Зависимость

      Воспалённые глаза резанул солнечный луч, проглядывающий сквозь грязное окно. Шершень поморщился, хотел было закрыть лицо ладонью, но лишь глухо зашипел от резкой отрезвляющей боли, которая пронзила всю руку. Красные глаза ненавистно скользнули по стоящей у изголовья кровати капельнице. Дешёвый пластырь, который намертво приклеивается и отдирается позже только вместе с кожей, надёжно удерживал зелёную бабочку, чьё жало-игла уходило в вену. Есть ли у бабочек жало? Вроде бы нет. Но вот у больничных — да, ещё какие, следы их многочисленных укусов усыпали бледную кожу на выступающей жилке вены. Единственная своеобразная животина в этом чёртовом диспансере и та — кусается.       Шершень мотнул головой, прогоняя мысли об иглах и бабочках из головы. В последнее время любая мысль, проникающая под склизкую оболочку мозга, развивалась и раскручивалась, словно пружина. Мысли, надо отметить, были в основном абсолютно идиотские, казалось, что они живут отдельно от сознания. Они росли, переплетались и утопали в массе друг друга, даже если сам парень проваливался в забытье и отключался, а потом приходил в себя и — опа! мысли о иглах капельницы каким-то непонятным образом перекочевали в размышления о том, есть ли у бабочек жала? Вроде бы нет, но вот у больничных… Нервная пощёчина остановила этот поток мыслей. Рыжий моргнул, задышал глубоко, считая до десяти и обратно. Так врач говорил, а Шершень делал — и помогало, отрезвляло на какое-то время. Хотя он и так был трезв, уже как десять месяцев не пил и не особо хотел. Точнее, десять месяцев и двадцать семь дней, почти одиннадцать, в общем. Осталось немного больше месяца. Тридцать четыре дня, почти пять недель. Это немного, это пустяк.       Шершень уже привык к условиям больнички, был послушным и выполнял все указания врачей. Хотя, конечно, в самом начале поступления это было проблематично, но он привык, делал всё на автомате, не выходя из своего забытья. Из пустоты, со звоном в ушах. Раньше это было по-другому, раньше, спустя всего несколько минут пребывания в крови, черняшка расслабляла, опускала в эйфорию, а вслед за ней — в бессознательную прострацию. В ней было что-то: тёплое и успокаивающее, почему-то склизкое и рассыпчатое одновременно. А сейчас была только пустота. Но лучше так, он хотя бы не умрёт. Не поймёт в какой-то момент, что приятная наркотическая нега плотным комом формируется в горле, становясь более вязкой и осязаемой. В какой-то момент не удаётся вдохнуть, лёгкие загораются огнём, эйфория предательски спадает, оставляя после себя животный ужас и панику. В ушах бешено стучит кровь, кажется, что она стекает по хрящу и некрасиво мешается с медными волосами. Но даже так он слышит знакомый голос, кричащий что-то успокаивающее. С трудом, но парень чувствует, как его трясут и дают пощёчины. А так хочется, чтобы эти руки прижали к себе, не тревожили, а позволили утонуть, погрузились бы вместе с ним на дно, не отпуская. Эйфория вновь обволакивает, туманит рассудок, лёгкие будто бы растворяются, рассыпаются и потребность в дыхании отпадает. Зачем воздух, если есть чёрная материя ханки? Но руки не разделяют мнения рыжего и нагло пропихиваются в пересохшее горло, щекотят корень языка и вся сладкая нега судорожно выходит из рыжего, только на выходе сахар превращается в чёрную вонючую муть, перемешанной с вязкой слюной и горьким желудочным соком. Всё-таки наркотик вкуснее, когда он внутри тебя. Что было дальше Шершень помнил лишь смутными отрывками, будто несвязанные кадры на фотоплёнке, такие же тёмные и непроглядные, проступали на подкорке мозга. Красно-синие огни и сирена, ослепляющий белый, боль от укуса бабочки капельницы.       Позже врачи, конечно, рассказали, что, мол, товарищ, у вас передозировка была, вы чуть, знаете-ли, не померли, но ваш друг вовремя скорую вызвал. Друга, кстати, нет, видеть не положено, это диспансер, тут люди лечатся. И вы лечиться будете, годик прокапаетесь и всё — как новенький будете, о наркотиках своих и не вспомните. Нет, отказаться от лечения нельзя, это вам и СССР на пользу — нечего гражданам нашего государства такую гадость употреблять. Так, в общем-то, Шершень в больничку и попал. И попал серьёзно — на год, и никто его оттуда раньше срока не отпустит, но зато вылечит. Вот уже десять месяцев лечат, почти одиннадцать, тридцать четыре дня же осталось всего, рыжий считал. И врачи правы были — пускать по вене больше не хотелось, правда, ничего уже не хотелось. Уйти из этого диспансера хотелось — домой, в Катамарановск, к барабанам. К зелёным глазам, которых он уже вот десять месяцев не видел. А хотелось. Та светло-изумрудная зелень была самой желанной уже с первых дней лечения. Хотя черняшка, конечно, о себе забывать не давала: крутила, лезла в голову, выворачивала наизнанку. Ломала. И лечение долгие три месяца совершенно не помогало. Шершень жил от дозы к дозе, долгий путь к которой был похож на ад. А ведь её ещё и уменьшали каждый раз, пока вообще не перестали давать. И это было тяжело. Каждый день был одинаковый, мозг часто отрубался и воспоминания смазывались, стирались. Шершень только помнил вкус желчи на губах, боль в пустом желудке и холод. И боль от укусов бабочек. Когда разум к рыжему постепенно стал возвращаться и помимо эйфории и ломки в его жизнь добавилось осознание происходящего, с ним начал работать психотерапевт. Усатый дядька, чем-то похожий на Жилина. Кто такой Жилин Шершень помнил смутно — он в принципе всё помнил смутно. Но знал, что врач на этого Жилина похож был. И этот врач говорил с ним ежедневно, его голос сладко лился в уши, успокаивал, дарил ощущение защищённости и близости, а потом резко острым языком проходился по несчастной душонке, вскрывал самые глубокие шрамы, выуживал воспоминания, доводил до слёз и истерик. И так каждый раз — Шершень вёлся на сладость вначале, а потом корчился от боли и вскрытых душевных травм. Но шрамы имеют свойство рубцеваться, кости срастаться, а душевное состояние стягиваться в норму. У Яши так же было. Яше не нравилось, когда усатый врач называл его Яшей. Он говорил, что это должно как-то наладить связь между ними, но связь не налаживалась. В конце-концов, наладить связь с человеком, который пользуется твоим доверием, а потом втыкает нож в спину своими сладкими речами, было сложно. Ещё сложнее было её наладить с полной медсестрой, которая привозила безвкусную склизкую кашу на завтрак и стаканчик с таблеткой.       Таблетки рыжий ненавидел больше всего. Сначала они расслабляли и усыпляли, но позже, когда Яша просыпался, ему было плохо. Больно, в груди что-то отчаянно колотилось о рёбра, душило, ударяло то в беспамятство, то в трезвое осознание, отчего на глаза наворачивались горячие слёзы. И спустя только минуту, полчаса, час, день — Шершень не знал, когда от всхлипов болели рёбра, а глаза несчастно саднило, Яша поднимался с холодного пола и обессилено падал на жёсткую кровать. Радовало то, что в палате он один был. Никто не мешал тихо достать маленькую полароидную фотографию — самое ценное сокровище, никто о нём не знал, иначе бы отобрали. Фотография не давала забыть, зачем он считает дни до выхода, зачем он продолжает честно глотать горькие таблетки и даёт бабочкам жалить себя. Точнее, ради кого. С глянцевого клочка бумаги на Яшу смотрит самое дорогое, что у него есть. То, кто ждёт его за холодными стенами диспансера. Роза. Кого-кого, но Розу Яша не забывал никогда. Всегда, даже когда своё имя из-за ломок и таблеток забывал, помнил зелень глаз и красивое имя. Бледная кожа до сих пор помнила прикосновения горячих ладоней, а искусанные губы — вкус чужих. Родной голос иногда мерещился рыжему во время припадков — звал к себе, убаюкивал, просил потерпеть, обещал, что всё будет хорошо. И это было лучшим стимулом лечиться. Даже лучше, чем рассказы врачей о страшном циррозе печени, который поджидает наркоманов. Да какая разница Яше до печени — её, в отличие от зелёных глаз, Шершень не видел. А глядя на фотографию, думать о всяких болячках вообще не хотелось.       На полароиде был запечатлён один из счастливых моментов прошлого. Первый крупный концерт «Багрового Фантомаса», дикие овации и трепещущее в груди счастье. Как только парням удалось скрыться в гримёрке, Роза прижал Яшу к себе, жадно впиваясь в губы. Счастье тогда захлестнуло обоих, не хотелось думать ни о чём, кроме как о друг друге. Хотелось прижаться близко-близко, запутаться пальцами в белых волосах и целовать, целовать, целовать любимые губы до потери пульса, пока нехватка воздуха не вынудит перестать. Парни тогда улыбались, жались ближе, тёрлись вспотевшими лбами и устало жмурились, смеясь. Весь мир, весь шум толпы тогда ушли на задний план. Собственно, забыв на эмоциях закрыть дверь, музыканты отпечатались на плёнке импортного фотоаппарата Макса, их общего кореша, помогающего с организацией концерта. Роза тогда возмущённо кричал на смеющегося друга, а Яша любовно разглядывал фотографию, смущённо улыбаясь. И так хорошо, тепло на душе было, что он даже прослезился. На что Роза, отвлёкшись от уже заливающегося хохотом Макса, прижал Яшу к себе, целуя в висок и зашептал что-то на ухо. Что именно рыжий не слышал, лишь прижимался к разгоряченному телу, пряча широкую улыбку где-то в длинных белых прядях, вкусно пахнущих смесью из естественного мускуса и шампуня с ароматом полевых цветов, «ничего он не женский, блин, я может тоже ромашки люблю и что, нахрен?», — возмущался блондин каждый раз, когда до запаха волос кто-то цеплялся. А Яше нравилось. И краснючее лицо Розы, когда Шершень впервые притащил букет полевых цветов, в чьих названиях не разбирался, ему нравилось ещё больше. Воспоминания об этом нахлынули волной, глаза бы вновь заслезились, если бы в организме была лишняя жидкость. Но Шершень уже всё выплакал, поэтому лишь аккуратно касается родного силуэта, представляя вместо холодной бумаги горячую кожу. Прижимает фотографию к сердцу, закрывает высохшие глаза с лопнувшими капиллярами, на которые нависали опухшие веки и серо-синие подглазины. И лежит так, какое-то время ни о чём не думая и находясь при этом в сознании, представляет лишь, как спину поглаживают мозолистые ладони, горячие дыхание греет кожу, а белые пряди щекотят нос.       Яша ещё раз тряхнул головой. Надо позвать медсестру, чтобы она капельницу проверила. Шершень знал, что иглой можно вену повредить, если неудачно задеть бабочку. Собирался было уже вставать, как дверь в его палату сама распахнулась, в проёме показалось вечно недовольное красное лицо медсестры. Что-то ворча под нос, женщина проковыляла в тесную комнатку, держа в руках маленький пластиковый стаканчик с белой таблеткой. Шершень поморщился при её виде. Ему говорили, что ближе к выписке дозу препарата убавят, а на последней неделе и вовсе уберут. Но до этой недели дожить надо, двадцать семь дней дожить, двадцать семь таблеток выпить. Правда, врачи не соврали — дозу действительно убавили и больше отходняки от лекарств бешеных истерик и последующего бессилия не вызывали. Просто хотелось спать, а после до конца дня появлялась апатия. Но это не страшно, даже звенящая пустота становилась больше похоже на сон. Яша протянул руку, принимая стакан с таблеткой, и под присмотром медсестры запил её противной тёплой водой из старого белого чайника с размашистой красной надписью на помятом боку — какие-то цифры и буквы, видимо, обозначение корпусов или палат. Шершень точно не знал, что означают эти надписи, как клейма, на поверхностях всего больничного оборудования. — Кхм, у меня тут это… Игла, вроде бы, соскочила. Не могли бы вы… Ну, посмотреть? — голос был глухой и хриплый с непривычки, разговаривать, в конце концов, было особо не с кем. — Да всё у тебя нормально, что тут смотреть-то? Ну-ка, снимать пора, давай руку сюда, — противный высокий голос резанул уши. Не любил эту женщину рыжий, очень не любил. А голос так и вообще ненавидел. Его обладательница наглая и бесцеремонная, если Яшу нужно было разбудить, чтобы идти на осмотр или сдавать анализы — женщина резко включала яркий свет, режущий глаза, недовольно кричала и поторапливала Шершня, который спросонья слепо путался в одеяле. Противная женщина. И сейчас она так же бесцеремонно отрывает пластырь с руки, причитая на шипение рыжего. Мол, нечего морду корчить, подумаешь, пару волосин выдрала — эка потеря, сам виноват, не употреблял бы гадость свою — не оказался бы здесь. Вынимает иглу, что-то меняет на капельнице и уходит с прозрачным мешочком, ворча. «Даже ватку не дала, грымза», — обиженно думает Яша, растирая очередной укус на руке. Губы по-детски надул, а потом улыбнулся. Капельница-то последняя, никаких больше жалящих бабочек. Только таблетки, редкие разговоры с врачом и скука. Раньше в этом плане как-то проще было. Дни были одинаковые, ужасными, состоящими из истерик, припадков и боли. Это был один из кругов ада, выворачивающий и проживающий тощее тело изнутри сутки напролёт. Агония. Сейчас же, когда состояние было стабильно и рыжий находился в трезвом рассудке, не спал и практически не был занят процедурами весь день, парень сходил с ума от скуки. Это был следующий круг ада, холодный и липкий, от которого болела голова. Уныние. Делать в диспансере было нечего, свои вещи проносить было нельзя, книг пациентам не полагалось, на улицу выходить в самоволку нельзя, а выгуливать тебя никто не будет. Яше оставалось только пялиться в потолок, рассматривая решётку вентиляции и пересчитывая ниточки рисунка старой паутины. Это сводило с ума. Шершень пытался наигрывать знакомые ритмы, отстукивая пальцами то по сбитому белью кровати, то по хлопковой ткани уродской больничной пижамы — светло-синей в крапинку. Ужасно не хватало любимых узких штанов из чёрной кожи.       Рыжий старался не шуметь лишний раз, хотя тишина ужасно давила на мозг. Приходилось лишь тихо отбивать ритмы знакомой музыки, представляя, как после выписки он ударит палочками по тугим мембранам и звонким тарелкам барабанов. И будет бешено играть весь день, под аккомпанемент долбёжки соседей по батарее. И не успокоится, пока руки не начнут трястись от усталости. Бешено распахнет глаза — играть и целоваться с открытыми глазами казалось Яше неправильным — уставится с отдышкой на крепкую спину парня с непослушной белой гривой, который развернётся, скидывая очки, посмотрит дико своими искрящимися энергией глазами, подойдёт ближе, притянет за грудки несопротивляющегося Шершня и поцелует, крепко, с напором, выражая так все свои эмоции и запал. Да, так и будет через тридцать четыре дня, Яша уверен. А пока он попытается сочинить новую песню, пусть и без барабанов, без возможности записать слова и ноты — это неважно, Яша уже выучил за столько времени мелодию. Хитяра их новая будет, Роза оценит.       Ещё долгий месяц парень будет лелеять мечты о выписке, о том, как свежий ветер растреплет медные волосы, как парень сожмет больше не трясущимися пальцами жёсткие палочки и вдарит по барабанам, как сильные руки прижмут его в груди, целуя куда-то в макушку, а пахнущие цветами волосы привычно защекотят нос. Он потерпит, вылечится и будет, как новенький, с трезвой памятью и послушными конечностями. Наконец-то алкоголь и наркотик перестанут туманить рассудок, парень наконец-то сможет проживать жизнь полностью, не проваливаясь в беспамятство и не забывая дорогие для сердца моменты. Улыбка Розы стоит всего этого лечения, всех этих страданий и боли. Всего год ада — и в переди долгие годы рая с любимым.       Яша думал об этом каждый день, лежал, мечтательно улыбаясь, прижимая к груди маленькую фотографию. Размышления о Розе скрашивали скучные будни, любовь и надежда грели, давали стимул жить и лечиться. С уменьшением дозы таблеток память так же начала восстанавливаться, мысли приобрели ясность и больше не путались между собой. Шершень сидел с закрытыми глазами и вспоминал всё больше с каждым днём, вспомнил, кто такой Жилин в конце-концов. В какой-то день медсестра не принесла горькую таблетку, лишь прогремела железной каталкой с огромной кастрюлей перловки. Осознание того, что осталась всего неделя, кольнуло рыжего под ребро. На радостях он опустошил всю тарелку с безвкусной и ненавистной жижей, называемой кашей. Неделя, всего неделя и он свободен. Шершень ничего не знал о Розе, пока лечился. Врачи ничего не передавали и не рассказывали. В диспансер в принципе особо никого не пускали и тем более не давали передавать вещей, но хотя бы слова о том, что его ждут, передать могли. Но ничего, тишина. Яша понимал, что никто не будет пускать или передавать что-то от человека, который не приходится близким родственником, но в некоторые моменты, когда его крыло от таблеток или припадков, он ненавидел Розу за то, что тот бросил его, что за все долгие месяца ни разу не дал о себе знать. На утро, когда его отпускало, рыжий виновато объяснял самому себе, что у Розы просто не получится с ним пересечься ни при каком желании. Но всё равно где-то в глубине души поселилось сомнение — может, Роза не пытался с ним связаться, потому что он стал не нужен? Может, Роза рад, что наконец-то из его жизни ушла эта обуза в лице трясущегося наркомана-алкоголика? И что сейчас Роза о нём даже не вспоминает, потому что нашёл себе кого-то получше? Нет, этого не могло быть, Яша не верил, что блондин мог так поступить. Но всё же эти мысли не покидали его голову, таились где-то глубоко и выползали тогда, когда упоротый таблетками мозг был особенно уязвим. Но рыжий продолжал всеми силами убеждать себя в том, что всё хорошо, что Роза ждёт и скучает по нему.       Все последующие дни проходят в раздумьях. Шершень уже пропил весь курс таблеток, с психологом обсуждать было нечего, но из диспансера его не выписывали, мол, назначено год — значит год и ни дня меньше. И приходилось Яше сидеть в стенах больницы ещё неделю, хоть он и был здоров. Рыжий с каким-то детским восторгом отмечал, что руки совершенно не дрожали, как раньше. Привычная рассеянность пропала, не мешала трезво думать и чётко формировать мысли. Раньше такое было только тогда, когда он уходил на недельную завязку, а теперь так будет постоянно. Парень поправился, из обтянутого веснушчатой кожей скелета превратился в нормального, здорового человека. Рельеф костей поступал меньше, все угловатости приятно округлились и стали более упругими на ощупь. Яша с красным от смущения лицом довольно обводил тугие бедра ладонями, мял округлившиеся ягодицы и ощупывал мягкие бока. Представлял, что это розины руки скользят по порозовевшему телу, разводят ягодицы и проникают глубже. Судорожно выдыхал, стыдливо понимая, что за незапирающейся дверью периодически снует персонал. От осознания, что его могут увидеть, в паху завязывался тугой узел и сердце приятно трепетало. Рыжий улыбался сам себе и падал на кровать, восторженно прижимая к груди скомканное одеяло. В такие моменты казалось, что он не один, что горячие жилистые руки обнимают в ответ. Яша терся щекой о подушку, утыкался носом в одеяло и проваливался в дрему, ощущая незримые ладони, нежно гладящие спину, задевая чёрные контуры татуировки в форме любимого и созвучного с именем цветка на острой лопатке.       Наконец одним утром рыжий, сидя на уже убранной кровати, весь трясся от нетерпения. Он проснулся с восходом солнца, проспав всего пару часов, так как тело охватило какое-то щенячье чувство радости. Сегодня выписка. Сегодня он увидит Розу. В палате не было ничего, кроме кровати и стола, так что приводить себя в порядок приходилось в слепую. Глаза уже давно не слезились, по ощущениям синие мешки наконец рассосались. Пользуясь пальцами, как расчёской, рыжий несчадно драл огненные патлы. Во время лечения их обрезали, чтоб не мешались, но они отрасли вновь почти до прежней длины. Даже стали гуще и потемнели, приобретая более благородный оттенок меди, по крайней мере, так казалось Шершню. Утром медсестра выдаст бритву, расчёску и мыло, выпуская рыжего в общий душ, а хотелось не терять времени зря и начать прихорашиваться уже сейчас. Но всё равно за водными процедурами Яша проводит почти час, сбривает колючую щетину, наконец смотрит на себя в зеркало, крутится у него ещё минут пятнадцать, сырой, даже не накинув полотенца на бёдра, чтобы критично оценить себя целиком. И улыбается, чувствует, как сладко колотится сердце в груди и поджимаются ноги. Парень с трудом втиснулся в свою старую одежду, которая стала мала. Но это было не важно — всяко лучше той пижамы, которая мозолила глаза целый год. Усатый врач выдал медкарту и ещё какие-то бумажки, пожал руку и пожелал счастья в новой жизни. И сейчас, стараясь не сбиваться на бег, рыжий несся к своему счастью — патлатому и зеленоглазому.