Не отпускай

      Изуку проснулся среди ночи, чувствуя, как всё тело будто сжимает стальной обруч. Ломота в мышцах была привычной после боёв, но на этот раз боль была другой — глухой, настойчивой, словно нарастала изнутри. Колено, которое он повредил в последнем раунде, горело. Каждое движение отзывалось резкой болью, заставляя его стиснуть зубы, чтобы не закричать.       Он сел на кровати, схватившись за ногу. Сквозь тонкую ткань простыни проступила влажная тёмная тень — перевязка, которую он кое-как обмотал после боя, промокла. Вся боль и усталость отразились на его лице, когда он опустил голову, пытаясь найти силы встать.       Но это был не конец. Правая рука горела огнем и зудела, словно её обмотали терновым венком. Сначала он просто раздражённо почесал запястье, думая, что это лишь очередной мелкий дискомфорт. Но зуд усиливался, становился почти невыносимым. Кожа казалась раскалённой, и чем больше он царапал её, тем больше хотелось продолжать, как будто внутри что-то требовало вырваться наружу.       — Что за чертовщина… — пробормотал он, взглянув на своё запястье. Слово, это одно проклятое слово, будто впилось в кожу и прожигало его насквозь.       «Сдохни». Оно было как напоминание обо всём, от чего он так отчаянно пытался убежать. Его пальцы замерли над запястьем, и, словно потеряв силы, он бессильно упал обратно на постель, ощущая, как горячка разливается по телу, смешивая физическую боль с какой-то едва уловимой тоской.       «Чёрт, как будто мне мало проблем», — думал он, глядя в потолок и чувствуя, как усталость в теле превращается в тяжёлый, липкий ком беспокойства.

***

      Бакуго проснулся с рывком, словно кто-то резко дернул его за руку. Он огляделся — тусклый свет из коридора пробивался через приоткрытую дверь, обрисовывая беспорядок в комнате. Лицо горело от раздражения, но больше всего донимала рука.       Зуд начался с лёгкого покалывания — как будто кто-то провёл по коже тонкой иглой. Он проигнорировал это, прокручивая в голове события прошедшего дня, но вскоре зуд перерос в настоящий пожар.       — Твою мать, — процедил он, садясь на кровати и хватаясь за запястье.       Кожа там пылала, будто изнутри её разъедал яд. Слово «прости», выгравированное красивым почерком, выглядело так, будто его только что выжгли раскалённым железом. Бакуго провёл по нему пальцем, ожидая, что всё это просто сон.       Он вскочил, хлопнул дверью и пошёл на кухню. Ледяная вода, что он выплеснул на руку, не принесла никакого облегчения — только ещё сильнее обострила ярость.       — Да что за бред?! — рявкнул он в пустоту, отбрасывая стакан в сторону.       Это было не просто физическое раздражение — внутри него нарастал тот же самый глухой комок, что душил его вчера, когда он разговаривал с Изуку. Эта злость, неоформленная, порывистая, смешанная с чем-то неясным, как огонь, который он не мог потушить.       «Да какого черта я вообще сравниваю эти события?» — мысленно зарычал он, глядя на свою руку. «Прости». Слово било по нервам, словно кто-то насмешливо повторял его в голове.       Он оттолкнулся от столешницы и, едва справляясь с желанием сорвать кожу с запястья, упал обратно на кровать. Закрыв глаза, он в отчаянии безуспешно пытался выбросить всё из головы. Казалось, чем больше он старался забыть, тем сильнее жгло это слово на запястье, как язвительный укор, что не давал ему покоя.       Бакуго снова встал с кровати и начал нервно ходить по комнате. Его шаги эхом разносились по квартире, но ничего не помогало — ни движение, ни вода, ни злость, которую он пытался направить на всё вокруг.       — Да чтоб тебя… — пробормотал он, стискивая зубы. Он хотел разбить что-то, закричать, выместить это напряжение, но внутри был только хаос. Этот зуд, это проклятое слово «прости», казалось, впивалось ему в мозг, напоминая о чём-то, о ком-то…       Деку.       Это имя снова всплыло в его сознании, и Бакуго замер. Его взгляд стал жёстким, а руки сжались в кулаки.       — Нет, — сказал он громко, будто пытался убедить сам себя. — Это просто совпадение. Это не связано с ним.       Но слова звучали фальшиво даже для него самого. Каждый раз, когда он вспоминал лицо Изуку, особенно тот холодный, равнодушный взгляд, что он бросил на него, перед тем как уйти, зуд усиливался, словно само тело отвергало эти воспоминания.       Он с размаху сел на край кровати и снова уставился на своё запястье.       — Проклятье, — прошептал он, вцепившись рукой в волосы.       Внутри всё кипело. Ему казалось, что это слово насмехается над ним, как и сам Мидория. Но почему? Почему теперь? Почему это «прости» вдруг начало разъедать его изнутри?       Ответов не было, только бесконечный зуд, который напоминал о чём-то большем, чем он готов был признать.

***

      И Бакуго, и Изуку до конца не понимали, что скрывалось за их беспокойством. Им не было известно, что зуд и боль на запястьях — не просто физические ощущения, а проявление их скрытой связи. Их души отчаянно пытались преодолеть эмоциональное отторжение, которое они сами же создали накануне.       Прошлой ночью они оба отвергли друг друга, но каждый по-своему. Один, используя гнев как привычную защитную реакцию, словно не мог допустить в себе ни капли сожаления, зарывая всё внутри, как в пустую бездну. Другой же… другой был лишён этого даже на уровне желания. Воспоминания о прошлом лишь утопали в пустоте, не стоя ни внимания, ни эмоций. Он давно закрыл своё сердце от прошлого, хороня его под слоем безразличия. Всё, что напоминало о тех временах, стало для него лишь источником страха и обид.       Но теперь зуд на запястье разрывал его привычное спокойствие, словно напоминая, что невозможно вычеркнуть то, что лежит на поверхности.

«— А как это — приручить? — Это давно забытое понятие, — объяснил Лис. — Оно означает: создать узы».