Не шевелись и не дыши

— А что, без долбаных цветов у нас ничего нет? — возмущается Гэвин, перебирая гели для душа. Всякие «нежные розы» и «японские орхидеи» сейчас вызывают у него содрогание. — Были бы, если бы ты покупал, — отзывается Коннор из комнаты. В отместку Гэвин вылавливает из батареи флаконов его гель и щедро выливает себе на грудь. «Имбирный пряник», значится на упаковке. У Коннора странное увлечение — гели для душа с запахом еды, и если какой-нибудь «Шоколад» или «Молочную ириску» Гэвин еще может понять, то что думать про «Сочный бекон» или «Бургер»? Гэвин не знает даже, где он их достает — и зачем. Коннор ненавидит готовку и в принципе равнодушен к человеческой пище. Однажды Гэвин нечаянно вылил на себя что-то, на чем было написано «Мисо-суп», и, серьезно, такое вообще возможно, это не розыгрыш? Иногда — часто — ему в голову закрадывается мысль, что Коннор где-то втихую печатает странные этикетки и лепит их на флаконы, чтобы Гэвин не брал его гели. Вот только Гэвин обычно все равно берет тот, что ближе стоит, не рассматривая, что там написано сверху. Вообще, андроидам можно и не принимать душ, просто «обрабатывать поверхности специальным средством», и у них где-то даже есть это средство, но если кто-то когда-то и предполагал, что андроидам самим это будет в кайф, то он крепко просчитался. Девятка вообще любит замокать в ванной, напустив пены со всеми этими «нежными орхидеями», и петь романтическую попсу, врубая музыку у себя в голове. — Я герметичен, — сказал он Гэвину как-то на вопрос, не вредно ли ему такое. Они тогда славно провели время, проверяя, везде ли он герметичен и как насчет предусмотренных дизайном отверстий. Гэвин очень тщательно проверял. Ему ведь небезразлично здоровье Девятки. Закрыв глаза, Гэвин намыливает волосы прямо «имбирным пряником», стараясь щадить ушибленный затылок. Сейчас шесть утра, и сна у него ни в одном глазу после двух стаканов кофе из автомата. В больнице, пока они оба ждали Девятку, удалось подремать на кушетке. Им с Коннором выдали больничные пижамы, а Коннора перед диагностикой даже обработали тем самым специальным средством, так что запах сточных вод пропал. Самому Гэвину достался только кран в туалете, несправедливо, но что поделать. Да и пижамы были из тонюсенькой нетканки, прозрачные и не скрывающие прелестей, и Коннор посмеялся, когда Гэвин устроился головой у него на коленях, не целомудрие ли Коннора он бережет. — Конечно нет! — сказал Гэвин. И, естественно, соврал. Повезло еще, что Коннор добыл им где-то довольно большое одеяло, но все равно горячий душ сейчас — когда Девятку наконец-то отпустили, Гэвин напился кофе до дрожи в коленках, а Фаулер под запись пообещал, что на работу сегодня можно не приходить, — горячий душ с «имбирным пряником» сейчас просто блаженство. Да Гэвин и на мисо-суп был бы согласен. — Печенюшка идет! — объявляет он, выходя из душа голышом и вытирая волосы. — Кто хочет облизать? Он, конечно, шутит, но потом видит лежащего лицом вниз на кровати Коннора со штекером в затылке — ему предлагали зарядку в больнице, но он отказался, Коннор до странного застенчив с таким интимным актом, — и его член заинтересованно дергается. — Почему бы и не облизать? Девятка появляется со стороны гостиной, в одних штанах и расслабленный, и только несколько небольших скоб на груди напоминают о ночных событиях: новую панель сделают через несколько дней. Без предупреждения он обнимает Гэвина за талию — пальцы будто бы небрежно скользят по животу, — и облизывает шею. И, черт, вот теперь член уже не просто заинтересованный — он горячий, тяжелый и готов свою заинтересованность демонстрировать, особенно когда Коннор поворачивает голову и улыбается Гэвину, явно заметив его возбуждение. Это похабная такая улыбочка, от которой Гэвин всегда загорается, как вампир на солнце. — Хорошо, — выдавливает он, когда Девятка отпускает его талию и проходит вперед, усаживаясь на край кровати, — хорошо, что мы все-таки поймали этого идиота. Да, им пришлось потратить еще минут двадцать, разыскивая по осточертевшей канализации придурка в оранжевой куртке, и Гэвин с Коннором при этом промокли насквозь, а Девять был ранен, зато они нашли придурка и даже умудрились вытащить на поверхность и вызвали подкрепление, и коронеров, и скорую помощь, и на объяснения прибывшим агентам у них ушло всего-то сорок минут. Какое счастье, что отчеты андроиды могут заполнять моментально. Сглатывая, Гэвин отвлекается от рабочих мыслей: Коннор садится на колени, наклоняется, пристраивая щеку на плече Девять, и смотрит на Гэвина взглядом провокационным и в то же время нежным, полным любви. Гэвина вдруг затапливает счастьем: что все обошлось, что они живы и относительно целы, что опасная тварь уничтожена, выживший гражданский спасен, а в деле достаточно улик, чтобы нормально его расследовать. И они наконец-то дома. В своей постели. Приблизившись, Гэвин улыбается Девять. — Я всю ночь мечтал это сделать, — бормочет он и тянется к губам Девять, и тот тянется к нему навстречу, но замирает в последний момент. — Девять? Девять хмурится. — Гэвин, у тебя сотрясение мозга, и тебе надо отдохнуть… — Я отдыхаю, — перебивает Гэвин, не желая это все выслушивать. И обхватывает Девять за плечи, притягивая к себе. Он уже болезненно заведен, какой сон сейчас, какой отдых? Тем более когда у Девять такой горячий рот, и его ладони опускаются на бедра Гэвина, тоже горячие, и, оторвавшись от него, можно поцеловать Коннора — глубоко, пока грудь не заболит от недостатка дыхания. И Гэвин точно не будет сегодня думать о недостатке дыхания. Он постарается вообще ни о чем не думать. Кровать прогибается под его весом, когда он забирается на нее коленями — и стонет, потому что Коннор тут же обнимает его сзади, притискиваясь всем телом, прижимаясь тесно-тесно, принимаясь покрывать поцелуями его плечи и затылок. Девять снова целует его в губы. Очень нежно. — Я так рад, что вы целы, — шепчет он, наклоняясь, прижимая рот к ключице Гэвина, — я с ума сходил от тревоги… Девять не так сильно скрывает свои чувства, как Коннор, но все равно это значимое признание, и Гэвин тает — от этого и от его прикосновений и поцелуев. — Все обошлось, Девять, — Коннор обхватывает щеку Девять ладонью, с блеском скин сходит, обнажая его черные пальцы и белый пластик на лице Девять. Это настолько горячо и влюбленно, что Гэвину приходится закрыть глаза, чтобы не кончить прямо сейчас. — Все обошлось… Он задыхается, когда они целуются, стиснув его тело между своими телами, и Коннор ласкает его член, яйца — медленно, с оттяжкой, пальцы скользят вверх и вниз, вверх и вниз, вырывая из Гэвина глубокие протяжные стоны, заставляя его выгибаться и стискивать зубы от невыносимого возбуждения и удовольствия, и штекер, вспоминает он, штекер все еще в затылке Коннора, — и кричит. И снова кричит, когда ладони Девять сжимают его ягодицы, разводят в стороны, пальцы скользят внутрь, подготавливая. Подготавливая для Коннора. А потом Коннор прикусывает Гэвина зубами за плечо, сильно, почти до крови — и входит, и сил на крик уже не остается. Гэвин тихо стонет Девять в губы, пока Коннор сильными, уверенными движениями трахает его в задницу, а Девять трахает его в рот своим языком, и он растворяется в ощущениях, тает под этим напором, как мороженое под ярким солнцем. — Все обошлось, — шепчет Коннор ему на ухо. И Гэвина накрывает. Он не уверен, сколько раз он кончает, наверняка тысячу, и в какой момент засыпает — наверняка как раз перед тысячным оргазмом, и сколько раз Коннор с Девять будут заниматься любовью после того, как он заснет… Но все утро ему снятся превосходные сны.