(Из)гоняя нечисть

      Морозная зима расправляет когтистые руки и протягивает их, обнимая незримую человеческому взору землю. Лапы деревьев, спрятанные под огромными сугробами, сгибаются к земле и покрываются ночами толстой коркой льда, блестящей по утрам от пробивающихся слабых лучей Солнца, снег хрустит под ногами, и нос давно покраснел — мороз покусал, как с серьезным лицом заявила Джей, только увидев Тома, устало потягивавшегося и выбиравшегося из избушки, в которой они остановились, в одной мантии. Долохов в ответ заржал так паскудно и громко, что захотелось сразу же наградить его хорошим Круциатусом, но волшебник лишь продемонстрировал им в ответ слабую улыбку и качнул головой.       Холод тут был собачий.       — Долго нам еще? — спросил он устало у проводницы, прикрывая глаза. Джей могла бы их не только по Тайге провести, но и в котел к дьяволу на чай. Эта женщина ехала на своей упряжке какими-то лесными заброшенными дорогами. Том не уверен, что нога человека хоть раз ступала здесь, но редкие поселения, встречающиеся на пути, заброшенные домики в чащах и видные с холмов тонкие струи серого дыма, поднимающегося в замерший от холода воздух, старательно намекали, что он ошибается.       Тропинки были завалены пушистым белым снегом, проглатывавшим ноги чуть ли не до колена, волшебная упряжка, ехавшая без собак, хотя Джей и держала поводья, даже иногда взмахивая ими в воздухе, будто подгоняя кого-то, стояла неподалеку. Деревянные стенки были разукрашены красными, синими и белыми красками, формируя из маленьких ромбиков причудливый узор, редкие звери встречались по дороге. Всё в Тайге словно предпочитало затаиться, замереть, спрятаться, прикрыв глаза, словно это может как-то помочь пережить суровую зиму.       Том выдохнул, и пар сорвался с его покрытых мелкими ранками от холода губ. Лицо болело, как будто ему маску нацепили, потрескавшуюся на морозе, полопавшуюся и сейчас шевелящуюся, бередя кровавые раны, на которые была прикреплена. Лишнее движение хоть одной лицевой мышцей вызывало неприятные ощущения, но он старался не подавать виду, хотя Джей и предлагала ему несколько раз странное зелье, пахнущее болотом (просто омерзительный аромат, его чуть не вывернуло после того, как Антонин выхватил жадно баночку и чуть весь не вымылся в вязкой светло-зеленой жиже, якобы восстанавливающей кожный покров).       Оглядевшись по сторонам, Том прикрыл глаза на секунду, непроизвольно поведя плечами. С момента его приезда в Россию, кажется, не прошло и недели, но эта страна, с первого мгновения поразившая его (причем понять, в положительном или негативном ключе, он пока не мог), вызывала на эмоции каждую долбанную минуту, проведенную здесь. Все вокруг было будто настроено на то, чтобы убить его, потоптать, пожевать, а потом выплюнуть в холодный сугроб и оставить помирать от оледенения, унижения и нехватки кислорода.       Он поморщился, тут же одернув себя: лицо болезненно закололо. В таком количестве в Британии снега на его памяти не было примерно никогда. Здесь было плохо: лес и снег, снег и лес, поселение, опять-таки лес и снег… одинаковый пейзаж, смешавшийся у него в воображении и раздражавший тем, что все никак не хотел запоминаться. Том уверен, завези его Долохов по приколу в чащу, он оттуда не выбрался бы еще несколько жизней точно, учитывая, что все его умение ориентироваться на местности куда-то резко испарилось.       И как люди только жить здесь могут?       Он выдохнул воздух изо рта еще раз, с каким-то мазохистским наслаждением наблюдая, как он поднимается в хрустальный воздух, будто замерший (заледеневший). Не умей Джей вызывать в нем хоть капельку эмоций, брать на слабо с горящими глазами и вместе с Долоховым буквально уворовывать из родной Британии, ноги его здесь не было бы. Чем больше он вспоминал, как согласился на подобную авантюру (в договоре явно мелким шрифтом была прописана его смерть где-то посреди этого чистого и невинного на вид пейзажа), тем больше уверялся в мысли, что все психологические уловки, проведенные бывшей однокурсницей, можно было сравнивать с крепкими веревками на теле и самым настоящим похищением!       А как в памяти возникают горящие страстью и любовью глаза Антонина, пылающие опасной преданностью к этой женщине, вытянувшей их из хмурой Британии на несколько дней, тем самым заслужившей всю семейную теплоту, на которую тот был способен, по спине бежит настоящий озноб. Только услышав об идее Джей устроить подобный отпуск Тому (вообще-то им двоим, но она до последнего не открывала всех карт), Долохов записал ее чуть ли не в сестрицы, заботливо готовясь сдувать пылинки с белоснежного тела, поправлять подол платья и исполнять каждое указание (хотя даже Том-я-здесь-главный-папочка себе такого не позволял!).       «Помешанный», фыркнул Риддл. Опустил глаза на собственные ноги. Осознание того, что и он за ней в Россию поехал, наступило слишком быстро, кувалдой ударив по затылку.       «Помешанные», обиженно выдохнул он. Где-то в районе сердца закололо.       Джей в ответ на шутки Антонина хохочет, заботливо треплет кольца его черных кудрей, доверяет единственное взятое с собой ружье и даже разрешает самостоятельно по лесу пошастать, хотя Тома от себя ни на шаг не отпускает, словно он здесь не самый сильный волшебник, всесильный повелитель смерти и бла-бла-бла, а какой-то недалекий ребенок, от которого отвернешься — и бац, он в канаве уже валяется и ржет как припадочный.       Он бросает полный обиды и ненависти взгляд на светловолосую волшебницу, расправляющую поводья и не обращающую на него совершенно никакого внимания. Она, развернувшись к нему спиной (какая наглость!), насвистывала под нос что-то фальшивое и некрасивое (и нет, дело тут совсем не во вкусе Тома, которому, по ее словам, не нравится абсолютно все), согнувшись и спрятав короткие локоны от его взгляда. Он сурово засопел, громче нужного, стараясь всем своим видом показать тяжелое моральное состояние, но она даже не обернулась.       Зато когда ненаглядный Долохов вздыхал что-то матерное на русском, так она тут же к нему со всей душой!       Вот и что добавлять? Настоящая русская женщина, променяла его, холеного аристократа с великим будущим, на какого-то… Долохова. Гадство ужасное!       Она с ним и смеется на русском (явно матерном, Том по колориту звучащих слов безошибочно определять уже научился, хотя переводом для него никто не озаботился), и переговаривается, проезжая мимо забытой Мерлином деревеньки, и что-то шепчет, бросая косые и непонятные Риддлу взгляды на него же. Одним словом Антонин и Джей — сплетницы, хихикающие с того, что он в первый же свой вечер в новой стране, наполненной холодной жестокостью, наслушался говора Долоховских крестьян во время прогулки на всю оставшуюся жизнь и теперь единственными словами, которыми он мог похвастаться на этом языке, были запрещенные в приличном обществе выражения, смысла которых он до конца и не понимал.       Вчера вот, вновь сделав вид, что обиделся (пусть мучаются, ироды окаянные), шубу из их рук отказался принимать, боясь, как бы они в этот медвежий (очень-очень теплый на ощупь) мех яд не налили.       Наконец Джей отрывается от своего увлекательного занятия и поворачивается к нему. Дарит теплую улыбку, после чего переводит взгляд на Долохова, тем самым прекрасно показывая Тому его положение в ее сердце. Что-то злое и чужое медленно начинает острием ножика ковыряться где-то в груди.       — Долго нам еще? — сквозь сомкнутые губы переспрашивает он.       — А сколько хотите, господин? — смеется в ответ Джей. И Антонин с ней смеется — весело, задорно, так противно, аж до скрежета зубов.       — Побыстрее.       — Побыстрее наша нечисть не изгонится, — лаконично произносит Джей и изгибает пухлые чуть розоватые губы в насмешливом жесте. Зрачки светятся непередаваемым по яркости и ослепительности блеском, не позволяя оторваться.       — Да и это ты должен нам говорить, куда и сколько ехать, — тут же вклинивается Долохов, ловко перехватывая поводья у молоденькой волшебницы и позволяя ей устало опуститься в упряжку. Том бросает последний быстрый взор на избушку, в которой они остановились переночевать — перекошенную в левую сторону и тесную, после чего забирается следом и опускается рядом с ней, чувствуя тепло разгоряченного тела. Джей громко выдыхает, Антонин усаживается перед ними, после чего взмахивает кожаными ремешками, и упряжка трогается, разгоняясь всего за несколько секунд под улюлюканье женского голоска так, что ветер, спрятавшийся за высокими шапками деревьев, срывается с них, как веселый щенок, опережает и бросается со всех сторон, царапая раздраженную кожу лица. — Всё же к твоим ближайшим родственникам собираемся. Как их там? Неизвестные современному миру закостенелые в прошлом фольклорные создания?       И хохочут они мерзко над глупыми шутками, запивая их годовым запасом водки «для смелости». Том в ответ на их развлечения морщит нос и сильнее кутается в тонкую мантию, который раз применяя на вымерзшем теле согревающие чары, уже давно не действующие, судя по ощущениям. Та самая шуба лежит поверх багажа и темными ночами манит к себе, но он упрямо отгоняет мысль соприкосновения с ней. В такой одежке неудобно двигаться, и они слишком быстро окажутся на елках, загнанные жертвой, за которой мчатся (пробираются с трудом) в такую даль.       Он точно уверен, что эта одежда привлекает лесных жителей. Тем более, Долохов говорил, здесь лешие часто проказничают.       А ночами из кустов смотрят чьи-то желтые глаза. Жуткие, огромные, с вертикальными зрачками и болезненной яркостью. Смотрят, не отрываясь, прямо в спину, прожигают в дорогих английских мантиях дыры и мучают Тома бессонницами. Он уверен — это та самая нечисть, за которой они сюда ехали несколько дней, то трясясь в поездах, то трансгрессируя, то в мешках перебегая через границу, потому что так завещал Долохов своим: «я не хочу видеться с бабушкой. Ну что вам стоит, бегом под кустами, их тут полно, мы быстро». Это «быстро» и «давайте» Антонина всегда превращались в какую-то херню под названием где-русской-душе-еще-напиться.       Потому что водка в запасе на год всего лишь на три дня — что-то странное для Тома.       И глаза из кустов, нервирующие, тяжелые, пустые — тоже. А Джей с Антонином хохочут и разводят костер. Промчавшись по лесу целый день, останавливаясь всего несколько раз для того, чтобы прогуляться по прекрасным (по их мнению) местам, поймать быстро теряющийся след загадочной нечисти, оставляющей свои отпечатки через десятки километров в самых странных местах, они остановились на небольшой опушке на ночь.       Вылазка двух русских в лес за чем-то мясным (так они сказали, но вернулись как обычно с пустыми руками и немного пошатываясь, так что Том ставил под вопрос их честность с ним) завершилась довольно быстро, и они плюхнулись вокруг разведенного Томом заново костра, подставив расслабленные юные лица к огню и принявшись отогреваться.       Он смотрел на них, плотно закутавшись в тоненькую для подобных морозов мантию, спрятав ладони подмышками и насупившись, взывая к остаткам совести, но не добивался никаких результатов. Немного помолчав и позволив загадочным теням огня попрыгать по коже, рисуя своеобразные узоры, они принялись наперебой рассказывать о том, как скучали по лесу, по широким пространствам и по чудным белкам, появляющимся то тут, то там яркими рыжими пятнами.       Том воспринимал всю их болтовню через призму игнорирования. Каких белок они в такой холод видели, он даже понять не пытался.       — Настоящие белки, черти тебя раздери, Том, прикинь?!       Радовались, как дети малые, хихикали, подкалывали друг друга, кутались в какие-то свои местные дубленки и готовили единственное (вопрос почему все еще оставался открытым, но Джей предпочитала отмалчиваться, а Долохов сваливать в лес сразу же после озвучки) ружье для похода на кабана, замеченного неподалеку. Или медведя-шатуна, Том не запомнил, вслушиваясь в поток их непрекращающихся голосов.       Он ненавидел Россию за существование этих двоих. Она ненавидела его взаимно.       Скидывала на голову шапки снега, рушила стволы деревьев в паре сантиметров от него. Правда, потом оказывалось, что это Долохов с пилой готовился костер разжигать, а по веткам Джей лазала, высматривая их нечисть, у которой в коже и в волосах редкие ингредиенты для зелий были. Те самые, что помогут ему в изобретении напитка бессмертия. Станут второй ступенью после крестражей в его долгом пути к этой цели.       — Тебе бы одеться, — сочувственно произносит Джей, равнодушно отмахиваясь от его игнорирования.       А Тому не одеться надо — поймать уже этого невиданного чудо-зверя, выпотрошить, перевести на маленькие колбы и вывезти нелегально из страны. Потому что на черном рынке, как он прочитал, за такое дают огромные деньги. Особенно, если продают прямо с тем, кто достал, поэтому Том даже не думал отступать от своего намерения — такие большие риски, ток адреналина под кожей и близкое желание получить долгожданное — вот все, что держало его в этой дрянной и огромной стране.       Ну, может быть еще торг Долоховым в качестве прекрасного охотника, но это был третий вопрос, который он предпочел оставить на потом, решив не раздумывать над такими приятными вещами в Тайге, покрытой снегом, на чистом воздухе, от которого сосульки должны были в носу вырастать, чтобы не расслабляться лишний раз, ведь Том-всегда-добивается-желаемого и не позволяет всяким мелким передрягам, подобным животному волнению из-за Тайги и ее секретов, помешать ему. И эти ненормальные русские с их лепкой снеговика и горячим чаем из самовара, взятого вместо его книг, потому что «ну ты идиот без него и в леса?».       Том не идиот, но чувствует, что где-то его наебали.       То ли в третьих сутках в Тайге под пристальным взглядом этих долбанных желтых глаз, то ли в состоянии пьяных Джей и Антонина, голосящих на всю округу свои завывающие и душевные песни, то ли в медведе-шатуне, которого тоже споили или взяли под Империо (он не интересовался, но в преданность того не верил), ведь тот ходил за ними уже какие сутки, сидя прямо напротив костра и нагло попрошайничая!       Только с собачьим этот очаровательный взор двух кровожадных глаз схож не был. Медведь просто серьезно заявлял, что либо Том делится с ним своей пищей, либо медведь делится им с лесной нечистью.       А нервы-то сдавали.       — Бедненький, — цокала языком Джей и силой накидывала на него что-то теплое. — От непринятия этой прекрасной природы у тебя уже медведи разговаривают.       Долохов слишком громко ржал над ее глупыми шутками. У Тома дергался глаз и, кажется, вечер на пятый он пошел к тому самому желтому-желтому-желтому взору, направленному на него из кустов. С воспаленными белками глаз и растрепанными волосами, с волшебной палочкой наперевес и остервенелым желанием поймать уже ту нечисть, за которой они ехали сюда на остатках его рассудка.       Уверенность, что глаза, когтистые лапы, расцарапывающие стволы деревьев, какие-то тихие завывания под ухом и сопение во время неспокойного утра с алеющим на горизонте закатом — дело его новой жертвы, не проходила, а сейчас еще подкреплялась бредом сонного организма и расшатанными нервами от этого ужасного отдыха. Еще секунда, и он со всем этим покончит — ничего страшного, Авада в лоб или что там у нечисти, лишь привычный взмах палочкой и быстрое разделывание мертвой тушки.       Если бухие Джей и Антонин не видят ничего, размышляя, в какое место им ехать за новым алкоголем и припасами, потому что эти закончились, не верят ему и не хотят выполнять приказы — совсем распоясались, им бы хорошее наказание и домашний арест вместо поездки в Россию не помешали бы — то он сам пойдет разбираться.       И прямо завтрашним утром они уедут отсюда и больше никогда не вернутся.       Он терпеть не может эти леса, этот снег, этот собачий холод, пробирающий до белоснежных костей и замораживающий кровь в тонких полосках вен. Он ненавидит Тайгу, ненавидит эти желтые глаза, к которым подбирается со спины, пока нечисть вглядывается в местность перед собой, разыскивая его. Ненавидит Джей с ее дрянными предложениями и Долохова с фолиантом про нужное ему зелье.       Ненавидит-ненавидит-ненавидит, раздвигает осторожно колючие ветки кустов и вздрагивает, когда яркие глаза устремляются ему в лицо.       — Твою мать, кот! — орет он и швыряется чем-то легким в тушку, попадая фиолетовой вспышкой проклятия в снег. Огромный кот воинственно рычит и бросается на него с громким заводным воем, Том отмахивается, но острые длинные когти рвут его мантию, оставляя глубокие царапины, тут же наполняющиеся кровью. Ноги скользят по льду, присыпанному тонким слоем снега, и он летит прямо в сугроб, ударяясь затылком о недалеко стоящее дерево.       Боль растекается мерзкой сладкой пленкой под языком и обматывает горло, Том отшвыривает от себя мокрое и промерзшее насквозь животное, после чего заслоненным дымкой взором оглядывает территорию вокруг. Разбуженный медведь яростно рычит где-то за спиной, и в глазах у него отражается стремление к олицетворению давней угрозы.       Том ненавидит Россию.       А Джей, когда просыпается, не видит его на привычном месте и сильнее разжигает огонь перед собой, бросает прибившемуся к ним коту кусочек мяса (оказывается, забиравшемуся куда-то в багаж и переезжающему с ними с места на место!) и сладко потягивается, переворачиваясь и толкая ногой в теплом сапоге сопящего рядом Долохова, даже не дернувшегося, только захрапевшего пуще прежнего.       Ночь. Луна озаряет своим серебряным светом блестящую местность бескрайней Тайги вокруг. Медведь ходит где-то под елью, наматывая круги и грозно зыркая на крону. Снег вновь валит и припорашивает скользкие ветки. Ужасно злой Том Риддл сидит где-то на верхушке, прижимаясь всем телом к стволу и стуча зубами от холода.       А откуда-то из глубины леса на них, смеясь, смотрит леший, поглаживая нечисть, вьющуюся подле него преданной псиной, за хохолок.