summertime

Если бы Сириус мог догадаться, что всё так сложится, то оставил бы хоть немного надежды. И поэтому был рад, что спал все годы на уроках Прорицания, оправдываясь «трансом», потому что не хотел. Он не хотел оставлять надежду. С ней всегда жить тяжелее и больнее — в Азкабане стало легче. В Азкабане ты не знаешь ничего и ничего не планируешь. В Азкабане нет надежды. Но есть воспоминания, которые сводят тебя с ума. И когда ты каждый чёртовый раз бежишь от реальности, превращаясь в собаку, прямо как в школьные годы, стараясь скрыться от всех, то снова проводишь эти идиотские аналогии, а потом чувствуешь облегчение. Собаки умные. Но не настолько. Собакам не бывает так больно от прошлого. По сравнению с человеческими мыслями, заполнявшими голову Блэка, то ему и вовсе казалась, что собакам вообще не бывает больно. Но под строгим наблюдение дементоров ты больше не плачешь, а только спишь — не хватает сил. После побега улица могла освежить и проветрить мозг, уничтожая ненужные ассоциации хотя бы на время. Но когда Бродяга в анимагической форме унюхивает знакомый, но изменившийся запах, то уныло опускает хвост и прижимает уши к затылку. Это не то, что ему сейчас нужно, но это необходимость, о которой он не подозревал. Фигура, прогуливающаяся по тонкой полоске берега. Недалеко поместье Альфарда Блэка, но Сириус не идиот, чтоб туда соваться, а как оказался здесь — не заметил. Больше волновал вопрос — как он оказался здесь. Каждый день в одно и то же время он садился на берег и смотрел через морскую толщу своими до дрожи знакомыми — до дрожи потускневшими — глазами, словно стараясь что-то высмотреть. И для него это не выглядело как ритуал, скорее как беспорядочное и бессознательное действие, медленно пожирающее сознание изнутри. Просто привычка, просто то, чем занимаются люди в промозглом августе, когда им тридцать три. Серьёзно, он же ведь такой молодой, младше Бродяги, младше Джима... был. Пёс высматривает и ему кажется, что Ремус всегда был один и без чёткого графика. Он никого не нашёл. Или нет? Сириус только щурился, высматривая кольцо с довольно далёкого расстояния, но он был уверен, что Люпин оставался свободен, что Люпин не любил никого. И тогда в душе колыхалось старое забытое чувство — всегда он оставался со своим Луни, а Луни, подсознательно, но с ним. Нет ничего прекраснее, чем забытая нежность и его профиль на пляже, где некогда собирались все Мародёры, чтоб отметить скорое начало учебного года. Когда всё вокруг пустовало, то Блэк забегал в холодную воду залива, царапая мягкие лапы об острые камни, запутываясь в тине кривыми лапами, рассматривая мусор, уныло плавающий в солоноватых волнах. И понимал, что все эти годы не мог определиться — хочет помнить или забыть всё напрочь, чтоб больше не кусать губы, язык и пальцы, ногти и не впиваться в ногу в образе собаки, а потом хрипло выть на луну, даже сквозь металлическую решётку, даже сквозь пелену на глазах и ту ненависть, разливающуюся по душе. Но забыть? Забыть. Нет, забыть никак нельзя, иначе больше ничего не останется, буквально ничего, Бродяга — это воспоминания и терпкий запах зелёных яблок, который въелся в него со школьных лет. И он не хотел растаять окончательно, потому что дементоры выпили блеск из его глаз, оставив только тупое отчаяние, истязающее из раза в раз. Это не смерть, но и не жизнь, ведь только при виде лица Ремуса, за которым он безустанно следил, то чувствовал себя более-менее нормальным и здоровым. Ему было жаль, но только так получалось исцеляться. Он болен в прямом и переносном смысле. Болен и простужен, не перестаёт кашлять от пронизывающего ветра из-за подорванного иммунитета. Учится привыкать. Люпин любил его. Любил безудержно и до сжатых костей запястий. Любил так, как никто другой не умел, а сейчас он осунулся и озяб, пересчитывая новые седые волоски, пересматривая старые колдографии. Лунатику всё же тридцать три. Тридцать три. И их общая любовь терзала, избивала, жала на грудь до хруста рёбер. Но во снах, когда Сириус отчаянно кричал на грани потери голоса, звал, то Рем оставался где-то далеко. А сейчас он через несколько метров и один засохший куст, за которым не так и просто прятаться исхудавшей, но большой собаке. В его голове навсегда осталось то тёплое море, бьющее по черепной коробке уставшими лижущими приливами. И сейчас его не было. И поэтому сердце так рвалось к тому, что сможет согреть, хоть бы стало жарко, хоть бы расплавиться в... чужих руках. В родных руках. В руках Люпина. Он контролировал себя, держа попеременно в лапах и ладонях горячую голову. Нельзя сорваться и мощными прыжками добраться до узкой спины, до хрупких — наверняка всё ещё хрупких — плечей. У Блэка не было доказательств, а заявляться без них — бесполезно, безрассудно, небезопасно. Он должен найти Петтигрю. Может, Бродяга никогда и не думал этого признавать, но, наверное, в первую очередь ему хотелось оправдать не свою законную свободу, а завоевать признание Лунатика. Брюнет бесспорно виноват, но... он же не убивал напрямую Поттеров, верно? Он же не становился Пожирателем Смерти? Сириус бы никогда в жизни не бросил Ремуса. Он бы не смог оставить его бессознательным пятном в памяти, даже если бы друг оказался на месте него самого. Они вместе вернулись бы к морю и смотрели, сжимая руки, касаясь губами щёк, но не отпуская. Со временем становится легче. Со временем забываются болезненные детали. Но точно не любовь Люпина. * * * Блэк первого сентября с самого утра сидит на платформе 9 и 3/4, глупо ожидая. Он мечтает заметить макушку Гарри даже в толпе, хоть на мгновение, потому что это станет главной его мотивацией как можно быстрее найти Петтигрю и перегрызть мелкому крысёнышу глотку. Но на пустующем перроне снова как призрак появляется Лунатик. Появляется и садится в поезд. Значит ли это..? Бродяга весь трясётся и хочет вскочить, чтоб запрыгнуть тому на колени и уехать вместе с ним в Хогвартс, остаться в Выручай-комнате или Общей гостиной Гриффиндора, но не здесь, так — расставаться, провожая глазами, судорожно соображая, таращиться, умирая с каждой светлой мыслью, гнаться за воздухом, за поездом, за мечтами, за чем угодно, только бы гнаться, убегать от всего, что осталось в прошлом, постараться создать новое будущее, где они вместе и точно любят друг друга, где нет ничьих смертей или боли, отчаяния, могильных плит и зажжённых палочек, только бы... Сириус внутренне молится всем богам, в которых никогда не верил, потому что это удел маглов — лишь бы Ремус обернулся, даже сквозь стекло поезда, лишь бы заметил и понял всё за секунду, увидев два потускневших, но всё ещё больших и янтарных глаза, светящихся раньше как зачарованные фонари, отражающих свет луны. Они вообще всегда говорили, что любят друг друга от луны и обратно четыре тысячи раз — это символично. Но больно, больно, чёртовски больно, больно... Кудрявые облака расползаются по небу на улице, дети смеются, забегая в вагоны. И Блэк вспоминает, как же было хорошо в школьные годы. Теперь же его пожирает море того времени. Но если Люпин в своих одиноких и безразличных днях хотя бы со светлой грустью вспоминает о Бродяге, то... это даёт надежду. Всё вокруг становится ярче и милее, если только знать, что Лунатик, его ласковый Лунатик всё ещё держится и сможет поверить ему, как только действительно увидит.