Не отпускай

      Бакуго стоял в тени арены, его взгляд был полностью прикован к фигуре Изуку, который, несмотря на всю свою усталость и израненность, не показывал ни капли слабости. В нем не было видно страха, не было эмоций, лишь холодная усталость, словно он давно научился жить с тяжёлым грузом на плечах. И хотя внешне всё выглядело так, как если бы Изуку просто пережил очередной бой, Бакуго чувствовал, что что-то было не так. Это было не просто «что-то», не просто случайная встреча в этом чертовом клубе. Это было нечто гораздо более важное.       — Чёрт… — снова тихо пробормотал Бакуго, ощущая тот же холодный комок в груди. Он смотрел не отрываясь на Изуку, который стоял перед ним, всё ещё тяжело дыша, с кровавыми следами на кулаках и лице. Кацуки не мог себе признаться, что именно из-за этого парня у него такой адреналин, именно поэтому его так трясёт от этой ситуации. Почему он так переживает… за Изуку? И наконец, почему его так злит и бесит сам факт того, что он только что видел. Бакуго почувствовал что-то непривычное — смесь стыда и тоски.       Изуку, соскальзывая с ринга, бросил быстрый взгляд в толпу. Он был холодным и пустым, словно смотрел сквозь стены, сквозь людей, в пустоту, которую давно привык видеть вокруг себя. Но его глаза вдруг зацепились за пару знакомых алых зрачков. На мгновение их взгляды встретились.       Бакуго замер. Его сердце, казалось, пропустило удар, когда он ощутил этот ледяной, отстранённый взгляд. Он хотел что-то сказать, сделать шаг вперёд, но не смог. Его губы слегка приоткрылись, словно он пытался заговорить, но слова застряли в горле. Что можно сказать человеку, которого ты когда-то знал, но который теперь смотрит на тебя как на пустое место?       Изуку, по крайней мере, смотрел всего секунду, прежде чем равнодушно отвернуться. Его лицо не дрогнуло, в глазах не появилось ни тени признания, ни намёка на эмоции. Для него этот момент был ничем, он даже не остановился, чтобы задуматься. Бакуго остался стоять на месте, его плечи напряжённо поднялись, а внутри всё сжалось от странной смеси вины, растерянности и чего-то похожего на страх.       «Он меня не узнал?..»       Тот, кого он знал раньше, больше не был тем Изуку. Он стал чужим.

***

      «Он совсем не изменился. Даже странно, что я раньше его здесь не видел. Он же как раз таки из тех личностей, которые просто обожают смотреть на страдания других людей и на такое уродство». — Губы Изуку согнулись в кривой усмешке, почти незаметной для окружающих, но для него её причины были ясны. Он знал этот взгляд, это ощущение отстраненности, которое пробегало по коже, когда сталкиваешься с тем, что когда-то было близким, но теперь стало чуждым и отвратительным. Внутри всё холодно сжалось, но он не стал тратить время на пустые размышления. Слишком много раз он видел людей, которые ломали себя в поисках адреналина и победы, слишком много раз переживал, как легко можно утонуть в этом грязном круге. Бакуго один из них. И он всегда был частью этой игры.       Он зашёл в обшарпанный туалет в подвале клуба, где влажный, тяжёлый воздух смешивался с запахом грязных труб и дешёвого табака. Он начал разматывать бинты, замедляя движения, как бы давая себе пару секунд, чтобы выдохнуть.       Мидория взглянул в зеркало, его отражение было неестественно спокойным. В глазах не было ни малейшего следа сожаления или какого-то глубокого внутреннего конфликта. Всё, что оставалось — это продолжать идти вперёд, к новым боям, к новым пустым мгновениям. Ради быстрых денег.       Но в глубине его глаз скрывалась тень, которую трудно было заметить. Тень, которая показывала, что прошлое, возможно, никогда не отпустит.

***

      Изуку вышел из клуба, сразу же достал из пачки сигарету и закурил. Воздух был холодным и тяжёлым как перед грозой. От холода его тело немного затряслось, и он, выдыхая дым, зажмурился. Открыв глаза, внимание Мидории сразу привлек силуэт у самого входа в клуб. Бакуго стоял у стены, руки были в карманах, весь его вид выражал, что, кажется, было знакомо только Мидории — напряжение, скрытое за агрессивной внешностью. Он не двигался, его глаза были устремлены прямо на Изуку, не пытаясь скрыть, что ждёт именно его.       Изуку остановился, не подошёл. Их взгляды снова встретились, и, несмотря на всю наружную холодность, напряжение между ними было ощутимо. В воздухе висела молчаливая тяжесть, которая казалась готовой вот-вот взорваться.       — Странно, что ты еще не сдох и не облажался, — прервал тишину голос Бакуго, который звучал так же, как и раньше — резкий, без лишних эмоций, будто между ними не было этих долгих лет молчания.       Изуку чуть сжал губы, но в ответ ничего не сказал. Он продолжал смотреть на него, не пытаясь скрыть своего равнодушия.       — Ты точно не на своём месте, — продолжил Бакуго, шагнув вперёд. Его глаза сузились, будто он не понимал, как реагировать на всю эту ситуацию. «Почему ты?» — пытался он понять, но не знал, как задать этот вопрос. Вместо этого в его голосе звучала привычная злость, а во взгляде — неопределённость.       Изуку почувствовал, как изнутри его раздражение стало подниматься, но внешне оставался безразличным. Он двинул плечами, отгоняя неприятные мысли.       — Я не думаю, что ты имеешь право судить, — тихо ответил Изуку, не смотря ему в глаза. — Или ты забыл, как мы в детстве расстались? Или, может, тебе просто удобнее забыть?       Бакуго нахмурился, его лицо перекосилось от злости, но внутри что-то сжалось. Он ожидал не этого, не этих слов.       — Ты вообще понял, что сказал? — его голос стал резко тихим, напряжённым. — Ты совсем не изменился, понял? Всё тот же тухлый слабак, только теперь в другой упаковке.       Изуку застыл на месте. В его глазах не было ярости, только усталость, которую не могло затмить ни одно обвинение. Он подошёл ближе, его дыхание стало чуть громче в ночной тишине.       — А ты что ожидал? — ответил Мидория, опуская голову вбок и сжимая в кулаке уже потухшую сигарету. — Что я буду визжать от радости при встрече с тобой? Что, может, буду снова твоим другом? — Изуку начал тихо смеяться. — Ой, прости, забыл, я же никогда не был твои другом. Кем я тогда был, а? — В его хриплом голосе послышались нотки злорадства и ироничности. — Твоим боксерским мешком, чтобы ты мог снимать свою ярость и повышать свою гордость перед другими за счет моих страданий? Или, может быть, просто удобной мишенью, которую ты мог использовать, когда не знал, куда деть свой собственный страх, зная, что я не осмелюсь ответить? — Его глаза сузились, и взгляд стал опасным, холодным, как лезвие ножа. — Я был твоей игрушкой, твоей жертвой для удобства, Бакуго. И ты ещё смеешь напоминать о себе и говорить со мной?       Бакуго замер на месте, его руки сжались в кулаки, и напряжение в воздухе стало почти осязаемым. Он будто не знал, что сказать, или что-то в нём будто пыталось вырваться наружу, но его гордость не позволяла ему признать даже малейшую слабость. Он посмотрел на Изуку, но в его глазах не было ни извинений, ни раскаяния — только ярость, такая же как и раньше.       — Ты что, серьезно? — наконец вырвалось из него, а голос был наполнен злобой. — Ты думаешь, что я тут виноват? Я что, должен тебя жалеть за то, что ты сам в своей жизни насрал, и теперь считаешь, что я виноват? Я должен сидеть перед тобой и просить прощения за то, что когда-то заставлял тебя страдать? Я не ебу, что у тебя там произошло, да и мне точно уж насрать на это. Но не смей меня ни в чем винить, понял, Деку?       Мидория немного вздрогнул, когда услышал такое ностальгическое прозвище. Но он продолжал смотреть на Бакуго так, как будто вообще не ощущал того, что происходит между ними прямо сейчас.       — Вся твоя жизнь — это цепь оправданий, Бакуго. Ты как всегда думаешь только о себе. О своей гордости. О своём величии. А кто ты на самом деле, когда это всё сброшено? — Его голос стал ещё более резким. — Ты такой же, как был тогда, когда я был твоей мишенью. Но теперь я не тот, кого ты сможешь просто ткнуть в грязь, когда захочешь. Прости, но я больше не буду твоим способом убедить себя, что ты чего-то стоишь, Бакуго, — последние слова Изуку прозвучали как издевательская насмешка, что подтвердилось его немного безумной улыбкой.       Бакуго стиснул зубы и шагнул вперёд, но что-то в его движении показалось сомнительным — как будто он даже не был уверен, что делать с этой ситуацией. Лишь через секунду его лицо снова перекосило от злости, и он резко наклонил голову.       — Хватит этого театра, Деку, — выплюнул Бакуго. — Ты думаешь, я пришёл сюда ради тебя? Думаешь, я хочу копаться в твоей засраной жизни? Да плевать мне на всё это. Ты — никто. И не смей думать, что имеешь право говорить со мною в таком тоне.       Злость накатывала на Бакуго как волна, сжигая остатки самообладания. Он стиснул зубы так сильно, что на скулах выступили желваки. Он не мог понять, что именно разжигало это раздражение: равнодушный взгляд Изуку, его колкая насмешка или то, каким хладнокровным он стал за эти годы. Этот образ не вязался с воспоминаниями о мальчишке, который всегда вертелся рядом с широко распахнутыми глазами и готовностью помочь даже тогда, когда его об этом не просили. Каждое слово, каждый взгляд Изуку сейчас били по нервам, как удар по оголённому проводу. Бакуго хотелось закричать, сорваться, заставить его хотя бы на секунду показать открытые эмоции, любые — страх, боль, злость, что угодно. Но вместо этого он продолжил говорить, чувствуя, как в груди закипает лавина гнева, которую он уже не мог сдерживать:       — Мне похуй на тебя и на наше прошлое. Мы больше никак не связаны, поэтому будь добр, исчезни вновь из моей жизни. Но теперь навсегда. Или просто сдохни.       Изуку не сказал ничего. Его молчание было более резким, чем любой ответ. Он отвернулся и шагнул в сторону, чувствуя, как напряжение между ними всё ещё висит в воздухе, но теперь стало совершенно другим — оно уже не было тем, что связывало их, а скорее, тем, что окончательно разорвало последнюю нить, которая когда-то могла бы соединить их.       — Да, — сказал он, не оборачиваясь. — Ты прав. Мы больше не связаны.