Преданность

Дел накануне осенней жатвы было невпроворот, а ответственности ему, как Старшине боен, и подавно. Артемий бы предпочел заняться физическим трудом нежели этими нескончаемыми проверками, урегулированиями и, что самое утомительное, своеобразными благословениями. Тая Тычик справлялась с ними легко и непринужденно, для нее это наверняка было не больше детской игры, правила которой она впитала с молоком. А для Артемия безоговорочное и даже с чем-то фанатичное признание мясников и одонгов было в тягость, он до сих пор не мог привыкнуть. Не зря из Уклада он был лишь наполовину. А твириновые невесты только усугубляли дело, ластились к нему, к Старшине, касались, предлагали себя беззастенчиво и неприкрыто. Оюн, которого они знали, и к которому привыкли, явно пользовался этим без зазрения, да и, если все рассматривать с их точки зрения, то не было ничего предосудительного в том, что Старшина пользовался благосклонностью Бодхо. Тем более, что он был молод, полон сил и не повенчан. Бурах не мог. Часть его была связана и скована, а поводок он самолично вручил в руки того, кто был так далек от Уклада, насколько это было возможно. Того, кто в иной раз прикасался к нему гораздо реже, чем хотелось бы. Тело гудело от скопившегося напряжения пока он поднимался на второй этаж старого отцовского дома. Хотелось только одного – завалиться и тут же уснуть, не раздеваясь, но Артемий прекрасно знал, что Данковский его убьет за это, тот терпеть не мог, когда он ложился на чистое белье в своей грязной одежде. В тот единственный раз наказание было весьма жестоким, депривация сна оказалась просто ужасной пыткой, и Артемий весь следующий день был совершенно разбитым, хоть и получил в итоге свою порцию внимания. Даниил сидел за столом, сгорбившись, занятый своими записями. Он даже голову не поднял на вошедшего Бураха. Сердце грустно заныло. Этот этап они тоже проходили – Данковский запрещал к себе притрагиваться, если был занят делом, и менху, как бы не хотелось иного, покорно снял грязные ботинки у входа и повесил куртку на спинку стула. Упрашивать бакалавра прикоснуться к нему было бессмысленно, теперь можно было только надеяться, что он ляжет с ним в кровать и позволит прикоснуться хотя бы сквозь сон. Артемий раздраженно выдохнул. Всего одна твириновая невеста способна была снять все его напряжение, а искушение было слишком велико, тело едва ли не звенело. Даниил словно ощутил эту крамольную мысль так что Бурах, сложив ремень и поясную сумку рядом с курткой, интуитивно обернулся и наткнулся на темный взгляд прямо в глаза. Тело само вытянулось по струнке и замерло. За одну только мысль про мягкое девичье тело стало обжигающе стыдно. Красные пятна предательски проступили на его лице. - Раздевайся. Садись, – слова были тихими, и Данковский едва заметно подвинулся, обозначая место на полу рядом с собой. Менху тут же нетерпеливо стянул едва ли пропотевшую за день рубашку, откидывая. Он хорошо знал, что Даниилу нравилось на него смотреть. Хотелось угодить, чтобы получить ласку взамен. Он уже сделал шаг по направлению к бакалавру, снова отвернувшемуся к своим записям, но тот резко пресек его, даже не оборачиваясь: - Нет, – трепещущее тепло в груди тут же иррационально обернулось болью. Пообещать и тут же отобрать было чересчур жестоко, но Даниил пояснил: – Снимай с себя все, кроме белья. Артемий выдохнул, зажмуриваясь. Глупец. Данковский бы так с ним не поступил. Половицы скрипнули под его босыми ногами. Теплый мягкий шерстяной ковер до сегодняшнего вечера лежал у кровати, а не под письменным столом и стулом. Артемий не смог сдержать тихий всхлип. Данковский заранее подумал о том, что его ноги к концу дня будут уставшими. Менху покорно сел на пятки, чуть разводя бедра в стороны. Старая застиранная ткань белья натянулась, облепляя уже твердый член. С таким же успехом он мог ее снять, она ничего не скрывала. Даниил тихо скрипел карандашом по бумаге, почти не обращая внимания на напряженного и возбужденного мужчину сбоку от себя. Артемий не смел прикасаться, хоть и желание уткнуться лбом в скрытое брюками бедро Данковского или положить ему подбородок, как собака, было невыносимым. - Закрой глаза, дыши глубже. Он и не осознавал, что его вдохи стали короче, а голова слегка кружилась от переизбытка кислорода. Нет. Ни одна твириновая невеста, ни один человек в мире не мог ему дать то, что давал Даниил. Он забирал его напряжение, оставляя только его сущность и голые дрожащие нервы. Сам он не был человеком Уклада, хозяином ситуации и поборником традиций, коим выглядел, никогда им не был. Даниил оставлял ему право на силу и непокорность, но знал, что Артемий никогда им не воспользуется по своей воле. Он никогда не стирал и не игнорировал его физическое превосходство, оставаясь на равных в любой ситуации, даже во время наказаний. Теплая ладонь легла менху на затылок, наклоняя его лицом к бедру. Бурах прижался щекой и потерся о ткань. Даниил не убирал руку, зарывался в русые волосы, гладил, сжимал невесомо. Пальцами обвел ушную раковину и потянул за мочку. Артемий сжал руки на коленях от такой бесхитростной ласки и тихо вздохнул ртом. Долгое, тяжелое поглаживание по загривку, линии челюсти, шершавой от щетины, подушечка среднего пальца погладила его по нижней губе и Артемий жадно облизал ее, на что получил легкую пощечину, едва ощутимую, но хлёсткую. Член в белье дернулся от этого, и Бурах тихо промычал. Карандаш стукнул по столу, и Даниил немного сменил положение – Артемий не видел, но представил, что он теперь сидел, упираясь локтем в столешницу и полуобернулся, чтобы смотреть на него сверху вниз. Менху хотел, чтобы Данковский рассматривал его. Он отчаянно вцепился в длинный ворс ковра. Мышцы под его кожей перекатились на плечах и шее. Данковский спустил руку, щекотно оглаживая его трапецию. Артемий не стал сдерживать стон в ответ. Они еще даже ничего не начали, а все тело звенело, как перетянутая струна. Может лопнуть и ударить по пальцам. Данковский отстранился и снова хлопнул Бураха по щеке, призывая выпрямиться. Тот подчинился моментально, позволяя бакалавру повернуться на стуле к нему полностью. Глаза он все еще не открывал, но, судя по всему, теперь он сидел прямо между раздвинутых ног Бакалавра. Один только приказ, он ждал одно только позволение, и он возьмет в рот, но Данковский не торопился. Артемий понял, что он рассматривал его у своих ног, покорного и возбужденного. Бурах не стал ждать, сам сложил руки у себя за спиной, выставляясь напоказ. Выдох вышел одобрительным, цепкие пальцы подняли его за подбородок. Взгляд скользил по коже атласной лентой. Артемий снова сорвался на короткое возбужденное дыхание, но глаз так и не открывал. Он нравился Даниилу, даже если и в иной день забывал об этом. Данковский, красноречивый и громкий с кем угодно, обаятельный, верткий, как змей, был скуп на ласковое слово, когда они оставались наедине. Но оттого и ценнее была его похвала. Главное, что Даниил знал, как сильно менху любил его в ответ. Как сильно в нем нуждался. - Снимай белье. Артемий вздрогнул, но поспешил подчиниться, неуклюже приподнимаясь на затекших ногах, жаждущий угодить. И чуть не упал, неловко схватившись за колено Даниила. Тот только цокнул языком. - Не торопись. Посмотри на меня, – спокойно произнес Данковский, и Бурах, где-то внутри бессознательно напуганный, что теперь Даниил его оставит на ковре на всю ночь, чуть не заскулил от заботы в его голосе и тут же подчинился. На первый взгляд не было ровно никакой разницы между тем, каким он был, обсуждая с ним панацею в зачумленном городе, тогда еще едва знакомый, и тем, каким он был сейчас. Но это было не так. Менху видел, как изменился его взгляд. Не было никакой нужды видеть Линии, но и они безусловно изменились, завязали новые узлы. – Поднимись и ляг на кровать. Данковский ни разу не давал ему повод усомниться в своем чувстве справедливости. Его наказания были жестокими, да, но только морально, а не физически, и абсолютно точно заслуженными. И он всегда оставлял Артемию возможность все прекратить по одному только слову. Весь страх Бураха шел из головы. Ноги рассыпались слюдяным песком, очень сильно они затекли, пока Артемий сидел на пятках. Пришлось неуклюже упереться на спинку стула. Может, так даже и к лучшему, – болезненное возбуждение схлынуло, пока Даниил поддерживал его за талию и вел к кровати. Они вели себя как давно женатые. Сердце тоскливо сжалось. Он не вынесет и зимы без своего бакалавра, если он все же решит уехать. Менху сел на край кровати, настоящей кровати, а не топчана, на котором это все впервые началось, и развел ноги, упираясь в матрас за собой. Мышцы все еще покалывало, но это больше не имело никакого значения, когда Данковский темным взглядом, мягким, оставляющим следы на коже, как восковой мелок, разглядывал его сверху вниз. Он только закатал рукава до локтей, оголяя предплечья, и Артемий не смог сдержать вибрирующего выдоха, наблюдая. Пристальный взгляд карих глаз зацепился за его трепещущий живот, и Бурах почувствовал, как член снова окончательно окреп. Он только подумал о том, чтобы удостовериться лишь глазами, что был не одинок в своем возбуждении, как Данковский со стремительностью змеи в броске сократил расстояние между ними, нависая, крепко цепляясь в подбородок менху, фиксируя его голову и притягивая взгляд. Можно было проявить своеволие и всего немного податься вперед, чтобы смять в поцелуе пахнущие табаком и чаем губы, но Бурах не стал этого делать. Знал, что получит втройне, если удержится от искушения. - Тяжелый день? – голос Даниила был неожиданно ровным, заботливым, ни капли яда. Совсем не вязался с происходящим. Он действительно беспокоился и Бурах только прикрыв глаза кивнул в ответ. - Мне нужно использовать веревку? Сердце сбилось с ритма, а лицо неумолимо затопила краска, когда Артемий поднял взгляд. Ему даже не нужно было отвечать, все было очевидно и так, но Данковский терпеливо ждал подтверждения. Он неуверенно кивнул, и бакалавр тут же отпрянул, оставляя его, обескураженного, одного. У них в комнате не было веревки, за ней нужно было идти в мастерскую, вниз, все просто. Он никогда до этого не предлагал физически ограничить его подвижность, но идея звучала чересчур волнующе. Возбуждение закрутилось еще более тугой спиралью в низу живота и Бурах шумно выдохнул, удерживая стон, лишь бы не прикасаться к себе, пока слушал шаги Даниила на этаже под собой. Моток веревки, что наконец принес Даниил, был не слишком большим. - Я зафиксирую только твои запястья, – спокойствие в его движениях завораживало. Веревка из джута, крепкая – Артемий совсем недавно ее приобрел, такая не растянется в процессе. Данковский совсем не рисовался перед ним, играясь и показывая себя с самой лучшей стороны, ему это не было нужно. Лишь неторопливо обмакивал концы веревки в расплавленный свечной воск на блюдце и едва слышно дул на них, чтобы остудить. Не иначе сам собирался с мыслями. - Ты умеешь вязать узлы, ойнон? – голос его предал, и Даниил кинул короткий хитрый горящий взгляд, уловив хрипотцу. - Да, – фокус внимания опять на веревке, однако он уже закончил, связывая ее в аккуратный моток. – Но сегодня не стану мудрить. Для этого нужно, чтобы ты был полностью спокоен. И веревка слишком жесткая, я тебя пораню. Даниил подошел к кровати, встав сбоку от Артемия, не между его ног, и ласково шлепнул его по колену: - Ложись вдоль. Руки вверх. Расслабься. Он не смог, просто не смог переключиться так сразу, подчиниться, только смотрел снизу вверх на Даниила, сжимающего своими длинными складными ладонями веревку. Он понял по-своему его зачарованный взгляд и наклонился, целуя. Он все понял правильно. Теплый, мягкий, он тут же толкнулся в него горячим языком, но поцелуй длился недолго и Бурах рефлекторно потянулся вперед, за добавкой, когда Даниил отстранился. Тонкая, блестящая ниточка слюны протянулась между ними, и Артемий невольно покраснел. Данковский ухмыльнулся уголком губ и снова шлепнул его по бедру, напоминая. Суставы щелкали, когда он растягивался на кровати. Тело было уже довольно происходящим, осталось только усмирить бушующий разум. Оказывается, пока он укладывался, Даниил успел поискать и найти в карманах его куртки тонкий изогнутый нож, такой привычный в работе, и положил его на тумбочку рядом. - Одно твое слово и я разрежу веревку. - Это не потребуется, эрдем. - Это необходимо, – ответил он, не колеблясь. Артемий уже слышал это не раз. Слышал его слова и Даниил. Теплота разлилась по его телу. Он о нем заботился. Кровать была добротная, Данковский сам ее выбрал, когда решил переехать к Бураху после первой же его просьбы. Но спинка была не слишком высокая, что было довольно необычно, и по форме непривычная: в основном цельная, но сверху была перекладина. Артемий теперь подозревал, что Даниил выбирал ее с умыслом. - Руки, – в голосе Даниила была различима сталь, и менху поспешил поднять и удержать сомкнутые запястья на уровне спинки. Он никому не показывал эту жесткость и уверенность, кроме Артемия, обычно оставляя после себя впечатление человека мягкого и изворотливого. Бакалавр снял носки перед тем, как залезть с ногами на кровать и сесть на пятки, сбоку от Артемия. Он мог почувствовать тепло, исходящее от тела, и едва держался, чтобы не прижаться. - Не сжимай, расслабься, – сложил веревку вдвое. Петля вокруг одного запястья, второго. Звенящее возбуждение прошивало его тело, даже от таких простых, едва ощутимых и от того щекотных случайных прикосновений к тонкой коже на точках пульса. Веревка прошла между рук, довольно свободно обхватила деревянную перекладину и скользнула в петлю, фиксируя запястья. Свободные концы обвили его предплечья, как змеи, и сплелись хитрым крепким узлом. Бурах не был знаком с таким, но мог догадаться, что без необходимого усилия он не развяжется. Артемий сдавленно всхлипнул, когда Даниил почти что гладил его предплечья, проверяя сплетение, и острый взгляд переместился на его лицо. Улыбка была хитрой, глаза его довольно заблестели, когда теплые кончики пальцев снова прикоснулись к коже, поглаживая, выводя линии прочнее шершавых жестких веревок. Стоило Бураху только раз неосознанно вскинуть бедра, как Даниил снова отвлекся, подкладывая сначала одну, а потом и вторую подушку ему под плечи и шею. Неприятное тянущее напряжение из мышц трапеции и плеч ушло, и Артемий смог расслабиться и даже прикрыл глаза. От того первое аккуратное прикосновение к его животу было неожиданным. Данковский гладил его, очерчивая пальцами мышцы пресса, которые стали еще больше видны за последний год, сам при этом выглядя так, будто и не сидел рядом с возбужденным менху в кровати. Отстраненно, можно было даже сказать, что не слишком заинтересованно, но Бурах видел его глаза. Еще как заинтересованно. Руку, тем не менее, ниже пояса не спускал. - Я сказал снять тебе белье. Артемий тихо простонал, покорно опуская голову и закрывая глаза. Чистая правда. Он отвлекся на затекшие ноги. Он только открыл рот, чтобы оправдаться, как Даниил грубо сгреб его прямо через белье, сдавливая не до боли, но на грани. Артемий не стал сдерживать громкий стон, раскрываясь сильнее, раздвигая ноги пока Данковский перекатывал пальцами яички и тяжело и медленно скользил ниже, надавливая через ткань на отверстие. У них не было ничего больше быстрой дрочки перед сном уже недели три, желание, чтобы бакалавр взял его, шептало прямо в мозг, но Артемий не решался попросить. Даниил отпустил и переместил ладонь на внутреннюю часть бедра, оглаживая длинными плавными движениями, иногда задевая и массируя мошонку костяшками. Член полностью встал и стоял крепко, подрагивая от напряжения. Возбуждение копилось сильнее и сильнее от таких бесхитростных ласк. Менху покрутил запястьями, но веревка терла немилосердно от любого движения, только сильнее обостряя ощущения. Ему было не выкрутиться и при желании, Даниил не просто так положил нож на тумбочку рядом. Возбуждение стало острее от этого осознания. Тем временем Данковский при очередном движении скользнул под белье, оглаживая тут же поджавшуюся мошонку и промежность пальцами, едва-едва хлопая по напряженным увеличившимся яичкам, заставляя Артемия неприкрыто застонать. Пот пробил его тело, живот задрожал, и Бурах вскинул бедра, но Даниил уже снова отстранился, снимая его белье прочь и вставая с кровати. Прохладный воздух контрастом пощекотал горячую напряженную головку. Менху издал какой-то отчаянно-вопросительный звук. Он, что, встал, чтобы просто убрать его белье? Нет, чтобы взять со стола склянку с мазью, которую они частенько использовали в процессе. - Закрой глаза и не открывай, пока я не скажу. Артемий подчинился сразу же, раздвигая ноги и предлагая себя Данковскому, но тот, наперекор его ожиданиям, скользкой рукой прикоснулся сначала к головке, открытой ладонью массируя самый кончик, а потом плавным медленным движением распределил смазку по всей длине члена, открывая его, выбивая из менху совсем неприличный громкий стон. Возбуждения накопилось слишком много. - Спокойно, – мягко произнес Даниил, перехватывая член у основания и массируя какую-то точку большим пальцем, давая Бураху перевести дух. Когда понял, что он немного успокоился, то продолжил медленные движения вновь, заставляя менху дрожать всем телом, явно любуясь, как дрожал его живот и бедра, но стоило Артемию только начать нетерпеливо подмахивать, как тут же останавливался и отстранялся. В последний раз Даниил убрал руки от возбужденного члена и неожиданно прикоснулся скользким пальцем к соску, дразня. Дрожь пробила все тело менху. Артемий даже не сразу понял, что проскулил что-то похожее на «пожалуйста», пока не услышал шорох одежды, как Данковский ее снимал. Глаза открывать он не смел, хоть очень и хотелось. Ему много не потребуется, когда Даниил его возьмет, слишком уж сладко и хорошо он всегда его брал, от того и когда Данковский перекинул через него ногу, Бурах судорожно выдохнул и чуть не нарушил приказ, и не посмотрел удивленно, не веря. Бакалавр, предвидя это, положил ладонь ему на глаза, и уперся рукой в грудь. Он позволял себя брать всего пару раз. Когда Даниил направил его внутрь и начал медленно насаживаться, Артемий резко дернул руками в неосознанном желании схватить Данковского за бедра. Но веревка выдержала, немилосердно царапая запястья. - Можно. И Бурах распахнул слезящиеся глаза, запоминая, впитывая прекрасный вид Данковского на нем, обнаженного, возбужденного, раскрасневшегося. Хотелось вбиваться, закончиться глубоко внутри, но Даниил не спешил, упираясь ладонями ему в грудь, приноравливаясь к ощущениям. Рот его был неосознанно приоткрыт, волосы на висках влажные, мышцы на бедрах напрягались, когда он двигался, и Бурах снова бессознательно дернул руки. Хотелось взять его за узкие бедра и вколачиваться. Все же ему удалось подмахнуть, когда в очередной раз Данковский приподнялся на нем, и их громкие стоны переплелись между собой. Он тоже ловил удовольствие, но не оставлял сомневаться, кто в каждую секунду был главным. Ритм ускорился, и Артемия не хватило надолго, он совершенно бессовестно, не предупреждая, кончил внутрь Даниила с громким стоном, вбиваясь бедрами вверх. Данковский не злился, но сориентировался тут же, подтягиваясь вверх, усаживаясь на грудь Бураху и жестким движением заставил его открыть рот и взять член. Никакой нежности, ее всю вытеснило желание, Даниил вколачивался бедрами Артемию в горло, совершенно не заботясь о его удобстве. Но это продлилось недолго и Бурах покорно сглатывал, пока Данковский с тяжелым стоном кончал, вцепившись в спинку кровати по обе стороны от веревки. Расслабленный, довольный бакалавр соскользнул с его груди, давая вдохнуть и вытягиваясь рядом, бесстыдно целуя. Бурах почувствовал, как его член, казалось бы, уже удовлетворенный, снова заинтересованно дернулся. Веревку он развязал так же быстро и умело, как завязывал до этого. Они оба сели на край кровати, расслабленные, но Артемий все же предпочел бы, чтобы Даниил не стал тут же одеваться, скрываясь узкими брюками и рубашкой. Он до сих пор его стеснялся. - Чем ты был занят, ойнон? Когда я пришел, – менху поцеловал его в плечо, растирая запястья. - Писал Блоку, – Артемий почувствовал, как сердце тоскливо сжалось. – Он теперь в отставке, думает предложить свою кандидатуру и наведаться в Город-на-Горхоне. Данковский говорил это так легко. - Не пиши больше ему, ойнон, – серьезно сказал Артемий. Блок неприкрыто благоволил бакалавру, ничем хорошим для них троих это не кончится, если он все же приедет. - Бурах, прекрати, – Даниил раздраженно махнул рукой, застегивая пуговицы на рубашке. – Блок не останется в городе надолго. - Ты же остался. И он останется. Данковский тяжело вздохнул, будто ребенку объяснял. И следующие его слова ранили еще сильнее: - Блок может вернуться в Столицу при первом желании, а мне, после того-то, что сделали с Танатикой туда путь заказан. - Тебя только это тут держит? – менху постарался, чтобы его голос не дрогнул. Не вышло. Взгляд Даниила в ответ был не менее болезненным: - Бурах, я уеду сразу же, как ты заведешь семью. Раньше – нет, но смотреть из вежливости, как ты живешь в любви и растишь детей я не смогу, уж извини. Уеду куда-нибудь поближе к Столице, осяду в провинции, земские доктора… Артемий резко сократил расстояние между ними, поворачивая лицо Даниила ладонью к себе, прерывая его слова. Данковский, конечно, старался спрятать боль, но получалось это у него из рук вон плохо. Взгляд совсем не выдерживал, хотел уже снова отвернуться, но Артемий не дал ему этого, поцеловал, вкладывая всю нежность, которую только мог. Даниил зажмурился, вцепился в его плечи, горячо отвечая сперва, а затем уткнувшись Бураху лбом в грудь, пряча лицо. Он гладил его по волосам, плечам, по спине, но Данковский не двигался. - Я никогда в жизни не заведу другую семью.