Центаурея

      Вернулись в гостиницу в потемках, прихватив по пути в местной шаурмячной вредной, но такой божественно вкусной после целого дня беготни и сотни дублей фигни. Басманов, сложенный аки Лель, до которого заграничным Аполлонам было как монгольскому игу до эпохи Возрождения, умудрялся даже есть сексуально. Грозный, наблюдая, как он жует, сминая фольгу длинными красивыми пальцами, а потом проводит по нижней губе языком, слизывая что-то невидимое, хмурился, ронял куски курицы на постеленную на колени газетку и понимал, что Басманова не хотеть трудно, тому даже не надо было стараться.       — Ну ты и свинья, — фыркнул Федя, кивая на расплывающееся пятно на газетке.       — Жрать охота было, — ответил Грозный, протягивая руку за коробкой наггетсов.       Они сидели за низким столиком у окна молча первые пять минут, а теперь, когда желудок обрадованно бросился в бой с картошкой фри, шаурмой и холодной колой, говорить уже не хотелось, как и двигаться.       — Я первый в ванную, у меня вот, — Грозный продемонстрировал руки, масляно блестящие от майонеза.       — Вали, — зевая, отозвался Басманов. — Только быстрее, а то я спать хочу.       В душе, растирая уставшее тело мочалкой, Грозный думал, как так вышло, что он, продюсер, известный актер, жрет шаурму в номере сельской гостиницы вместе с охрененной соской мужеского пола и совсем не испытывает желания возвращаться в город. И даже выпихнуть Басманова уже не хочет, и лучше б эти блохи всю неделю не выводились…       Когда он вернулся, Басманов лежал поперек кровати. Футболка задралась, оголив живот, под светлой тканью проступали шарики штанги. Грозный сглотнул, сел на край кровати, вытер голову полотенцем, посмотрел в сторону спящего и ощутил, как в ебало подул теплый слежалый воздух кризиса среднего возраста. Поскольку он никогда не сомневался в своей неотразимости, всегда брал, что хотел, не задумываясь, а тут, протянув руку, на миг замер в нерешительности, однако все равно успел коснуться металлического шарика до того, как Басманов вдруг открыл глаза.       — Зубами прикольнее, — ухмыльнулся Федя, поднялся и направился в ванную.       Грозный, зажмурившись, поправил под полотенцем ставшие неудобными боксеры.       На следующий день Басманова переселили в другой номер, ибо блохи подохли, сцен совместных у них пока не намечалось, и Грозный откровенно заскучал ушами, глазами и более приземленными органами по этому произведению физиологического искусства, смиряясь с тем, что Федя все равно вновь окажется в его постели, только спать они уже не будут. И пускай, что меркантильный, но хоть раз то — стоит.       Для сцены с медведем привезли Аркашу — упитанную тушу с глазами убийцы, но добрую и ленивую, ведь ел Аркаша за троих и спал тоже, страсть как любил смахнуть языком с ладони сахарок и чипсы из свеклы, что продавались в веганских магазинчиках.       — Где князь? — заорал режиссер в рупор, усаживаясь на стульчик у резного крыльца. — Князь где? Никита Меньшенький, пройдите к площадке номер тридцать восемь, сейчас вас будут драть медведем.       — Это не опасно? — спросил Грозный, появляясь рядом. — Дублер же должен был быть.       — Дублер загремел в больницу, с лошади навернулся на забор, — пояснил Сухоногов, махая звуковикам: — Саня, убери свою шишку, в кадр лезет! Не видишь, что ли, куда свой микрофон суешь? Как все нормально? А что это торчит тогда? И кто ведро с картошкой у крыльца поставил? Не было еще тогда картошки, сколько вам говорить!       Меньшенький, игравший князя, вскоре явился, одетый в шапку с меховой оторочкой и кафтан, на него надели шубу и насыпали в карман свекольных чипсов, пояснив, что Аркаша за ним сам будет бегать и лезть в карманы, главное — не бояться. Когда Аркашу вывели на площадку, тот, поводив носом, сразу затрусил к Меньшенькому, который немедля упал на землю и принялся отбиваться.       — Нормально, нормально, — сказал Сухоногов. — Потом подставим рев и запишем женские крики, вырежем что не надо.       Услышав негромкий смех, Грозный обернулся и увидел на крыльце Федю, который стоял, наклонившись и опершись локтем на перила, смотрел на Аркашу с его партнером по спаррингу и улыбался — такой красивый в побитом молью соболе, что аж сердце зашлось от восторга. Прокашлявшись, Грозный поднялся к нему.       — Как-то кисло тут, — проговорил он. — Сами в деревне, а нигде не были.       Басманов скосил свои большие, но все равно лисьи глаза, просканировал своей васильковой синевой до печенок и протянул:       — Ску-у-учно. Может, в баньку сходим?       Грозный, пытаясь найти на его лице следы насмешки, ответил не сразу:       — Можно. Сегодня?       — Можно и сегодня.       Аркаша плакал от горя — его оттаскивали от взопревшего Никиты, но чипсы он и так уже сожрал, а больше никто давать не собирался — диета.