summertime

Ремус Люпин всегда любил лето, потому что оно почти такое же как весна, только теперь часто они с мамой ходят к морю, где можно собирать ракушки или помочить ноги в тёплой воде. А ещё папа берёт отпуск, поэтому они могут все вместе сыграть в магловскую монополию, которую мама подарила Рему на восьмой День рождения. Если мама и занята, то всегда оставались волшебные шахматы, в которых ему каждый раз удавалось побеждать, но почему-то казалось, что Лайелл поддаётся. Почему-то. Впрочем, Ремусу всего девять и он не хотел искать объяснения всем своим мыслям и поступкам. Он хотел бы стать изобретателем, поэтому брал случайный набор предметов и принимался фантазировать. Чаще всего, в голову ничего дельного не приходили, а только что-то вечно отвлекало, оставляя важную исследовательскую работу без внимания. Но мама не любит, когда Ремус берёт её кастрюли. В душе мальчика вечно цветут лилии и пахнет он свежей геранью, но не той — терпкой, липкой —, которую всегда выставляет из своей комнаты, пока Хоуп не замечает, потому что она ему совсем не нравится, но никакие доводы не могут убедить её в этом. Она говорит, что ребёнку необходимы цветы в спальне, ибо они очищают кислород. Но никакие другие, а только герань, «у неё полезная энергетика, милый». Но кактус по имени Цезарь, очевидно, для неё просто пустое место. Люпину повезло жить в загородном доме недалеко от моря, где если спуститься по холму через лес, то окажется небольшая деревня. Раньше он дружил с ребятами, жившими там. Раньше. Пока не перестал далеко отходить от дома в паническом страхе начать обращаться посреди дня во время убывающей фазы луны. Просто у него расстроенные нервы из-за ликантропии и поэтому расшатанная психика, способствующая нелогичным выводам, но только касающихся оборотней. Хотя это совсем не «просто». Рядом ещё находился величественный особняк, отец сказал, что это летний дом Блэков. Но что-то он совсем не походил на место жительства на один сезон из-за праздничного вида, а семья приезжала всего лишь на август. При этом Ремус, проводивший всё время на улице, потому что в помещении слишком жарко, к тому же «здесь есть насекомые», не видел, чтоб кто-нибудь выходил за ворота. Конечно, есть трансгрессия, но... за город выезжают ради прогулок, разве нет? Пусть и участок, но на нём так мало интересного! Только в этом году в особняке творилось что-то странное — в окне на верхнем этаже постоянно маячила чья-то лохматая макушка, а белые тонкие руки чуть ли не каждый день тянулись к растущему тут же дереву, чтоб сорвать цветущую ветку. И часто, оборачиваясь, Ремус видел взгляд любопытных глаз, обращённых на него, но тут же скрывающихся. Люпин не мог сказать, что его это не волновало. Его это волновало даже сильнее, чем истории про любовь и пиратов в маминых книжках, вот только как докопаться до правды — неизвестно. Мальчику даже уже несколько раз снились эти руки, только вот сидел он перед глухим и высоким забором, судорожно хватал чужие ладони, просовывая их в небольшое углубление под очередным металическим листом, и всхлипывал, слыша мальчишеский голос. — Пожалуйста, прости, но я совсем скоро могу уехать, понимаешь? Навсегда. Я хочу найти тебя, но боюсь. Давай пообещаем друг другу встретиться? Не говори мне имени, мы должны узнать, что это мы, как бывает во всех этих книжках, про которые ты мне рассказывал, — на одном дыхании или размеренно, уже как заученный текст, повторявшийся из раза в раз, твердил незнакомый мальчик, то улыбаясь, то хмурясь, то плача. А у него всегда сдавливает в груди от этих слов, дышать становится тяжелее, но и пальцы трясутся, уже не в силах так крепко сжимать руки. Забор казался бесконечным и трагично зелёным, как живая изгородь. Всё, что перед ним было — худощавые бледные ладони, но все в царапинах. Их обладатель говорил, что они постоянно шутливо дерутся с братом на деревянных мечах, которые сделали сами. И в ночь перед полнолунием, когда его уже заперли в подвале, в лихорадке он видит перед собой именно эту сцену и тихо плачет, готовясь разорваться от боли. Ремус никогда не хотел, чтоб с ним происходило подобное, потому что так слышать хрипловатый голос незнакомца ещё тяжелее. В следующий раз, окрепнув после тяжёлой ночи, Люпин появляется на улице и по привычке отвлекается на насекомых, которых полно, если выйти на свободную местность перед участком, то испуганно вздрагивает, как только слышит звонкое «Привет!» за своей спиной. Он оборачивается и удивлённо обнаруживает обладателя тех самых рук и той самой макушки. У него бледная кожа и даже сейчас острые черты лица, угловатое тело, худые коленки, идеально выглаженные шорты, но измятая футболка, а ещё отросшие спутанные кудрявые волосы, которые всё равно блестели на солнце. Ростом они почти одинакового и наверняка ровесники. — Меня зовут Сириус Блэк, — он энергично протягивает вперёд правую руку и лучезарно улыбается, на что Ремус немного теряется. — Я ждал тебя здесь два последних дня, но ты не вышел. А так жалко, потому что мне долго приходилось придумывать план побега. — План побега? — непонимающе переспрашивает мальчик, заинтересованно уставившись на нового знакомого, но тут же спохватывается и слабо жмёт уже знакомую ладонь. — Я Ремус Люпин. — Да, знаешь, матушка не отпускает нас с братом за пределы дома, но она спит в это время из-за головных болей, хотя, я уверен, что она сама в них виновата, потому что постоянно кричит, а мне стоит только занять чем-нибудь домовика и рассказать всё по секрету брату, чтоб слинять, на самом деле, я придумал это за пару минут, но ждать целых два дня! — Сириус быстро тараторил, активно жестикулируя, пока Ремус пытался хотя бы уловить суть, чтоб окончательно не сойти с ума. У него есть брат, а ещё он очень похож на девчонку, даже голосом. Но руки, руки точно такие же, как во снах. И выглядит он неопрятно для аристократа, но так как будто лучше. — Ой, ты же не из маглов, да? — на кивок мальчик расслабленно встряхивает волосами и добавляет: — Я быстро забываю всякое, поэтому теперь даже засомневался. Но это здорово, что мы вместе пойдём в Хогвартс! С тех пор Блэк каждый день приходил в одно и то же время к калитке дома Люпинов и уходил точно по наручным часам, которые чудом (в прямом смысле) до сих пор работали. Но Ремус оставался доволен и этим, потому что мальчик оказался энергичным и смешным, готовым растормошить сонного друга. И им двоим это было на пользу. — Послушай, я никогда не слышал про Люпинов, — задумчиво произносит брюнет, ковыряя пальцами влажную землю возле себя. Ремус вытащил из кладовки свой велосипед, название и устройство которого Сириус долго не мог понять, но всё же устроился на багажнике, безоговорочно доверяя своему новому другу и его железной лошади. Вместе они приехали по ухабистой тропинке к речке, потому что у неё гораздо прохладнее, а середина августа выдалась особенно жаркой и душной, — даже проверил «Священных 28». — Я не из чистокровной семьи, — мрачно пожал плечами Люпин. Ему показалось, что, узнав это, от него сразу отвернётся человек, с молоком впитавший то, что даже наполовину маглы не заслуживают уважения. — Как это? Мама говорила, что все настоящие волшебники только чистокровные. Получается, мы всё же не поедем в Хогвартс вместе? Или... — Блэк задавал много вопросов слишком быстро. Снова. Но тут же замер на пару секунд, хорошенько раздумывая над сложившейся ситуацией. — Так кто твои родители? — Моя мама из маглов, а папа волшебник, — рассеянно бормочет мальчик и чуть не подскакивает от испуга, когда Сириус резко хватает его за локоть, искрящимся взглядом вперившись в его глаза. — Если бы я знал, что так можно! Фух, а то я уже расстроился, что не смогу жениться на тебе, когда вырасту, потому что ты полукровка, — брюнет облегчённо выдохнул и рывком встал с земли, продолжая улыбаться. Ремус замер, услышав слово «полукровка», но как только понял, что оно относится лишь к происхождению, а вовсе не к оборотням, то сразу же расслабился. Но когда осознал смысл всего восклицания, то вновь напрягся: — Погоди, что? — Ну или выйти замуж, какая разница, — отмахнулся Блэк. — Нет, я не про... — Научишь кататься на этой штуке? — задорно спросил друг, указывая на велик, даже не слушая вопросов ошарашенного Ремуса. Рему казалось таким странным то, что Сириус не знал очевидных вещей и говорил об их скорой свадьбе как о чём-то простом. То есть, Люпин воспринял это на свой счёт и вроде как сам был не против, но в романтических книжках всё происходило совсем по-другому и точно не между двумя девятилетними мальчиками. Хотя в ноябре другу исполняется десять, может, он помнит о чём-то особенном? А может, это просто его глупая шутка, впрочем, сейчас его голова забита тем, что Блэк который раз чуть не свалился с велосипеда. — Смотри, здесь есть ёжик! Давай он будет нашим первым сыном? Нет, подожди, он убежал, я, может, тоже когда-нибудь убегу. * * * — ...велосипед, только с мотором, едет сам. И тяжелее гораздо. — Как ты сказал, он называется? — заинтересованно переспрашивает в третий раз Сириус, то и дело фыркая, пока Ремус тщательно смазывает его щёки солнцезащитным кремом, который выпросил у мамы. Бледная кожа быстро обгорала и краснела, что был заметно по его плечам, а нельзя было допустить подозрения Вальбурги об уходившем из дома сыне. — Мотоцикл. — Но это не может быть штукой маглов, потому что он едет сам. Тут точно кто-то переборщил с магией, — снова недовольно возникает Блэк, не в силах усидеть на месте и не возразить. — Там есть какие-то механизмы... Не знаю, я не интересовался этим, просто знаю, что есть. К тому же, мама говорила, что у них в мире много такого. — Я куплю его. Куплю твой мотоцикл через несколько лет и узнаю про него всё, чтоб доказать тебе — там всё заколдовано! — Сириус воодушевлённо взмахнул рукой, но заметил взгляд друга, задержавшийся на ней. Вся кисть слабо перемотана бинтами и по силуэту чуть больше, чем должна. Мальчик печально улыбнулся и спрятал её за спину, как бы стыдясь. — Наш домовик меня совсем не любит, поэтому «случайно» пролил на меня кипяток, но зато яблоки он собирал, ударяясь головой об дерево, чтоб они упали. Брюнет тихо посмеялся, но зашипел, как только чужие пальцы коснулись руки. — Ты делал что-нибудь с ожогом? — Кикимер сказал, что его просто не нужно трогать, тогда сам пройдёт. Ну и перевязал. Рядом никого не было. — Нет, — удручённо покачал головой Люпин. — Мамы нет дома, так можно было бы попросить её, но я видел, как она делала это папе. У нас должна быть специальная мазь, посиди здесь, пока я схожу за ней. — Ой, сразу такой серьёзный, — съязвил Блэк, но всё равно кивнул, а потом зацепился взглядом за велосипед, стоящий у забора. — Я же могу покататься с одной рукой? Ну почему нет, я совсем не боюсь! Но Рем второй раз категорично отрицательно помахал головой, исчезая за калиткой, боковым зрением замечая насупившегося друга, высунувшего язык. Иногда ему казалось, что старше здесь именно он и при этом разом на несколько лет, а Сириус — его младший брат, и довольно непоседливый, что уже противоречило размеренному образу Люпина, привыкшего даже драться с крапивой только во снах, а бежать марафон — от своей комнаты до кухни, когда мама звала есть, а ему срочно нужно было узнать, чем же закончится глава в книге или довести до конца очередное «изобретение». Рядом с ним мальчик чувствовал себя рассудительным взрослым в противовес безалаберности Блэка. И прямо сейчас, как всегда делают родители, он идёт за аптечкой, подует на ранку и скажет, что всё пройдёт. Интересно, связано ли это с тем, что теперь Ремус не боится отходить от дома далеко, не боится общаться с людьми и показаться глупым, а ещё вечно забывает о волчьей сущности? Только жалко, что мама Сириуса так мало спит, ибо с ним время летит незаметно, с этой взбалмошностью и запахом зелёных яблок, а ещё лилий — снова лилий, потому что они цветут под самым его окном. У Сириуса аллергия на цитрусовые и часто обожжённый язык — он вечно куда-то торопится. А ещё он просто очень забавный, с этими кудрями и красными пятнами на щеках после беготни. Но при всём этом Блэк отличает мельчайшие изменения, например, если у друга даже немного другой взгляд, а ещё подмечает всё подряд: липы невероятно высокие, этой ночью луна особенно жёлтая, а звёзды кажутся всё дальше-дальше-дальше, шум травы похож на шелест прибоя, и что в октябре, когда они окажутся в Хогвартсе через пару лет, по утрам наверняка будет туманно, зато он отметит первый в своей жизни Хэллоуин, о котором почти ничего не знает, но слышал от кого-то восторженные впечатления. А ещё Сириус привык обещать. И Люпину становилось очень уютно, когда он клал голову на плечо друга и слушал его болтовню о будущем, а в нём он всегда гриффиндорец с соседней кроватью, предназначавшейся для Ремуса. Интересно, почему он решил, что факультет львов примет их двоих? Наверное, дело в том, что... сердце с ухающим звуком срывалось и падало вниз, стоил только представить — мальчик узнаёт о том, что его новый знакомый — оборотень. Что тогда? Тогда конец. И мутила жажда перестать скрывать, высказать всё, но Люпин считал себя полным эгоистом, ибо не мог этого сделать, не мог решиться. Но до будущего так далеко, кто знает, что будет в нём, поэтому Рем решает не задумываться раньше времени о худшем. — Давай быстрее, я хочу ещё поиграть, — настырно дёргает его за рукав Блэк, отвлекая от нехороших мыслей. Мальчик и сам не заметил, как уже нашёл мазь, чистый бинт и вернулся обратно. Они садятся на лавку рядом с забором и аккуратными движениями Люпин проводит в местах ожога, стараясь не смотреть на чужое лицо. Вдруг он делает ему больно? Тогда он почувствует себя ещё хуже, уж лучше просто не замечать. — Спасибо, — смущённо выдавливает Сириус, как только бинт завязан на запястье аккуратным бантиком, и тут же резко смазано целует губами чужую мягкую щёку, и быстро встаёт, прямо как в прошлый раз, бойко улыбаясь, зазывая играть в догонялки. И Ремус совсем не знает, что с ним творится. Но он тихо смеётся и соглашается на всё, хватаясь пальцами за протянутую здоровую руку друга. Они бегут к утёсу, поросшему горькой полынью, потому что под ними раскидывается овраг с прелыми листьями, из которого веет осенью. Раз увидеться предстоит только следующим летом, то почему бы не насладиться осенью сейчас вместе? Вообще, не шёл разговор о том, что совсем скоро придётся расстаться, потому что один покидает эти края, отправляясь в мрачный и холодный Лондон, подальше от палящего солнца, лилий и обещаний. Но каждый чувствовал неизвестное приближение этого момента, заранее начиная скучать. У Блэка подранные и грязные колени и травяные пятна на футболке, у Люпина засаленный свитер и полевые ломкие цветы, распиханные по всем карманам. У обоих пораненные ноги от того, что они бегали по пустоши босиком, но зато оба чувствовали что-то необыкновенное, потаённое, о чём молчишь, но знаешь — человек рядом всё понимает и испытывает то же самое. Может, именно это называется жизнью и детством, но девятилетним мальчикам нет до этого дела, если рядом кружат пчёлы и горячими ушами припадаешь к земле, утверждая, что слышишь, как там копошатся муравьи. Земля всё ещё нагрета солнцем, отдавая своё тепло, а одна маленькая ладошка всё ещё крепко зажата в другой. — На самом деле, мне очень часто бывает грустно, — задумчиво произносит Сириус, выводя пальцем круги на своей коленке, подковыривая запёкшуюся корочку от царапины. — Ты ведь меня не забудешь, Ремми? — Нет, я подожду тебя, мне не тяжело, — уверенно произносит Люпин словно клятву. Ещё не конец августа, но кто знает. — А вот мне будет тяжело, — печально качает головой брюнет, а потом резко поднимает лицо, внимательно разглядывая своего друга. — Я хочу оставить тебе что-нибудь, как делают взрослые, когда уходят. — У нас есть ещё несколько дней, — напоминает Ремус, но сам уже ощущает это завершением их истории, продолжение которой наступит совсем нескоро. — Всё равно, а то забуду, — Блэк думает с минуту, а потом улыбается. Улыбается не так, как это делал всегда, не с озорством, загорающимся огнём и пляшущими чёртиками, даже не печально, а совсем по-особенному, по-необыкновенному, открыто, светло, но без зубов, впервые демонстрируя ямочки на щеках, которых при других видах его улыбки не было. Они дети, а значит, им можно всё и ничего по-серьёзному. Поэтому Сириус наклоняется и просто остаётся в таком положении, уткнувшись своими губами в губы Люпина — тёплые и мягкие. Мальчик без малейшего понятия, как нужно целоваться, но и знать этого не хочет, потому что на данный момент это вовсе не поцелуй, а знак доверия, памяти и крайней нежности, которую он сам не понимает, но наверняка чувствует к своему новому другу. Они обнимаются, встречая закат, Сири ещё несколько раз касается губами то носа, то щеки, то снова губ, пока Ремус тихо смеётся. Каждый из них забыл о времени и о том, что Вальбурга уже давно проснулась.