summertime

Сириус не понимал. Сириус вчитывался в строки и не понимал. «Я мог бы подождать до конца седьмого курса, но нет. Только рядом с тобой я чувствовую себя живым. Спасибо, что не отвернулся». Подождать чего? Живым? Отвернулся? Бумага отсырела под вспотевшими пальцами, Джеймс мирно спал в кровати, а Блэк собирался лечь с рассветными лучами, пробивающимися сейчас в окно. Он только вернулся с улицы, где провел всю ночь в размышлениях о Ремусе. Тот вел себя странно последние пару дней, а сегодня должен был уехать рано утром. Глупая записка лежала на подушке Бродяги, и он уже стоял на пороге гостевой спальни, не решаясь потянуть ручку. Скоро полнолуние, нужно дать ему выспаться, но... но это вводит в заблуждение, заставляет говорить, мысленно скрестить в металлическую решетку страха. Когда Сириусу было тяжело, Люпин прикладывал ладонь к его груди и говорил, что так касается души, успокаивает и исцеляет боль. Правда становилось легче. Но он не смел затрагивать чужое нутро — только Блэка. Между ними всегда была особая связь, оба знали, но молчали, никогда не говорили об этом, скрывая шепот за бархатом портьер дома Поттеров. Здесь, когда Лунатик помогал Юфимии с завтраком, Бродяга застывал на месте. Когда Флиамонт медленно прогуливался по залитому солнцем лугу и рассказывал что-то Лунатику, Бродяга осторожно то и дело выглядывал в окно. Он наблюдал и таял от естественности движений этого парня, от его искренности и отдачи. Ремус всегда первым писал письма, будь он в Уэльсе или Аргентине. Потому что они были друзьями? Возможно. Тогда почему у Сохатого так мало конвертов, подписанных аккуратным почерком? Он все видел, но молчал, боясь потревожить тесную, близкую связь, доставить лишние волнения Люпину. Сириус и сам не понимал, чего хотел — знал только то, что Лунатик у него где-то под ребрами. Осторожно толкает дверь. Плотные шторы задернуты, комната погружена в полумрак, что дико по сравнению с сияющим августовским солнцем домом. — Падс? — из угла доносится шелест. Глаза не могут привыкнуть, и Блэк закрывает за собой, бесшумно скользя к кровати. Он ложится рядом, лицом к лицу, и слышит выдох облегчения. Осознание приходит внезапно, как что-то вечно болтавшееся на грани возможного. Проблема в том, что Бродяга всегда это знал. Как и Ремус. И стоило им сократить физическую дистанцию, как все стало предельно ясно, здесь даже нечего обсуждать, незачем произносить вслух. — Ты плакал? — шепотом спрашивает Сириус, переплетая пальцы их рук. Такой простой и легкий жест, что хочется расхохотаться от того, какими глупыми они были. — Да, — губы Люпина задевает мягкая улыбка. Глаза постепенно привыкают к темноте. — Не мог уснуть. — Попробуешь еще раз? Лунатик смущенно смеется и приподнимается на локте, чтобы накрыть одеялом и Блэка. Они оба думали, что в такой момент будут шокированы, поражены, растоптаны унижением или убиты радостью, но на деле все оказалось куда более прекрасным — волна лизнула берег прибоем и вернулась назад, чтобы сделать это снова. Такое естественное положение, словно их жизни состояли только из летних каникул в доме Поттеров. — Хорошо, — Ремус закрывает глаза, и Бродяга нежно целует его в щеку. Впервые. Люпин тихо фыркает, трепетно проводит губами по костяшкам пальцев друга, чтобы потом прижаться ближе к нему и счастливо выдохнуть. — Ты знаешь, что прячешься где-то у меня под ребрами? — на грани слышимости произносит Сириус, осторожно поглаживая пряди волос, пахнущих свежей травой и снегом. — Да. А ты знаешь, что только с тобой я кажусь себе полноценным? — Да. Они все знали, просто не понимали до этого момента. Руки, шесть лет старательно залезавшие под кожу, наконец сжали жаркое сердце и поклялись защитить его навсегда.