Тренер

— Сэр Макс, если ты снова вышел в кухне вместо прихожей, я тебе голову откручу.        На протяжении недели Шурф тренировал Макса не только в плане фигурного катания, но и магии. Как бытовой, так и Истинной, к которой у его ученика прорезались недюжие способности. — Я не виноват, что холодильник такой притягательный! — заявил Макс, заходя в прихожую с бутербродом в руке. — Он переманивает меня к себе. — А если тебя военный полигон переманит вместо стадиона? — нахмурился Шурф. — Сосредоточься. Это очень серьëзное дело, оно не терпит такого наплевательского отношения. Ещë раз. Отсюда в спальню, там звонишь в колокольчик, а из спальни — сюда. Я жду. Без подходов к холодильнику!        Макс кивнул, вручив наставнику некусаный бутерброд, и исчез. Через пару секунд в дальнем конце квартиры послышался звоночек, и вот уже Маус материализовался пред светлы очи Лонли-Локли. — Доволен? — хмыкнул он, скрестив руки и забрав обратно провиант. — Более чем. Из чего могу сделать вывод, что аномалия «притяжения холодильника» не более, чем твоя хитрая выходка. Я прав, сэр Макс? — Возможно, — уклончиво ответил тот. — Кстати, почему ты постоянно называешь меня сэром? Я же не рыцарь какой-нибудь. И даже просто не англичанин, упаси Господь. — Старая привычка. Не обращай внимания.       Удивительно, но на такие, казалось бы, простые вопросы Шурф очень странно реагировал. Да и вообще, чем больше он узнавал о Максе, тем необычнее вëл себя в принципе. После вопроса о «сэре» вообще замолчал и не разговаривал до вечерней тренировки.       А вот то, что Макс оказался волшебником, для него было словно в порядке вещей. Ну, если не считать того эмоционального всплеска на катке. Шурф спокойно учил его разным полезным (а иногда и полностью бесполезным, но очень весëлым) фокусам, и удовлетворëнно кивал, если что-то хорошо получалось с первого раза. Будто бы так и должно быть. Этот удавий спокойный настрой передавался и Максу, и он тоже стал воспринимать свою особенность нормой. Подумаешь, колдун. Главное, соседке с первого этажа таланты свои не демонстрировать. А то помимо гордого звания проститутки, заработанного Максом благодаря длинным волосам, яркому гриму и периодическому ночному отсутствию, можно заработать и звание наркомана.       Новой программой Шурф его осчастливливать не спешил. На льду они усердно подчищали прыжки, в зале растягивали шпагат и так горячо Шурфом любимый бильман. Иногда, когда оставались силы, тренер показывал и рассказывал про новые «колдунские» трюки.       Жизнь их можно было целиком и полностью назвать устаканившейся и мирной. До одного случая, вновь встряхнувшего Макса по самый не балуйся.        Стандартная тренировка уже подходила к концу. Макс из последних сил вертел кваксель. Шурф безотрывно за ним наблюдал, хотя после того, как Макс выучил пару приëмов по предотвращению столкновения со льдом, это было уже не так обязательно. Просто Шурфу нравилось наблюдать за тем, как работает его способный ученик. Ну, и подушнить по поводу мелких косяков — святое дело.       Подумав об этом, Шурф ухмыльнулся себе под нос… Внезапно дверь, ведущая из раздевалок на арену, за его спиной с грохотом открылась, и с воплем раненой фурии в помещение влетело разноцветное и явно агрессивно настроенное нечто. Нечто на бегу обматерило ошарашенного Шурфа, перепрыгнуло через ограждение на лëд, докатилось до ни о чëм не подозревающего Макса, отвесило ему пинка (довольно болезненного, ибо при ближайшем рассмотрении нечто оказалось обуто в коньки) и, наконец, успокоилось, встав посреди катка. — И вам, блять, добрый вечер, достопочтенный гражданин, — пробухтел Макс, поднимаясь со льда и отряхивая коленки от налипшей на них ледяной крошки. — Не очень, мать вашу, культурно драться с людьми, не поздоровавшись и не представившись, гондон вы штопаный. — Не очень культурно забирать в личное пользование человека, обещавшего поставить мне программу на первый чемпионат во взрослой сборной, — хмыкнуло нечто, оказавшееся довольно симпатичным смуглым кареглазым парнем лет шестнадцати-семнадцати, наряженным в то спортивное пончо, виденное Максом на Шурфе во время чемпионата. — Кстати говоря, сам ты штопаный. — Никого я никуда не забирал! — возмутился Макс. — Он сам пришëл. Это раз. Два: ты так и не представился. — Мелифаро, — он сделал пафосный реверанс и грациозно выпрямился. — Тебя я знаю, можешь не представляться. Тебя, кажется, теперь вообще все знают. В интернете, кстати, у тебя кликуха «Ресуфрейсер», поздравляю, звезда. — Какая?! — Макс чуть снова на лëд не сел, услышав своë новое прозвище. — Ледозаливочная машина, — пафосно задрав нос, просветил нежданный пришелец, и, будто бы было мало, добавил: — чмо ты необразованное. — Это я чмо?! — Макс аж позеленел от злости. — Ах ты попугай ощипанный, я тебе сейчас остатки перьев выдерну и на суп пущу! — А тебя самого только собакам в будку бросать, глиста в скафандре! — Ну-ка тихо оба! — громогласно прокатилось по пустому залу. — Предателю слова не давали! — Мелифаро обернулся на сто восемьдесят градусов. — Или ты себя тут уже успел богом возомнить? Забыл, как джуффиновы нагоняи пахнут? Он, кстати, просил тебе напомнить этот чудный запах! — Я сказал тихо!       Шурф подкатился к заведëнным юношам и сурово посмотрел на зачинщика смуты. Тот, видимо вспомнив запах нагоняев не джуффиновых, а непосредственно шурфовых, решил притихнуть и немного сдать назад. Макс в это время мог любоваться совершенно новой картиной под названием «Грозный Шурф». От «Шурфа Спокойного» он отличался разве что сведëнными к переносице бровями и недобрым огоньком в глазах, от которого, казалось, вокруг становилось ещё холоднее, чем было до этого. — Успокоился? — Шурф дождался, пока Мелифаро кивнëт, и продолжил: — Теперь объясняй, когда я успел стать предателем? — Что, дедуль, память уже отшибло? — прошипел Мелифаро. — Что ты обещал, когда нас… Меня брали в юниоры, а ты уже на седьмой заход пошëл на мировую арену? — Что же я тебе обещал? — Шурф говорил спокойно, скрестив руки на груди и приподняв левую бровь. — Программу! — снова закипел юноша. — Ты мне обещал программу! Ты мне пообещал, что мою первую взрослую программу поставишь ты! И вот после того, как я десять лет катал среди сопляков, после того как я взял очередное юниорское золото на Чемпионате Миров, ты просто вертишь своей прекрасной спортивной задницей у меня перед носом и уходишь к этому… Идиоту! Он же даже ничего не стоит! Ты же видел! Вернись домой и дай мне то, что пообещал! — Вернутся я не смогу, — немного подумав, ответил Лонли-Локли. — Мы с Максом заключили контракт. А вот ты до начала сезона можешь остаться здесь, и я с удовольствием поработаю с вами обоими. Не вижу в этом никаких проблем.       О, проблемы были. Но, в основной своей массе, это были проблемы Макса. Зловредное чудовище, как и его старший товарищ, не было приспособлено к жизни в максовом мире от слова совсем, поэтому проживать стало вместе с ними. Вставало оно ровно когда Макс ложился спать, и с этого момента до отбоя в двадцать два ноль-ноль стремилось разрушить бедную квартирку, если не сравнять вообще весь дом с землëй. Разрушение сопровождалось грохотом, криками, смехом, иногда просьбами Шурфа вести себя чуть тише, которые, ясное дело, в большинстве случаев игнорировались.       Из-за того, что ритмы спортсменов не совпадали, тренировки Мелифаро проводились по утрам. Да и сами его тренировки выглядели немного иначе. С восьми утра его отправляли на пробежку вдоль Невы, затем, после персонального завтрака Мелифаро, Шурф вëл его в Ледовый, где они были примерно до часу дня. За это время Макс успевал выспаться и проснуться, сделать себе кофе и что-нибудь сообразить в качестве обеда для остальных. После оного Шурф уходил спать, Мелифаро швырялся книгами с комментариями «Скукотища! Это вообще о чëм? Да как такую ересь можно читать! Руки бы автору вырвать да в правильное место пересадить!», а Макс ловил их (книги) на лету и старался не прибить ими Мелифаро. Правда, после того, как этот неотëсанный болван обозвал «околооккультной ересью» нежно любимый Максом булгаковский роман «Мастер и Маргарита», сдерживаться стало практически невозможно. К шести часам вечера вставал Шурф и вёл тренироваться уже Макса. В процессе тренировки Макс неустанно жаловался на то, как ему надоел Мелифаро, и каждые пять минут как бы невзначай интересовался, когда тот планирует свалить обратно. Возвращались около трëх часов ночи, тихо ужинали, чтобы не провоцировать лишний раз их домашний Апокалипсис, и шли спать. Единственный плюс пребывания Мелифаро в Питере (по скромному мнению Макса) — это то, что Шурф перебрался в Максову спальню. В шесть утра этот «День Сурка» начинался по-новой. — Отдай! — рычал Макс, прижимая Мелифаро к стене шваброй. — Да хрен тебе в кастрюльку! — уже чисто из вредности отпирался бледнеющий от страха иномирец.       В этот раз Мелифаро выудил из книжного шкафа не какое-нибудь там очередное чудо беллетристики или нудное туалетное чтиво. Забугорный вандал посягнул на святое — на семейный фотоальбом. О чëм почти сразу же пожалел, ибо Макс, увидевший, как тот ржëт с его детских фоток, стал жесток, суров и беспощаден. — Положи. Альбом. На место. — А в рот тебе ничего не положить? — Сам себе сейчас положишь, если не отдашь! Ты, как фигурист гибким должен быть — вот в узел завяжу и проверю, насколько! — Твой распрекрасный Шурф сказал, что ты гибче! Вот сам и тянись к себе, сколько душе угодно, а меня в аутофилляции не обвиняй! — Ах, какие мы слова красочные знаем! Верни альбом, пока не узнал на практике значение слова фистинг!        Парни были настолько заняты своей потасовкой, что не заметили фигуру наставника, белым полотном возникшую в дверях. — Ребята, можно потише? — голос его звучал тихо и по-шурфовски несчастно.       То есть для простых смертных он звучал почти как обычно, но Макс и Мелифаро уловили в спокойном тоне нотки нечеловеческих страданий и, возможно, мигрени. Макс поспешил воспользоваться минутной паузой Мела на договор с совестью и злобно зыркнул, протянув руку вперëд. Тот закатил глаза, но несчастную книжку в протянутую ладонь вложил. Тотчас же швабра была опущена, а Макс благодушно прижал к себе фотоальбом и наконец более внимательно посмотрел на Шурфа. За дюжину дней, что у них квартировался Мелифаро, он умудрился поплохеть лет на десять. На извечно снежно-бледной коже лица явственно выделялись тëмные круги под глазами. Волосы были немного встрëпаны от недавнего соприкосновения с подушкой, да и сами они потеряли свой прежний блеск вороного крыла и вообще напоминали комок чëрных ниток-мулине, два дня пролежавший на солнце. Сравнение, конечно, кощунственно, но по-другому Макс сформулировать не мог. — Вот чтобы так часа два, — удовлетворëнно кивнул Лонли-Локли. — Кстати, Макс, у тебя остались сигареты? — Да. На балконе должны лежать… А что? Я не курил! Честно! — Я и не обвиняю тебя, — Шурф мирно поднял руки, мельком глянув на боевую швабру. — Можно я возьму несколько штук? — К-конечно…       Как только Шурф скрылся за дверью, Макс отбросил помывочно-атакующее орудие в ближайший угол и направился за тренером, проигнорировав собирающегося возмутиться Мелифаро. Шурф сидел на какой-то пыльной коробке, прикрытой старым ковром, задумчиво глядя в окно. — Шу-у-урф, — осторожно позвал Макс. — Шу-у-урфище… Прости нас, идиотов. — Я вас понимаю, — вздохнул он. — В вашем возрасте это нормально. Да и сам Мелифаро непростой для совместной жизни человек. Просто сегодня я не успел уснуть до кульминации вашей потасовки. — А когда ты вообще спал последний раз? — Макс встал лицом к нему, загораживая окно. — Ночью ты остался на кухне. Вчера в обед тоже бодрствовал. Мы так сильно тебе мешаем? — Я осознанно пошëл на это, поэтому… — Поэтому сегодня до вечера я забираю Мелифаро и устраиваю ему экскурсию по городу, а ты лежишь и спишь, пока не выспишься. — В ущерб тренировке? — Шурф приподнял бровь. — Я и так в этом зале пашу целый рабочий день. Примы-балерины по столько не работают. Устроим себе выходной. Мы с тобой заслужили. — Хорошо. Если я проснусь раньше, начну смотреть музыку к вашей новой программе. Придëте — выберите, — Шурф кивнул сам себе. Взгляд его зацепился за альбом, который Макс всë ещё крепко прижимал к себе. — Можнов зглянуть? — Тут нет ничего интересного… Но если ты настаиваешь…       В этом альбоме было всë его детство. Все крупицы, из которого оно состояло. Бабушка, отец, приятели-одноклассники, жирный кот Армстронг и большая белая псина Друппи. Теперь бабушка жила в деревне, отец ушёл и не вернулся, кот загулял и тоже куда-то делся, а пëс некоторое время пожил у бабушки и умер от своей собачьей старости. В общем, от счастливого и безоблачного детства у Макса остался только этот альбом. Который сейчас сидел и листал Шурф. Вернее, он долистал до первой фотографии, где был запечатлён отец и остановился. — Кто это? — спросил он тихо, осторожно, почти нежно прикосаясь кончиками пальцев к изображению светловолосого мужчины в рваных джинсах и чëрной футболке с Квинами. — Папа, — просто ответил Макс. — Я так и не поинтересовался… Не знаю, насколько тактично это будет… Но где он? — Не знаю. Правда не знаю. Я знаю, что он не умер. Когда его не стало в моей жизни, бабушка просто пожала плечами и сказала, что он «ушëл в Хумгат». Довольно странная формулировка, но меня устроила. А что? — Ничего, — вздохнул Шурф, закрывая и возвращая альбом. — А звали его?.. — Ну, раз уж, как ты знаешь, я Максим Максимович Фрай, то и отец у меня тоже — Максим Фрай… Ладно. Спи иди, пока здесь не замëрз и не окуклился. Мы с Мелифаро, считай, уже возле Фонтанки!