Последнее чудо

Тонкая, едва тёплая кожа каждую ночь снится Артемию. Нежная, мягкая — каждую ночь охватывает огнём пальцы, обнимает за шею, тянет куда-то в тень. С плеч у него стекают ручейки крови — запах сладкий, дурманящий, как травяная настойка. Сердце-веретено переплелось с его сердцем, и каждое утро в рассветном тумане слышится скрип — будто нитка наматывается, время копится. Оно словно устало бежать, гнаться за роком и совсем замерло на двенадцатый день его стенаний в городе. Солнцу лениво было к горизонту катиться, людям — шаг сделать без страха невозможно было. Никто не верил сперва, что болезнь ушла. Артемий никому и не пытался доказать. Когда белая башня перестала разрезать небосвод, всем будто свободнее стало. Пепел да гарь ушли с улиц, железные чудища отступили, мор закончился. Тяжёлым молчанием провожали люди генерала, чуть было не стёршего с лица Земли этот город, живой организм, взращенный мёртвой рекой. Пожимали руки Бураху. Много кто. Малыши водили старших по поднебесным лесницам — единственный раз за всё время, быть может, и последний. Одни верили, что чума сама отступила. Чудом, случайно, как несколько лет назад. Иные считали Артемия спасителем города-на-Горхоне. Возвращаясь ночью в свою берлогу, он нашёл под дверью свежий хлеб и бутыль молока. Будто и не проливал никогда сам крови, будто не гоняли его взашей по всему городу. Теперь не потрошитель, не мясник — спаситель. Но степь замолчала тем же вечером, как ожил город. Не проснулась и к утру. На следующий день пропали с улиц невесты, и вроде бы горожанам даже легче глаза от земли поднимать стало. Осыпались лестницы в небо. Бык его молча ощипывал сухую осеннюю траву — Артемий даже подумал, он и не говорил с ним никогда. В болотистой темноте у самого края степи больше не слышно было звона твири. Бурах бродил до темени, касаясь каждого стебля, на каждый звук оборачиваясь. Кончилась твирь-трава, теперь осень добрее будет. Только вот не верилось ему, что чудеса так и кончаются. *** На третью ночь после того, как чума сгинула, Артемий просыпается в объятиях дочери. Ласково отстраняет её, приглушает огонь в лампе и уходит в полусознании. В веки будто соли насыпали — воздух жжётся, звенит, толкает куда-то глубже в степь. За спиной — дремлющий город, пыльные поезда станции, тлеющее кладбище. Холм, на котором ещё недавно он своими руками читал линии, вёл полосу по бычьей шкуре, сейчас стоит отрешённо от всего простора. Тёплый осенний туман ползёт вверх по его горбу, карабкается ближе к небу. Бурах подходит ближе, и глаза его слезятся: возле дикой травы вьются слабые огоньки, и на сердце становится горячо. Она сидит там, обняв колени руками, не шелохнётся, под ветром не задрожит — будто из кости вырезанная. Нара. К ней вели его линии, на ней он только и разглядел их так ясно. Его невеста, невеста трав, земли, всего рода людского. По тонким пальцам стекает кровь — такими же ручейками, что он в своих беспокойных снах видел. Глаза у невесты влажные, губы сухие, но ни следа горести на лице. Смотрит на него нежно, с благодарностью. Он обнимает её, а веретено в сердце отзывается и сильнее льнёт, и стучит под рёбрами. Вспомнил на свою беду, ещё в бойнях ясно всё понял, а теперь её и не забыть. Шесть дней прошло с их последней встречи — по дню на каждую твирь, из которой плетена невеста, которую танцами пробуждала. Нара гаснет с первыми лучами степного зарева, поникнув у него на плече. Артемий копает могилу — прямо там, на холме — хоть и знает, невест по-людскому не хоронят. Но у них одно теперь сердце, одна кровь на руках, а значит, и сама она отчасти человеком стала. На холме, что лежит между городом и опустевшим Шэхеном, нет могильной плиты. Влажная земля там едва покраснела от крови её дочери. Вкруг безымянной могилы цветёт белая плеть — самая редкая; такая же росла у подножия Многогранника. В степи теперь тихо. Лишь звон колокольный с кладбища да шёпот последней твири.