Зависимость

      В какой-то момент прогоревшая сигарета обжигает пальцы, выводя парня из тяжёлых раздумий. Он шипит, откидывает окурок на грязные ступени и раздражённо трясёт рукой. За столько месяцев к ожогам можно было и привыкнуть уже, всё равно он редко выкуривал сигареты полностью, либо выкидывал за ненадобностью после нескольких глубоких затяжек, либо уходил в себя, забывая вовремя выкинуть и обжигался. Парень тяжело выдохнул, достал из кармана домашних потёртых штанов мятую пачку, на автомате выудил сигарету, поднёс ко рту, чиркнул зажигалкой — приятная горечь обожгла язык, огненным бликом отразившись в тёмных линзах очков. Белые волосы, выбивающиеся из лёгкого хвостика, завязанного ещё утром, падали на лицо, неприятно щекоча нос. Хотя они уже даже белыми не были — почти чёрные корни отросли уже сантиметров на пять, а вновь осветлять сил и времени не находилось. Чего уж — даже помыть сальные патлы было некогда, любимый цветочный шампунь успел покрыться лёгким пушком пыли. Всё, на что уходили силы — это курить, пить и работать. Курить много, пить самое дешёвое пойло, работать на тяжёлых работах, таких, после которых всё тело ломило. Зато физическая боль глушила душевную, а алкоголь и сигареты гасили пустоту внутри. С каждым днём надежда ослабевала, руки опускались, а цвета, казалось, выедались из маленькой пыльной двушки на окраине города. Блондин загружал себя работой, которая отвлекла от этой безысходности. Чувствовал, как мышцы крепли от физической нагрузки, а желание жить слабло и угасало, заниматься тем, что раньше нравилось, больше не хотелось. Пальцы огрубели, забыли ощущения натертости от гитарных струн. Чёрная в ядовито-зеленую молнию гитара пылилась в углу, неестественно контрастируя со старой мебелью. Более естественно она смотрелась в другой комнате — просторной с раскрашенными стенами, где красная барабанная установка по-царски отхватила себе добрую половину помещения, но заходить туда Розе не хотелось. При её виде дыхание перехватывало и становилось тяжело дышать. Когда изредка парень брал в руки гитару, по памяти проводя по струнам пальцами, наигрывая знакомую, написанную им же мелодию, ощущения были похожими. В конце концов, песни он писал не только для гитары, но и для барабанов, без них музыка не получается. А без барабанщика ничего уже не получается у Розы.       В очередной раз задумавшись, парень, забывшись, закашлялся едким дымом, обжигающим нежные слизистые. Видимо, покурить сегодня не судьба. Блондин тушит сигарету, выкидывая её куда-то в пустоту. Поправляет старую клетчатую рубашку, неизвестным образом выпавшую на него как-то из шкафа, зябко кутается в неё, но продолжает сидеть на холодном бетоне подъездной лестницы, пропахшем сыростью. Здесь мрачно, холодно и довольно отчётливо воняет аммиаком — черт знает, сосед что-то нахимичил или кто-то не успел добежать по естественной нужде в квартиру — но домой Розе заходить не хочется. Там пусто. Уютная обстановка невыносимо давит на выжатый мозг старыми стенами, мешает дышать, загоняет в угол, будто вытесняя незваного гостя вон — не твоя квартира, а без её хозяина тебе тут не рады. Да и блондин сам не рад, но, обессиленно волоча ноги под вечер, оттягивая момент, всё таки возвращается в свою пыльную клетку. Потому что больше некуда — денег на другую квартиру не хватит, а из своей его давно выгнали ещё родители, там тем более делать нечего. Но, чего уж врать самому себе — в нём живёт надежда, надежда вновь увидеть рядом копну рыжих волос и глубокие, невероятно синие глаза. Всё время Роза ждал, что вот-вот заметит знакомый скрюченный силуэт, но вот уже почти год, как тишина. Парень не считал, сколько времени прошло, но чувствовал, что невероятно много. Он как-то осунулся и постарел в свои двадцать шесть, от тяжёлой работы вечно ломило поясницу. Денег, конечно, стало больше, Роза их стал даже откладывать — накопилось прилично — только вот радости не чувствовал. Единственное, на что он их тратил — это сигареты, водку и пачку самой дешёвой крупы или макарон в магазине — какая разница, что есть, если он всё равно не чувствовал вкуса?       И каждый день, каждую ночь перед глазами стоял образ рыжего, которого забрала скорая. Тощий тогда слинял куда-то ещё с утра, когда блондин спал, а под вечер так и не вернулся. Роза в ярости оббегал все знакомые притоны и подворотни, где в теории мог ошиваться Шершень. И с каждым разом, не находя среди пьяных и обдолбанных тел родного лица, блондина охватывала паника. Картинка перед глазами плыла, он не помнил, как перемещался из одной квартиры в другую — нашёл себя уже перед очередной обшарпанной дверью на негнущихся ногах и залитого холодным потом. Рёбра ломило, лёгкие горели огнём, а во рту отчётливо и удушающе стоял вкус металла. Трясущимися руками блондин долбится в дверь, сшибает с ног открывающего её человека, крича ему о срочном вызове скорой и проносится вглубь квартиры. Падает на колени у тут же попадающегося на глаза знакомого тела, трясёт того за плечи, орёт что-то то обвиняющее, то успокаивающее — кого именно он успокаивает, Роза не знает. Наотмашь бьёт ладонями по лицу, слишком сильно, не рассчитывая сил, видит, что реакции нет. Понятия не имея, что именно рыжий употреблял, блондин с тупой надеждой пихает два пальца в глотку рыжему, жмёт на корень языка. Парня тут же выворачивает, узкие плечи судорожно дёргаются, но блондин счастливо отмечает — живой, приоткрывает посветлевшие глаза с узкими зрачками и пытается перевернуться. А за окнами уже слышен гул сирены и сине-красные мигалки бличат на грязном стекле — быстро, очень быстро на удивление. Видимо, где-то рядом были.       Врачи быстро взлетают в открытую настежь квартиру, бесцеремонно отпихивают Розу в сторону и маячат над телом Шершня — что именно они делают за белыми мельтешащими халатами не видно. А блондин сидит где-то в углу, трясётся, судорожно прижимает ноги к груди и тихо плачет, покачиваясь. Отмечает, что рядом валяется явно несовершеннолетний парень, уже весь синий и с остекленевшими глазами. В какой-то апатии осматривает комнату — ещё несколько окоченевших тел с неестественной серой кожей, заплывшими стеклянными глазами. И все молодые, никого старше Розы. И только по середине корчится еле-живой Яша, окруженный врачами. В каком-то тумане в квартиру заходят ещё люди, слышится уже милицейская сирена. Яшу уносят на носилках, остальные тела, даже особо не осматривая, накрывают тканью люди в форме, допрашивают того человека, что открыл дверь. Роза же слепо волочится за врачами, провожает носилки с бессознательным рыжим в нутро белой газели с красными полосами на боках. — Передозировка у товарища вашего, повезло ещё, что мы вовремя приехали. А то ещё бы минут пять — и повезли бы его уже на другой машине в морг, — видя рассеянный взгляд Розы, будничным тоном оповестил один из врачей скорой. — А куда его... Теперь везут-то? — голос охрип, стал ниже, будто бы вместо блондина говорил другой человек. — Ну, сначала откачают в реанимации, а потом на лечение. Зависимость — это, знаете, штука серьёзная, за неё в принудительном порядке лечение в диспансере нашем назначено. Всё для народа, как грится, — усатый мужчина посмеялся сам себе, бодро жестикулируя затянутыми в перчатки руками. — А... И долго его это, лечить-то будут, блин? — А вы, извините, товарищ, кем больному приходитесь? — как-то нахмурившись, мужчина подозрительно окинул взглядом бледного трясущегося Розу сверху-вниз. — Я... Друг он мой, и сосед, блин. У него же больше нет никого, кроме меня, ю... Понимаете? — А, ну, раз вы не близкий родственник и тем более не жених, — мужчина от души рассмеялся, — идите-ка, товарищ, домой, не имею я права, знаете ли, разглашать личную информацию о пациенте. — Но... Как-же я узнаю... — Идите-идите, — врач настойчиво подтолкнул Розу за плечи, — не положено, товарищ. Лечение закончит ваш болезный и сам вернётся. Информация конфиденциальна, знаете ли. Идите давайте, нечего на меня так смотреть, ничего не скажу больше. А будете мешать лечению — покатаетесь с доблестными милиционерами до отделения.       Под звонкий смех мужчины блондин, с трудом переставляя ногами, по памяти побрел домой. Перед глазами стояла плотная пелена, если бы мозг Розы не знал наизусть все однотипные улочки их городка — то парень давно бы заблудился меж серых бетонных многоэтажек. Но одеревенелые ноги с трудом несли безвольное тело в холодную квартиру. Только там, мешком упадя на старый диван, Роза забился носом в мягкую обивку, поджал ноги к груди и зашёлся в беззвучном плаче, чувствуя, как ноют рёбра. Перед глазами стояли сине-серые лица, скрюченные холодные пальцы и бесцветные глаза. Блондина трясло от одной мысли, что если бы он опоздал — небесная, космическая синева глаз рыжего замёрзла бы так же, покрылась ледяной корочкой, навсегда теряя свою живость. Бледная кожа бы потускнела, вечно холодные руки бы застыли в неестественной позе, сердце, под стук которого блондин засыпал и просыпался, остановилось. А может, оно действительно остановилось — как знать, вдруг Яшу не довезут до больницы? Вдруг наркотик окажется сильнее ослабевшего тела? А самое страшное, что Роза об этом не узнает. Шершень был для него целым миром в жизни, но никем на бумагах. Никто не скажет юридически пустому месту о состоянии больного. В Союзе с наркотиками тяжело, их и так старались засекретить, как могли, пряча наркоманов в стенах диспансеров без возможности выйти до конца лечения — так неужели о состоянии такого наркомана будут просто так распространяться? Конечно же нет. А родителям-академикам было глубоко плевать на сына, они выставили "неправильного", на их взгляд, парня за порог с ворохом документов на следующий же день, как тому стукнуло восемнадцать. Повезло ещё, что от бабки квартира досталась. Узнавать, как тот себя чувствует после передозировки, они явно не будут. А больше Розе просить было не кого.       Так и не сумев заснуть, блондин всю ночь пролежал, сжавшийся в комок и трясущийся от периодических приступах плача. На утро мышцы затекли, глаза саднило от слёз, а голова ужасно ныла, будто бы налившись свинцом. Тяжёлые мысли и страх за Яшу полностью высосали из блондина все силы. Рыжий не первый раз направлялся со своей зависимостью в больничку, но сейчас всё по-другому. Во-первых, в этот раз речь не об алкоголе, а о наркотиках, что куда хуже, во-вторых, Шершень не пошёл лечиться сам после истерик Розы, а поехал в реанимацию в бессознательном состоянии. Раньше рыжего запирали максимум на пару недель, причём парень легко мог вернуться домой в любое время, сейчас же, судя по всему, закроют Яшу с концами, без самовольных прогулок домой к Розе, когда тот резко соскучится, разбудит блондина стуком в дверь среди ночи, кинется на шею, прижимая к стене и поцелует дико, что под утро губы болезненно опухнут. Больше такого не будет. Как долго лечат наркоманов блондин не знал. Понимал лишь, что долго. Ну, месяц там, два. Спросить-то не у кого, это далеко не та информация, которая известна повсеместно. Поэтому утром, наспех уложив растрёпанные волосы пальцами, смурной Роза направился сначала в сторону единственной в городе больницы, а потом и в сторону диспансера, находящегося где-то за городом. До небольшого двухэтажного здания, огороженного высоким забором, Роза дошёл за пару часов.       Тяжёлые железные ворота охранял лысоватый мужичок, сидящий в своей коморке. Сказав, что пускать на территорию никого не положено, разглашать информацию о поступлении больных и их историю болезни не положено, передавать им что-то тоже не положено, дедок грозно погрозил уже закипающему от злости и безвыходности Розе пальцем, пообещав вызвать наряд, если тот не угомонится. Блондин, сдавшись, повернул в сторону города, опустив взгляд на серую ленту пыльной дороги. Он не знал, что делать. Железные шипы на кирпичном заборе не давали возможности незаметно проникнуть на территорию диспансера. Да, это тебе не морг — правительство не хочет, чтобы наркоманы укрывались от лечения. А других способов получить информацию о Яше блондин не знал. Попытаться подружиться с кем-то из персонала? Вряд ли получится, пока он на повышенных тонах переругивался с охранником, успел заметить столпившиеся силуэты в белых халатах у занавешенных окнах лечебницы. Внешность у парня, так скажем, была запоминающаяся, можно быть абсолютно уверенным, что сейчас уже все медсестры и врачи обсуждают патлатого блондина подозрительной наружности, устроившего скандал у входа. Хотелось упасть прямо на острые камушки асфальта, разбивая колени, и выть, рыдать в голос, звать рыжего — вдруг услышит. Но блондин не стал. Во-первых, услышит вряд ли, во-вторых, вряд ли сможет подать какой-то сигнал Розе: некоторые окна были закрыты решёткой, вероятно, именно за одной из таких решёток и сидит его мученик. Если живой вообще. Хотя в морге, парень проверил, с фамилией Шершанский и с описанием "рыжий, тощий, похожий на труп при жизни" никого не значилось.       Роза остановился, глубоко вздохнул, зажмурил глаза. "Пожалуйста, пусть он будет жив. Пусть он пролечится и вернётся. Я дождусь его. Пожалуйста. Пожалуйста. Пожалуйста", — про себя отчаянно подумал парень, обращаясь ни к кому, и побрел обратно. Он дождётся. Яша живой, лечится, всё хорошо. Нужно просто потерпеть и тогда всё будет, как прежде. Даже лучше, если у Яши получится избавиться от зависимости. Хотя сейчас блондин был согласен даже на вечно обдолбанного, находящегося в прострации Шершня, который ничего не понимал и делал все инстинктивно. Дашь в руки щётку — чистит зубы, палочки — бьёт по барабанам, главное, посадить его за эти барабаны сначала. Но зато так он будет рядом.       До дома парень доковылял уже тогда, когда солнце начало клониться за горизонт. Квартира встретила его пустотой и теменью. Тогда вид обжитого уютного жилища впервые больно кольнул в груди, славно сдавил глотку липкими ладонями, душа и зажимая пульсирующую артерию на шее, заставляя сердце глухо стучать в ушах. Находиться одному здесь казалось неправильным, хотелось уйти, но обессиленное переживаниями и бессонницей тело уже отказывалось что-либо делать, кроме как провалиться в тревожное забытье. Парень проспал почти сутки, проснувшись уже под вечер следующего дня. Но никакого облегчения и прилива сил блондин не испытывал. Голова раскалывалась, мышцы ныли, любое изменение положения в пространстве заставляли картинку перед глазами ужасно плыть и идти кругом. Теряя и не чувствуя своего положения, Роза задыхался и впадал в панику. С трудом дополз до ванны, направил лейку душа с ледяной водой в лицо, не обращая внимания на стекающие по телу ручейки и образовывающуюся под ногами лужу. Помогло это слабо, воздуха не хватало, стены давили, в голове стоял какой-то неразборчивый шум, смешанный с предсмертным звоном в ушах. Пол резко ушёл из под ног, в глазах густо потемнело, осязание конечностей подвело. Парню казалось, что он превращается в безвольный кусок мяса, валящийся мешком в беспомощном припадке на пол. Паника и страх, оглушительное биение сердца в ушах и холодный пот. Спустя пару минут звук пульсации и мерзкий писк в ушах отступили, чёрная пелена спала. Роза судорожно втянул воздух полной грудью, аккуратно пошевелил рукой на пробу. Наконец почувствовал тупую боль в коленях — разбил их о кафель, когда падал. Держась влажной ладонью о стену, блондин поднялся на шатающихся ногах. В бессилии блондин дошёл до кухни, открыл окно на распашку и высунулся по пояс, облокотившись о грязный подоконник. Свежий воздух почистил затхлые лёгкие и освежил голову. Стало легче. Не задумываясь, парень нашарил в ящике кухонного шкафа помятую пачку сигарет, валяющейся там уже года два. Роза никогда не курил, не видел смысла и банально боялся — наследственность плохая, отец умер как раз из-за прогрессирующей из-за сигарет болезни. Какой именно Роза не помнил — мелкий был, но зато на подкорке мозга отчётливо отпечатались страшные приступы кашля и кровавая мокрота, сопровождающие отца до самой скоропостижной смерти. Но сейчас курить хотелось, последняя надежда, что хотя бы никотин поможет расслабиться. Ожидаемо, в первый раз горечь неприятно обжигает язык, идёт не в то горло — блондин гаврится, кашляет, вытирает проступившие слёзы и затягивается ещё раз — в этот раз без происшествий. И действительно, сигареты помогли. Позже к ним добавился и алкоголь, который блондин всё же не жаловал, но боль и ненужные мысли он таки погасил, меняя их на тупую рассеянность. А когда денег на всё это удовольствие стало не хватать — парень устроился грузчиком, тягал всеразличные грузы из грязных вагонов. О музыке он не вспоминал. Были моменты, конечно, когда хотелось сыграть что-нибудь, но надолго Розу не хватало — память услужливо подкидывала ощущения битов барабанов за спиной, режа что-то глубоко внутри. Хотя и без того воспитания заполняли сознание довольно часто, нагрузка на мышцы и лёгкие с печенью не всегда срабатывала. В конце концов, вся квартира и весь город напоминал блондину о Яше. Его вещи, которые Роза никуда не убирал, пустая половина скрипучего дивана, вторая щётка в ванной и красная кружка на кухне. Всё это ежедневно било по блондину. Но хуже он делал себе сам. Сидя на ступенях по вечерам, доставал маленький полароидный снимок, хранящийся до этого в серванте. Тогда кто-то на квартирник, устроенный в их с Яшей квартире, притащил побитый фотик. Конечно, пьяная толпа щёлкала всё, что можно было и что казалось маломальски смешным. Фотографии с пьяными рожами, исписанными маркером телами и чужими гениталиями парни находили везде, где только можно, когда разгребали бардак на следующий день. Но Роза, прижав ближе спящего и обнимающего его всеми конечностями Яшу, одетого в безразмерную растянутую кофту, честно украденную им с розиной полки с одеждой, успел запечатлеть их на снимке. Рыжий потом смущённо краснел, когда блондин убрал снимок в особый стакан в серванте с всякими важными, на его взгляд, вещами — старыми серьгами которые когда-то были сняты и не одеты вовремя, из-за чего мочки и хрящи ушей быстро затянулись; билетами на свои и чужие концерты; ценными медиаторами известных и не очень гитаристов, которые удавалось поймать на концерте или выцепить где-то ещё.       Роза сидел, не сводя усталых глаз с умиротворенного, когда-то запечатленного на фотоплёнке лица Яши, с растрепавшихся волос и утреннего румянца. И сравнивал это лицо с тем, болезненно белым, с дикими глазами, зрачок которых был неестественно узкий. С тем, которое он видел в последний раз уже месяцев десять, а может и одиннадцать назад. Считать дни не хотелось. Он делал это первые полгода, а потом величина числа начала пугать и Роза перестал. Понимал только, что прошёл почти год — город, как и тогда, погрузился в осеннюю тоску. Блондин не любил осень — сыро, грязно и тускло, будто у природы хватало цветной краски лишь на опадающую крону деревьев, а сейчас было особенно тяжело — рыжие пожухлые листья напоминали родные волосы, а шуршание под ногами каким-то образом складывалось в знакомое созвучие "шерш" и "яш". Поэтому блондин старался обходить шуршащие листья стороной — не хватало ещё, чтоб даже они напоминали такое приятное уху имя. Тоже уютное, рыжее в крапинку и тёплое, сразу на ум приходило солнце, колючий клетчатый плед и кружка любимого малинового чая, греющего всё внутри.       Роза хотел отогнать приятные, но делающие больно воспоминания, хотел порвать к чертям фотографию, чтобы не ранила больше, выкинуть, сжечь, стереть из воспоминаний кожу, покрытую веснушками. Но не мог, лишь напивался сильнее, затягивался глубже и не жалел спину на работе, из-за чего часто срывал её и не мог утром разогнуться. Один раз он не сгруппировался, сразу хватанулся за грубосколоченный ящик с грузом и не удержал его, серьёзно порезал руку незабитым гвоздём. Порез прошёл, оставив после себя некрасивый грубый рубец, благо татуировка с казавшимся пиком крутости волчарой перекрыла это уродство. Потускневший взгляд невольно скользнул по свирепой морде волка. Энергия, сила, опасность — когда-то тоже самое можно было сказать и про блондина. "Старею я, дружище", — невесело усмехнулся парень, как бы извиняясь перед чёрными контурами зверя. После этого ладонь сама опустилась слева на грудь , где устало билось сердце. Угловатый рисунок шершня, казалось, ожил и ужалил куда-то под ребро. Когда-то набить парные татуировки с розой на лопатке и шершнем на груди казалось неплохой идеей, но теперь каждое утро, стоя у зеркала, зелёные глаза невольно замечали проступающие через футболку острые графические крылья. Даже собственное тело было помечено именем рыжего — отлично.       Устало выдохнув, парень поднялся на ноги. Нужно отоспаться, завтра у него выходной, а значит глушить душевную боль придётся спиртом. А перед этим делом лучше поспать. Неохотно блондин отпирает тяжёлую дверь и входит внутрь. Запах затхлый, пыльный, густой как будто. Тусклый свет фонаря за окном слабо очерчивает силуэты мебели. Парень ненавидел бардак, всегда делал замечания Яше, когда тот разбрасывал вещи, а потом, ворча, носился по квартире с ведром и тряпкой. Сейчас липкий от чего-то пол и толстый слой пыли вальяжно занимали пространство в квартире уже пару месяцев — не для кого убираться стало, а на самого себя парню было уже плевать. В конце-концов, сейчас были заботы и посерьёзнее грязи. Неуклюже скинув сапоги, блондин прошёл на кухню, ставя чайник на плиту. Руки автоматически тянулись за двумя кружками, доставая лишь одну — вторую, с красным боком, Роза в истерике запихал в глубь шкафа ещё полгода назад, сгоряча отколов кусочек керамики. Закинул чайный пакетик, дождался закипающего свиста и залил воду. Раньше он ещё и сахар добавлял, но сейчас тратить его смысла нет — рецепторы на языке будто бы тоже покрылись пылью и не ощущали вкуса.       В нос ударил запах малины. Выпив пару глотков, теплом разливающихся по пищеводу и теряясь в желудке, Роза развернулся в сторону спальни, проходя закрытую уже как год вторую комнату-студию. Бережно убирает полароидный снимок обратно в сервант, наспех окидывая взглядом веснушчатое лицо, аккуратно касается пальцем, будто бы желая спокойной ночи, как раньше. Медленно стягивает одежду, кидает её куда-то за диван одной кучей. Отмечает в зеркальной стенке шкафа похорошевшую фигуру с угловатым рельефом проступивших мышц. Яше бы понравилось. Хотелось увидеть его реакцию и проступающий смущённый румянец, быстро перекидывающийся с впалых щёк на длинную шею. На бледной коже это было очень заметно. Отворачивается, падает лицом в подушку, резко проваливаясь в пустоту. Он слишком устал. И тут же открывает глаза — уже утро, в лучах солнца видна парящая в комнате пыль. Ни снов, ни бодрости такой отдых уже не приносит, лишь непонимание происходящего. Просыпается же Роза больше от негромкого стука в дверь, смотрит на часы — почти полдень.