде не остался, вылизываясь потом у порожка, а вот бабка водить к себе этих «голубых из телевизора» зареклась.       Федя, высоко вскидывая ланьи ноги, отбежал на приличное расстояние, прежде чем его не настиг Грозный. Мягкие с виду ромашки впивались стебельками в распаренную кожу на пояснице, но Федя все равно, вцепившись в волосы Грозного непослушными пальцами, жадно целовал его, сжав коленями скользкие от мыла бока.       — Выеби меня, — сказал он. — Выеби меня, Вань.       Грозный, сплюнув на ладонь, мазнул ей по члену, уперся его головкой туда, куда хотелось уже не первый день, а особенно — ночь, и толкнулся внутрь. Расслабленное, разогретое тело впустило его, сжало тугими стенками, а Федя, расставив ноги и нащупав ступнями примятую траву, снова впился в твердые жесткие губы.       — Быстрее, Вань, — попросил-приказал он и привстал на локтях.       С носа Грозного упала капля пота, покатилась по груди вниз, и Ваня, наклонив голову, лизнул по верхушке соска, зажал в зубах штангу и потянул, вынуждая Федю закусить губу и запрокинуть голову с липнущими к шее мокрыми волосами. Грозный впечатался в него бедрами, шлепая кожей по коже, перехватил ноги, согнув их и прижимая к бокам — самому для этого пришлось встать на колени, а Феде — откинуться на спину. Басманов так лежал недолго, поймал пальцами свой налитый темной кровью член и провел по всему стволу до лобка. Грозный зарычал.       — Не стараешься ты, Вань, — произнес Федя, чувствуя, как капли пота щекочут между лопаток. — Я под тобой захлебываться должен, а я беседы завожу.       — Не стараюсь, говоришь? — ухмыльнулся Грозный, нависая сверху.       Последующие минуты Федя в самом деле на беседы настроен не был, задыхаясь под тяжелым телом, вбивающемся в него с такой интенсивностью, что рваные вздохи не попадали в такт. И Федя был уже выдоен и раздавлен разрядкой, когда член внутри него запульсировал, дернулся, выплескиваясь, а потом скользнул по горячему густому семени еще пару раз, посылая под кожу колючие искры.       Федя, лежа на траве и смотря в безоблачное небо, вертел в пальцах розовый резной цветок — василек, который древние кто-то там, то ли греки, то ли римляне, назвали центаурия.       — Я тебя пока только к Артемьеву на кинопробы определить могу, у него блокбастер намечается, — сказал Грозный, сидящий рядом и вытирающий мокрый лоб.       Федя, перестав крутить цветок, спросил:       — Че? — А потом, сообразив, вскинулся. — Это ты думал, что я с тобой из-за карьеры щас трахнулся?       Выяснять отношения дальше он не стал, только засадил крякнувшему Грозному кулаком под ребро и удалился с места стыковки, стряхивая с задницы приставшие ромашки.       В номере, вымывшись, он сидел у сумки, швыряя в нее вещи, когда в дверь поскреблись.       — Чего надо?       В комнату с крайне растерянным видом вошел Грозный, помялся, потом поставил на стол пакет из уже знакомой шаурмячной. В воздухе разлился аромат картошки и наггетсов, Федя сглотнул — он с утра опять ничего не ел, а от столовой еды тошнило.       — Феденька, — произнес Грозный, садясь к нему на постель. — Ты что, уезжаешь?       — Сцены со мной все сняли, остальные уже в студии, — ответил тот. — Смысл мне тут крутиться? Чтоб ты подумал, что я к тебе в любовники набиваюсь? Да пошел ты на хуй, Ваня! И шаурму свою сам жри, понял!       — Ты же тоже есть хочешь, — сказал Грозный, перехватывая его руки и прижимая к себе всем телом. — Вот и принес. Феденька, прости меня, дурака старого, не то подумал, насочинял лишнего.       — Ваня, ты долбоеб! — вырываясь, воскликнул Басманов. — Ты что, думаешь, что с тобой только за киношки твои трахаются сраные? Да они у тебя даже не второсортные, так, говно собаки бабки Глашки, понял? Уебок ты бородатый!       Федя еще бесновался долго, пока Грозный, отстранившись немного, любовался его блестящими в ярости глазами и румянцем высоких скул. Потом Феде надоело орать, и он, откинув со лба кудри, глянул на него свысока:       — Доставай свою шаурму. Я про ту, что в пакете.