Луна под потолком

      Здесь было так тепло, что совершенно не хотелось двигаться. Она сидела, положив голову на ладонь, и наблюдала за горячей беседой друзей, не уделяя, впрочем, словам особого внимания. Гермиона чувствовала себя одним из тех ленивых тюленей со страниц старой энциклопедии, которую так любила в детстве. Толстым, невозмутимым, придавленным целым океаном ко дну, но, в принципе, не жалующимся на это. Где-то вдали была жизнь, оживленные разговоры и смех, но здесь, в ее сознании, разомлевшем от вкусной пищи и атмосферы полной защищенности, было спокойно и хорошо.       – Ты не перебрала, случаем? – послышался веселый, но негромкий голос где-то рядом.       – Не а, – промычала Гермиона, чувствуя, как ее губы растягиваются в широкой улыбке.       Да, ей очень не хватало старого доброго Рона, задорно подтрунивавшего над ней, не пытающегося всеми силами затащить в очередной диалог или заставить взаимодействовать с другими. Сейчас это был молодой, энергичный парень с детским, смешливым лицом, который просто хотел быть центром всеобщего веселья (и ему это удавалось). Именно сейчас, со спокойной улыбкой, безо всякой досады, ясное понимание озарило ее: у них не было общего будущего. Обязательства больше не тянули ее ко дну, не заставляли избегать человека, которого она избегать не хотела. Все, наконец, вернулось на свои места. И от этого на душе стало так легко и светло, что девушка даже усмехнулась своим мыслям, мгновенно приковав к себе всеобщее внимание.       – Ясно, Мионе больше не наливаем, – изогнув брови, Джинни насмешливо отодвинула бутылку вина на другой край стола, подальше от подруги.       Друзья не стали подкалывать смущенную девушку, хотя в любой другой ситуации не заставили бы себя ждать. Никто из присутствовавших уже лет пять не видел на лице Гермионы такой искренней улыбки, не говоря уже о той радости, которую она излучала.       Молодые люди просто многозначительно переглянулись и собирались, было, продолжить разговор, но тут громогласный крик матери заглушил их всех.       – Возвращайтесь к столу! – румяная женщина, держащая в руках большой, накрытый полотенцем поднос, энергично семенила к столу, – Уберите вино и несите чашки! Чайник уже кипит.       В столовой поднялась ужасная суета: взрослые, подогретые вином, изо всех сил старались держаться ровно и не разбить больше положенного минимума, а малыш Тедди, будучи шустрым мальчуганом, прикладывал все усилия, чтобы сделать ситуацию интереснее. В итоге, Джинни, наткнувшаяся на веселого проказника, умудрилась зацепить Гарри, мастерски поймать на лету его чашку (но разбив вдребезги все то, что сама держала в руках) и устроить глубокий экскурс в предмет о хорошем поведении для мальчишки.       – Джинни, прекрати копировать маму, – фыркнул Рон, неспешно убирая ущерб, причиненный семейному сервизу.       – Я и не копирую!       – Это еще хуже, значит, ты становишься, как мама.       – Заткнись, – уязвленно прошипела Джинни, больно стукнув его под коленкой.       Брат болезненно вскрикнул, чуть не разбив злосчастную чашку во второй раз, и, отскочив за спину друга, воскликнул:       – Гарри, мой тебе совет, беги, пока можешь!       – Думаю, уже поздно, – плутовато ухмыльнулся Гарри, пытаясь избавиться от роли живого щита между своей девушкой и другом.       – В смысле? Ты что… – внезапно глаза Рона расширились до размера двух блестящих галеонов.       – Что?       – Ты же не… – парень нахмурился и прикрыл рот ладонью. – Т-ты что, обрюхатил мою сестру?       В гостиной вмиг воцарилась мертвая тишина, в которой эхом прогремел упавший на кухне поднос.       – ЧТО? – на едином дыхании вырвалось у всех присутствующих.       – Я не… – Гарри встревоженно обернулся, заметив, что спины коснулся промозглый сквозняк.       У входа стояли глава семейства и его сын: оба покрасневшие от вечернего мороза, оба озадаченные происходящим.       – Джинни беременна? – дрогнувшим голосом произнес Артур, изо всех сил стараясь натянуть на себя маску спокойствия. Ему бы даже удалось одурачить этим трюком перепуганного парня, если бы не нервная привычка поправлять оправу. В комнате снова поднялся гомон.       – Да все не так… – Гарри окончательно потерял терпение и сдался, решив подождать, пока шум не уляжется, и уже тогда, спокойно и без криков объяснить ситуацию.       – ТИХО, ВАШУ МАТЬ! – голос его девушки оборвал мысль буквально на середине. Джинни с поднятыми руками встала в центре суматохи, всем своим видом призывая семью закрыть рты, видимо, даже успешно. В одно мгновение, приняв совершенно умиротворенное выражение лица и слегка откашлявшись, она продолжила: – Гарри всего лишь сделал мне предложение, и сегодня мы хотели огласить это семье.       – То есть, не по залету? – Рон мгновенно пожалел о своем необдуманном уточнении, когда нежная материнская рука прописала ему не такой уж и нежный подзатыльник.       – Что? Нет! Откуда это вообще взялось? – на смущенного Гарри было больно смотреть: казалось, он сейчас пробьет себе ладонью лицо. Джинни, выработавшая за долгие годы иммунитет к семейным недопониманиям (в том числе и намеренно устроенным некоторыми особо шустрыми братьями), лишь смиренно улыбнулась в сторону родителей и в ласковом, успокаивающем движении положила руку на плечо своего парня.       – Извините, мы не так это все планировали.       В комнате все еще висело неловкое молчание. Молли и Артур были не против пополнения в семье, но классическое воспитание не приветствовало заведение внебрачных детей, поэтому прямо сейчас, услышав о скорой свадьбе “без непредусмотренного багажа”, кое-как выдохнули. Перси застыл в странной позе рядом с мойкой, все еще обрабатывая информацию о том, что его младшая сестра, оказывается, уже не ребенок, и в скором времени вполне возможно будет нянчить собственных детей. Джордж прислонился к двери, придавленный новостями и все еще не готовый к такому быстрому ходу событий. Подумать только, пару часов назад вернуться в семью, а тут такое разветвление родового древа. Гермиона села на край кресла и просто довольно улыбалась, рассматривая своих взволнованных друзей.       Джинни, до этого полностью уверенная в безоговорочном одобрении семьи, начала нервно ерзать на месте:       – Так что, нельзя?       – У тебя тон, будто ты спрашиваешь, можно ли съесть печенье до обеда! – засмеялся Рон, заставляя окружающих улыбнуться. Его смех всегда был заразительным, даже если в последние годы насладиться им причин было не так уж и много.       – Заткнись, Рон, – сквозь зубы процедила Джинни, угостив брата затрещиной.       – Эй! Хватит копировать маму! – возмущенно завопил он, вместе с тем словив еще один подзатыльник, но на этот раз от миссис Уизли. На ее глазах блестели слезы; вдруг она подалась вперед и заключила Гарри в такие крепкие объятия, что казалось, парень вот-вот задохнется. Ее муж в свою очередь был растроган не меньше, но ограничился только парой сердечнейших хлопков по спине (в любом случае подобраться к нему было весьма затруднительно из-за прилива нежности Молли).       – Ты-то чего так радуешься, пьянчужка? – Гермиона только сейчас заметила, что Рон, вдоволь накуражившись, приземлился рядом с ней на подлокотник. На его губах все еще блуждала веселая ухмылка.       – Свадьба – это, вроде как, повод, или я что-то упустила? – девушка упала в объятия старого кресла и повернула свое довольное, румяное лицо к собеседнику, окончательно расслабившись.       – Повод, значит? – прищурился он, шутливо хмыкнув. – Знал бы я, что именно это поднимет тебе настроение, сам бы предложил.       – О, а это идея! – внезапно оживилась Джинни, оставив попытки успокоить родню своему жениху. – Одна свадьба хорошо, а двойная… – Она осеклась, когда увидела знак, брошенный Гарри из-за старого буфета, затем перевела взгляд на Джорджа. У того был совершенно непробиваемое выражение лица, что смутило сердобольную невесту.       – А ведь и правда идея, м? – Рон не заметил перемены настроения и вдохновился словами сестры, брошенными без задней мысли.       – О чем ты?       – Очевидно же, предложение тебе делаю!       – Рон, – Гермионе крайне не нравилось то, к чему шла эта пьяная болтовня. – Пошутили и хватит.       – А кто здесь шутит? – парень озорно соскочил со своего места и встал напротив кресла. Его красивое лицо озаряла широкая улыбка, с какой он всегда приступал к штурму нерушимого бастиона. За столько лет он так и не смог выучить: с каждым новым выпадом стены становятся лишь толще.       – Рон, мы расстались, – холодно произнесла девушка, краем глаза заметив движение в комнате. Сейчас совсем не время, совершенно не…       – А потом помирились, разве нет? – не унимался Рон, не обращая ровно никакого внимания на публику. – Ты ведь даже в Нору вернулась! – улыбка постепенно сползала с его лица, давая место привычному раздражению.       – Да, мы помирились, и этому я несказанно рада, но мне вовсе не хочется возвращать причину, по которой мы ссорились последние пять лет! Гермиона встала и прошла мимо Рона, обнаружив, что Молли уводит всех в гостиную. Оно и к лучшему. Этой семье давным-давно приелись их перепалки, за что стыд никогда не покинет сердце девушки. Она попыталась выйти из дома, чтобы больше не тревожить его обитателей, но Рон преградил ей дорогу, видимо, думая, что та собирается бежать с поля битвы.       – Я тебя не понимаю, Гермиона. Мы ссорились из-за того, что ты не могла вернуться в общество, но ведь теперь…       Девушка начинала вскипать: – Да нет же! В этом-то и есть твоя проблема, Рон, ты видишь лишь последствия, но не корень!       – Так почему-       – Я не люблю тебя, – сорванным голосом прошептала она. Ей не хотелось это говорить, никогда не хотелось, но слова, давно точившие раны в ее сердце, сами вырвались наружу. Теперь, глухим звуком, отраженным от стен комнаты, они стали реальностью, и от этого уже никуда не деться.       Стало тихо. Так тихо, что могло показаться, будто бы дом опустел. Гермиона боялась смотреть на Рона, но тело не слушалось разума. Его потухшие серо-голубые глаза смотрели сквозь пол, пока шестеренки в голове с медленным и прерывистым скрипом болезненно прокручивались.       – Но ведь… Гермс, мы же встречались целых пять лет. И все это время… – от звука этого сдавленного голоса хотелось плакать. Боже, ей опять казалось, что только что она ударила доверчиво ластившегося к ней золотистого ретривера.       – Я не знаю. Я помню, что была влюблена в тебя очень… очень долгое время, еще до того, как ты это, наконец, заметил, но потом наши отношения стали рутиной и-       – Разве плохо, когда отношения становятся привычными? Мама и папа живут точно так же.       – Не сравнивай, это разные вещи.       Гермиона чувствовала себя убитой. Печальным взглядом она наблюдала, как Рон тяжело опустился на стул и уткнулся лицом в ладони.       – Рон… – слова выходили с трудом, но они должны были быть произнесены. – Ты дорог мне, но я не могу, не хочу больше приковывать ни тебя, ни себя к этому тонущему кораблю. Не хочу терять своего лучшего друга, но если ты не захочешь больше меня видеть, я пойму.       – Ага, и снова навлечь на себя гнев мамы, упустившей возможность потискать свою любимую “дочку”? – в интонации промелькнула невеселая усмешка. – Ты хоть в курсе, какую казнь она мне здесь устроила на Рождество?       – Честно? Даже думать об этом не хочу, – со слабой, призрачной улыбкой Гермиона опустилась на соседний стул. Было больно. Попросту больно. Каждое слово отдавалось глухим ударом под дых, так что печальный юмор Рона был какой-никакой разрядкой.       – Оно и правильно, – он поднял голову и, не глядя на Гермиону, нервным движением растрепал себе волосы. – Я что, такой невыносимый парень?       – Ты не невыносимый, Рональд, – она дотронулась до его напряженного плеча. – Просто мы с тобой – непроходимые тупицы, – почему-то она не удержалась и по старой дружеской привычке щелкнула пальцами по рыжей макушке.       – Подтверждаю! – крик Гарри из гостиной, заглушенный болезненным “ай!”, явно не без участия крепкого кулачка новоиспеченной невесты.       – А вы там не подслушивайте! – прикрикнул Рон полушутливо, делая это с явным усилием.       – Сами развели крики-вопли посреди пирога, а нам теперь и не подслушивать!       Рон не смотрел ей в глаза, скорее всего, как и всегда, не хотел показывать слезы, а вместе с ними и свою беспомощность. В сердце у Гермионы щемило. С одной стороны, было невыносимо смотреть на него в таком виде, но с другой она понимала, что, если не сорвать этот пластырь, рана начнет гноиться и отравит жизнь не только им обоим, а всей семье Уизли в целом. Но за чувством печали пришло другое, совершенно забытое, – спокойствие.       Впервые она понимала, что как в жизни, так и в душе был наведен совершенный порядок: никаких недомолвок, никаких опасных споров или недопониманий. Она была свободна.       Парень быстро со всеми попрощался и ушел, не давая никому и единой возможности разглядеть его мокрые щеки. Гермиона же осталась стоять, опершись о дверной проем. Оглядев толпу, она заметила как сочувствие и понимание со стороны Гарри и Перси, так и неоднозначное раздражение со стороны миссис Уизли. Это была очень добрая женщина, но как любящая и заботливая мать она не могла спокойно принять, когда ее детей обижают.       – Кажется, чай уже заварился! – вскочил со своего места Артур и, обращаясь ко всем, позвал присутствующих в гостиную.       Что-то не давало покоя Гермионе. Да, очевидно, что после окончания таких длительных отношений вполне нормально ощущать некоторый дискомфорт, но это чувство было другой природы. Девушка оглянула комнату, чтобы понять, что не так.       Джинни усаживала на своих коленях заливисто хохочущего Тедди, ее растрепанный женишок разливал в разнокалиберные чашки заварку. У плиты стоял Перси и сосредоточенно наблюдал за постепенно закипающим кипятком. Молли и Артур разрезали пирог и распределяли куски по ярким тарелочкам. Джордж… В комнате его не оказалось.       По спине прошелся холодок. Воображение услужливо рисовало неприятные картины. На душе стало мерзко от прилипчивого чувства вины. Вполне возможно, только что она перечеркнула все те усилия, что они с Джорджем потратили на возвращение в Нору. В чем, черт подери, будет смысл, если она получит, наконец, билет в нормальную жизнь, но отнимет у кого-то очень близкого возможность наладить свою?       Не думая дважды, девушка сорвала с вешалки пальто и направилась к лестнице. По пути заметив вопросительное выражение лица Гарри, она молча приложила два пальца к губам. Он поморщился, но смиренно попросил Молли отложить кусочек на потом. Да, дружба на то и дана, чтобы желать друг другу всего хорошего, в том числе и избавления от вредных привычек, но важнее этого – уважение чужого выбора. Рону было чему у него поучиться.       Рука в кармане судорожно сжимала маленькую картонную коробочку. Дверь прямо перед ней – потяни да входи, но иррациональный страх заставлял стоять и нервно рассматривать узоры на почерневшей древесине. Ну войдет она, и что дальше? “Ой, а помнишь, как я много лет назад тебя отшила? Кстати, я только что с твоим братом рассталась, не хочешь тряхнуть стариной?”       – Как же я ужасна, – обреченно простонала она, больно потерев переносицу.       Целый месяц без мыслей о суициде? Звучит неправдоподобно, но реальность в последнее время настолько перекроилась, что Гермиона перестала задавать себе вопросы. Как, например тот, почему в компании мрачного друга с его далеко не радужными разговорами ей гораздо комфортней, чем с солнечным парнем, бок о бок с которым она живет вот уже половину своей жизни?       “Неблагодарная”, – шипела совесть.       “Зато счастливая”, – шептало сердце.       Последние слова прозвучали в голове так ясно и четко, что сомнения вмиг растворились в сквозняке.       Да, может я и плохой человек и делаю ужасные вещи. Может быть я – эгоистка, и мне плевать на то, что подумают окружающие. Пусть. Но я больше никогда не посмотрю на себя в зеркало без ненависти, если упущу шанс быть счастливой.       Дверь скрипнула тихо, но свой эффект произвела. Джордж, стоявший у перил и неторопливо выпускавший из легких едкое облако дыма, резко обернулся. В его лице читалось удивление и легкая паника, но уже через мгновение он взял себя в руки и отвернулся.       – Я думал, вы трансгрессировали, – его хриплый голос отозвался болезненным уколом в легких: он ясно очертил дистанцию между ними.       Нет, нет, нет, так не пойдет! Гермиона каждой клеткой тела чувствовала холод, и шел он далеко не от упавшей ночной температуры. Он не знает.       Ну конечно он не знает, он же никогда в жизни, можно подумать, чужие разговоры не подслушивал! Настолько плевать на девушку, которая тебе нравится, что даже не поинтересовался, выходит она замуж, или нет? От досады скрипели зубы. В голове засела глупая детская обида, уже выстраивавшая такой же глупый детский план действий.       – Нет, – Гермиона с абсолютно невинным видом оперлась локтями о старую перекладину, заняв тем самым место наступления непосредственно рядом с этой крепостью. Легким движением кисти она с точностью фокусника вытянула из длинных, заледеневших пальцев недокуренную сигарету и сделала затяжку. Фильтр был слегка прикушен. Этот факт абсолютно точно не должен был вызывать тех ассоциаций, что он вызвал, но деваться с тонущего корабля попросту некуда. Нечеловеческое самообладание потребовалось, чтобы сохранить мнимое спокойствие и не подавиться собственным вдохом под этим тяжелым взглядом. Слегка дрогнувшей рукой, она стряхнула пепел.       Джордж молча отводит взгляд и смотрит куда-то вдаль, сквозь поля и леса, без какой-либо иной цели, кроме как не смотреть на губы, секунду назад втягивавшие дым сигареты. Его сигареты.       Он молчал, и каждый миг тишины с садистской медлительностью вырывал уверенность из сердца Гермионы. Наконец, собрав нервы в кучу, она ничуть не взволнованным голосом произнесла:       – Тяжелый вечерок.       – Да, – краем глаза она заметила, как нервно сплелись в замок эти красивые пальцы, буквально пару дней назад стрельнувшие ей проспоренный щелбан. От этого невинного воспоминания в горле запершило. Голубые глаза на какую-то долю секунды столкнулись с ее взглядом, а может это была всего-лишь игра света, однако из-за этого сердце сжалось в груди. – Но он того стоил?       – Кто?       – Вечер.       – Ах, вечер, – в голове выстроилась шахматная доска ее отца, на которой было проведено не одно легендарное сражение. В сложных социальных контактах с однокурсниками и преподавателями, какими бы важными или влиятельными они ни были, Гермиона всегда пользовалась этой воображаемой доской для выстраивания диалогов, целью которых была победа. Прогнать засидевшихся в неположенное время третьекурсников или же доступ к личной библиотеке декана – цели разные, но способ достижения один. Над близнецами она так и не одержала ни одной победы. Может, сегодня ее счастливый день? – Да, он того стоил.       С хитрым прищуром она отметила, что Джордж больше не прячется за маской, не может прятаться. Ладья в уголке его души разбита, парень хмурится.       – Значит, я могу тебя поздравить?       – О, спасибо, я тоже рада, что это, наконец, произошло, – его руки сжали деревянную перекладину так сильно, что пара щепок упала в ночную тьму.       – Ну, поздравляю! – сердце пропускает удар, когда Джордж внезапно вырывает сигарету из ее рук, давит о косяк и со злостью выкидывает вслед за древесной пылью. – Надеюсь, вы будете счастливы. – Вдруг он отскакивает на шаг назад и, силясь что-то сказать, но проваливая попытки, в поверженном движении хлопает ладонями по бедрам и быстро направляется к дверям.       Черт тебя дери, Гермиона, со всеми твоими обидами и эгоцентричными желаниями! Чего ты от него хочешь? Чтобы он ревновал и боролся за тебя, как в дешевых книжках в мягком переплете? Хочешь братоубийство в пасхальный вечер? Чего тебе не хватает, манипулятивная ты сволочь?! Но, несмотря на все доводы рассудка, распаленная вином ли, ссорой ли энергия требовала выхода.       – Да, будем! – крикнула она, чуть не захлебнувшись морозным воздухом от возбуждения, на несколько шагов обгоняя Джорджа и перегораживая ему пути отхода. – Я – в Турции, а он – в Швейцарии.*       – Я… я не понимаю. – хриплый голос больше не наполнен холодом, но ранит своей слабостью во сто крат сильнее. – Гермиона, это жестоко. Ты же сама все понимаешь, я… – Джордж наконец посмотрел ей в глаза, но вдруг остановился на полуслове, не дав себе нарушить собственные границы. – Дай мне уйти, и я больше вас с Роном не потревожу.       Ей стало стыдно. Она поставила ему шах, но теперь, видя точно такую же боль в этом веснушчатом лице, как и много лет назад на этом же самом месте, она не ощутила себя победительницей. Дурацкие игры. Он перед ней честен, всегда был, в отличие от нее. Его бешено бьющееся сердце под ее щекой, постоянные взгляды и улыбки – она всегда знала о его чувствах, но была слишком зациклена на себе, чтобы отказать ему прямо или же попросить остаться.       Ощутив, как кровь приливает к щекам, она оперлась на дверь, окончательно отсекая путь к выходу. Вино из головы уже давно выветрилось, но какое-то пьянящее чувство все еще грело изнутри. Заметив растерянность во взгляде голубых глаз, почти невидимая улыбка проскользнула на ее губах. “А ведь он совсем такой же, каким всегда был. Теплый, легко смущающийся и до скрипа в зубах преданный”.       “Но ведь, если бы он не изменился, ты бы вряд ли стояла здесь на морозе, отчаянно пытаясь выиграть партию”, – правдиво проворчало сердце.       – Ох, очень жаль, потому что буквально только что я его отпустила в свободное плаванье, – в голове эта фраза звучала куда менее пошло и вызывающе, но Гермиона была обязана поставить мат в этой игре, длившейся уже слишком много лет. Она с небывалой смелостью смотрела вперед, давая понять, что факт не имеет никакой второй трактовки. Легкие забыли о воздухе, когда Джордж сделал неуверенный шаг вперед и замер на месте, боясь спугнуть, неправильно понять. Снова. – Мне за ним сбегать и все отменить?       Девушка полушутливо-полураздраженно вздохнула, и в один миг достигла места, где, кажется, хотела находиться всю свою жизнь – в этих бережных, ласковых руках. Только Джордж мог касаться ее так, будто она – ваза из самого хрупкого фарфора, и это чувство защищенности и необходимости сладко отдавалось во всем теле. Но она – не ваза, она – герой войны, королева шахмат и просто сильная волшебница, которая не только сможет вернуть жизнь в свои вены, но и разделить ее с этим невероятным человеком. Крепко сжав в своих зябнущих пальцах воротник Джорджа, она потянула его на себя, теряя последнюю каплю кислорода в прикосновении к горячим и слегка обветренным губам. Когда-то в прошлой жизни нечто подобное уже происходило, но эмоции были совершенно другими: страх, стыд и даже отвращение. Ощущать такую искреннюю жажду близости человека, которого не любишь, – вещь неприятная, даже если это твой друг. Особенно, если это твой друг. Можно долго притворяться, что все в порядке, но вы оба точно будете знать: дороги назад нет. Однако сейчас Джордж был другим, и, наверное, именно этого ей и не хватало в тот рождественский вечер. В эту секунду под ее руками бьется разбитое сердце человека, знающего цену жизни, знающего, что такое терять и дорожить, знающего, что мир не соткан из шуток и солнечных лучей, но умеющего ценить во мраке жестокой жизни и то, и другое.       Детской влюбленности ей хватало и с Роном, но что-то тягучим и болезненным голосом всегда твердило ей, что все это ненастоящие, всего лишь игрушка, которая, в конце концов, разобьется. С возрастом пришла жажда зрелости, понимания и серьезного отношения, но только предположение, что все это она найдет в Джордже Уизли, было бы смехотворно. Вплоть до одного отвратительного вечера наедине с сигаретой и незнакомцем, только что вышедшим из “Дырявого котла”.       Прошло всего несколько мгновений, которые казались вечностью, поначалу приятной, однако через какое-то время сомнения и страх сменили эйфорию. Он не реагирует. Голову с неимоверной скоростью начали забивать неприятные, пугающие мысли.       Я ведь знала, что так будет, раздери меня гром! Теперь он думает, что я жонглирую его чувствами, как клоун посреди чертового цирка, просто, чтобы удовлетворить свое любопытство, насладиться шоу и посмеяться от души. Втоптала его чувства в грязь, поиздевалась, и скоро умчусь навсегда, чтобы никто глаза не мозолил. Конечно, он испытывает отвращение, ведь я изменилась со школьных лет, и, что самое ужасное, мне хватило мозгов показать ему это. Прилежная староста стоит куда выше, чем пьющая, пропахшая никотином, депрессивная сука, использующая людей просто, чтобы почувствовать хоть какие-то эмоции.       Гермиона в ужасе разомкнула глаза, не спеша, стараясь перевести дыхание и взять себя в руки для того, чтобы попытаться прочитать эмоции на лице Джорджа. Хрустально-голубые глаза внимательно следили за каждым ее движением, и на этих тонких губах расцвела едва видная ухмылка.       “Он мстит!” – наконец поняла Гермиона, и теперь, с возмущением отказываясь от всех своих слов о преданности и смущении, толкнула его в плечо и воскликнула:       – Ах ты ушле…       Договорить она не смогла. Его холодные пальцы уже изучали изгибы ее покрасневшего лица в почти неуловимом прикосновении. Настойчивым движением он вовлек ее в куда более смелый поцелуй, по сравнению с которым недавние попытки флирта казались детскими играми. Она поняла, что Джордж всеми силами пытается вложить все эти бесконечные годы, все свои подростковые мечты и фантазии, всю неизрасходованную нежность в один только поцелуй, будто это единственный шанс и другого такого не будет. От этого понимания в глазах неожиданно защипало, а руки потянулись к теплу. Гермиона еще никогда в жизни не хотела отдавать больше, чем принимает. Она не знала, как это показать, поэтому просто вжалась в его судорожно вздымающуюся грудь и обняла так крепко, словно без этой точки опоры упадет с парапета в ночную бездну. Джордж сначала растерялся, но вскоре понял, что происходит, и со счастливой улыбкой вовлек девушку в свой теплый кокон из старого пальто, кое-где заляпанного машинным маслом.       Его кожа пахла дешевыми сигаретами, домашним вином и лавандовым мылом, которое они ухватили по скидке неделю назад. Было непривычно умиротворяюще осознавать, что она и сама пахнет практически так же. Из-за того, что в последний месяц они сблизились настолько, чтобы походить друг на друга, вместе покупать общие предметы и создавать их собственные рутинные ритуалы, хотелось большего. Больше времени, больше странных привычек, больше контакта, больше самого Джорджа в ее жизни. Новая шахматная партия загорелась в ее сознании, как яркая рекламная иллюминация.       – Знаешь, я ведь совсем недавно закончила очень длительные и нездоровые отношения… – она приподняла голову, чтобы Джордж с беспокойством мог заметить ее печальное выражение лица. Не без удовольствия отметив, что ладья попала в ловушку, Гермиона сдалась и ухмыльнулась. – Думаешь, мне стоит начать новые?       – Длительные и нездоровые? – улыбнулся парень, оценив уловку.       – Длительные и нездоровые.       – Думаю, стоит попытаться.

Конец

      *Фраза из Барона Мюнхгаузена, где говорилось, что после свадьбы они с женой прожили счастливые три года, но раздельно.