summertime

Когда Римус проводил свою очередную бессонную ночь в полной темноты комнате, то единственная струйка света уличного фонаря, упорно пробивающаяся сквозь плотно задёрнутые шторы, погасла. Он бы точно не мог сказать — бесила она его или нравилась. К тому же, подобный диссонанс был применим к слишком многим вещам в жизни Люпина, поэтому он привык их игнорировать, не придавая особого значения. Бесит — но слишком не хочется что-то менять. Нравится? Так пусть и остаётся, нечего портить. А теперь, когда исчезает тонкая светлая полоска, единственно отличающаяся от монотонного повторения стен, то мозг сразу же посылает беспокойные импульсы. Рассеянная тревога заставляет подняться с кровати, на которой совсем не осталось тепла тела, хоть парень и лежал на ней второй час неподвижно. Кажется, всё здесь остыло, даже низкие горы, хозяйская еда, простыни и сердце. За последнее обидно особенно. Если бы в мире существовала страна безразличия, то Лунатик наверняка отдал бы этой местности её звание. За окном только синий лес вдалеке и пустынная улица, вымощенная разбившейся плиткой, а всё остальное пространство плешиво поросло травой. Темнело рано, как зимой, и хоть Римусу это привычнее, но никогда нельзя угадать время даже приблизительно, обязательно ошибаешься на час или два, может, на целых двенадцать, если снова путаешь утро с ночью, засиживаясь допоздна. Сейчас только тонкий серп луны. Обнадёживающий. И, если он не ошибается, то на календаре Хэллоуин. Чёрт возьми, парень ненавидел этот праздник с шести лет, ибо знал, что совсем скоро в дом постучится ребёнок в костюме волка и гордо заявит, что сегодня он оборотень. Люпин бы тоже хотел становиться оборотнем всего на один день в год, когда окружающие ласково улыбнутся на такое признание, потреплют по ушам и закинут в котелок пару конфет. И всё, никаких страхов, полных дисков и болезненных трансформаций. Джеймс от праздника без ума, а Сириус, воспитанный в аристократической семье, не привык отмечать подобное, поэтому его первый Хэллоуин на первом курсе в Хогвартсе был невероятно фееричным под предводительством Поттера. И так было везде, но, опять же, не здесь. Детей на улицах нет, от этого становится ещё беспокойнее. Но если это и переживание, то не заставляющее сердце колотиться быстрее, а тянущее его вниз. Кстати, как там все? Люпин не писал никому и не получал писем по приказу Дамблдора. Он провёл несколько месяцев, втираясь в доверие к стае оборотней, пока все надежды не рухнули. Ему стоило подготовить их, пускать всякие вольные мысли, но незаметно, вести себя тихо или как все, не перечить особо и не вызывать подозрений. Оборотни не смогли бы за пару дней перешагнуть себя и примкнуть к светлой стороне. Всё шло довольно хорошо, пока не заявились Пожиратели Смерти, тут же подкупив их. Они пообещали постоянную поставку жертв, защиту и полную вольность, даже распоряжаться людской жизнью. Это означало, что теперь волкам не нужно скрываться, что теперь они свободны и могут убивать каждое полнолуние, жить в более комфортных условиях. Дамблдор сказал возвращаться, потому что теперь ничего нельзя было сделать. Лунатик провалился. В очередной раз. Он задумчиво вертит в руках пустой стакан, оказавшийся на подоконнике, а потом ставит с глухим стуком, почти бесшумно. Теперь он здесь, скоро появится портал, вернувший бы его домой. Но когда — неизвестно. Это лишь хлипкая деревушка в горах с десятью домами, отсутствием цивилизации и хмурыми людьми. Как в Лондоне, только менее масштабно, но всё равно что-то не так. Римус на следующее утро обнаруживает в комнате старую виниловую пластинку и только печально усмехается. Дамблдор сделал это специально? «A night at the opera» похожа на ту самую, которую они с Мародёрами заслушали до искажения звука, лёжа в спальне июньскими днями, в самый пик жары, когда одежда липла к телу, но всё равно выкуривали по пачке сигарет на двоих. С неё всё и началось, поэтому Питер, привёзший её из дома, теперь проклят. Даже дважды, ибо Фрэнк, по совместительству и астматик, ненавидел пробираться к своей кровати через дым. Узкие чёрточки под стёртым «night» складывались в римскую двойку. Значит, в два часа ночи его здесь уже не будет. Он уйдёт от промозглого ветра и отчаяния, стекающего на самую макушку по капле, в то время как под черепной коробкой струится рой реплик, скатываясь в один утробный звук. И кажется, Люпин совсем не ошибался в его обладателе. Ничем конкретно не занимался, не оставлял после себя убогий след, не сверлил дыру в потолке взглядом, просто ждал, продолжая существовать, но не с бессмысленным рвением к продолжению. Жизнь текла так, что парень — заложник обстоятельств, а в последнее время, находясь в компании оборотней, что выпивала его силы, стало даже безразлично, на что смотреть и реагировать. Его почему-то преследовала уверенность, что война уже проиграна, а главная причина — он сам. Но тем более стоит вернуться в то место, где он никогда не найдёт покой. Возможно. — Римус, — мягко разрезает тишину голос Альбуса, как только по щелчку Лунатик оказывается у него в кабинете, крепко сжимая пластинку. — Для твоего возвращения прибавилась ещё одна причина. Я обязан сообщить лично, ведь знаю, насколько близок ты был с Поттерами, Питером Петтигрю и Сириусом Блэком. Парень пытался сообразить, к чему клонит директор, но, пожалуй, он просто хотел сейчас лечь в тёплую постель в отапливаемой комнате, хоть и знал, что его хижина промёрзла до фундамента, а одеяла с матрасом отсырели. Но всё равно страшное предчувствие забралось под кожу, начиная там незаметно пульсировать, с целью разрушить всё, что он выстраивал годами. — Римус, все твои друзья мертвы, даже Гарри. Блэк оказался предателем и сбежал. * * * За тот прошедший вечер Люпину следовало бы вручить медаль за стойкость, отвагу, мужество и что угодно, лишь бы связать его хоть с одним светлым моментом. Потому что тогда в беседе с Дамблдором он вёл себя совсем спокойно, даже голос наравне с коленями не дрожал. Это лишь беседа о погоде и ящике погибших флоббер-червей, которые подавились слишком толсто нарезанными полосками салата. Ничего не произошло, не поменялось, дверь дома всё так же скрипит, а из краника первую минуту идёт ржавая вода, постоянно раскатываясь по трубам. Он держал чашку чая, но так и не сделал ни глотка, только кивал головой, но ни слова. Его и не спрашивали. И только спустя два дня, когда Лунатик бессознательно подумал о том, что здорово будет заглянуть к Поттерам, когда с их дома снимут статус Секретности, до него дошло. Мозг стёр из его памяти болезненную ситуацию, прикрыв её опекой беспечности. Но только на время, ведь когда травма вскрывается, то болит гораздо сильнее. Может, так и должно было стать. Может, ему всегда хотелось чувствовать больше боли, чтоб ощутить себя в равной мере живым. Но так Римус не стал меньше походить на тень, силуэт, призрака, приходящего на новое рабочее место, отсчитывающего дни до увольнения, с залёгшими тенями под глазами и растрёпанными волосами, в растянутых свитерах. Увидев его таким в школьные годы, Сириус сказал бы, что друг выглядит «мило». Но сейчас он не учится в Хогвартсе, рядом нет надоедливого Блэка — рядом вообще никого нет. Невыносимо смотреть на пробегающих крыс в переулках или собак, даже самых маленьких, горделиво поднимающих голову, когда хозяин чуть удлиняет поводок. Особенно тяжело, если они бездомные, тощие, со слипшейся грязной шерстью и потускневшими глазами. Ему жаль их. Но в каждой он видит того самого Бродягу, которого обязан ненавидеть, но это только вторичная мысль, первая — ностальгия, нежность... Ведь, чёрт возьми, парень до сих пор не мог поверить в то, что произошло. И если каждый конец месяца знаменовался посещением могилы Поттеров, то... Сириус? Он не делал этого. Нет, никак не мог, ведь это же тот озорной мальчишка, сбивающий с ног однокурсников, когда несётся в Большой Зал, у которого вечно спутанные кудри, а в будущем тело, забитое татуировками, белоснежная улыбка и проницательный, всегда как будто насмехающийся озорной взгляд. Люпин старался не думать об этом, старался принять, но в глубине души надеялся, что вот он проснётся, рядом солнечная Лили, за окном лес, под боком Гарри собирает кубики, Блэк снова занимает всё утро душ, Питер готовит блины, а Джеймс вышел на прогулку. Всё оказалось страшным сном или же раем после смерти. Если честно, то ему уже далеко плевать, что из этого именно. Действительно, почему бы просто не убить себя? Но мысль о том, что Бродяга — живой, дышащий, чувствующий — разгуливает на свободе, давала надежду. И парень без понятия, как отреагировал, если бы узнал, всё, что написали в газетах — правда. Лунатик предпочёл даже просто не думать об этом. * * * «Римус, Не знаю, можно ли тебя всё ещё назвать «дорогим», поэтому предпочёл пока оставить так. Мне жаль, что лишь пишу об этом, но имел неосторожность простудиться. У тебя же есть немного лекарств, еды и хоть капля доверия ко мне?» Люпин долгое время смотрел на обрывок бумаги, изучая кривые буквы, выведенные очевидно дрожащей рукой. И он был бы полнейшим идиотом, если бы даже так не узнал их. Пусть тут нет подписи, но это Сириус, его Сириус, который смеётся лающе и раскатисто, растягивая тонкие губы. Его почерк, высмотренный в многочисленных письмах, запечатался в сознании. Завитушки, оставшиеся после уроков каллиграфии, входящих в обязательную базу обучения аристократов, размашистое подчёркивание «t», смазанные точки и вытянутые «l» с «b». И парень хотел выброситься из окна сразу же, потому что был больше не в силах терпеть игры разума. Это не мог быть он, за эти девять месяцев, под палящим июльским солнцем, всё превращается в пыль, тает на свету и оживает ночью, чтоб вновь рассыпаться по ветру с рассветом. Он гнался за тем, чтоб в один момент проснуться без тяжкого бремени воспоминаний, не глотая ртом воздух после очередного кошмара, а открыть окно в тёплой хижине, заглядываясь на цветущие лилии без задних мыслей, без смертельной тоски. Стать нормальным человеком, даже не обращая внимания на то, что ты становишься оборотнем каждое полнолуние. Избавиться от прошлой жизни. Пожалуйста? И именно об этом думает Лунатик, когда идёт по безлюдному шоссе между просекой и полем после рабочей смены. И он замирает, лишь мельком увидев тёмное пятно перед собой, вскидывает голову и ощущает, что его ногам осталось совсем недолго держаться ровно. Прошло слишком мало времени, чтоб рана на сердце зажила и перестала кровоточить. Но Бродяга, именно Бродяга, стоит перед ним со слабо дергающимися ушами. Парень просто закрывает глаза, находясь в одновременном страхе и искушении, ведь видение может исчезнуть, созданное парами раскалённого асфальта. Но лишь поднимаются веки, то мгновенно натыкаются на чужие тёмные глаза. — Рим? — бархатный голос заползает в самый мозг, ударяется о перепонки, но всё равно проливается сыпучей волной. — Пожалуйста, если ты только сможешь поверить. Это был Питер, понимаешь? Я бы и не посмел вернуться в другом случае. Я убил его. Я убил Хвоста, Рим. Я убил Лили и Джеймса, предложив его Хранителем вместо себя. Люпин видит, как дрожат чужие — и его — колени, как бывший друг резким движением закатывает рукава, демонстрируя абсолютно чистые предплечья. И Лунатик со страхом понимает, что готовился к этому, готовился сразу же кинуться в объятия человека, захватившего его прошлое, пожравшего его, чтоб снова вернуться туда, поверив в любую чушь. Он знал Сириуса семь лет и вовсе не считал даже сбивчивые объяснения за «чушь». Оборотни способны чувствовать крупную ложь благодаря её запаху. «Мне необходимо было залечь на дно». — Ты возьмёшь меня с собой, Луни? На тесной кухне, на что всегда жаловалась Хоуп Люпин, Блэк крепко сжимал чашку чая, грея и без того тёплые пальцы. Косится на небольшую кучку таблеток и благодарно кивает. На нём чистая одежда друга, впервые за долгое время удалось побриться, отмыться от всей прилипшей грязи и что самое приятное для парня — вымыть голову. И удивительно — почти ничего не поменялось в его внешности с их последней встречи, даже с седьмого курса, только вот глаза потухли, превратившись из жгучего расплавленного серебра в сырое и серое скучное небо. И неясно, кому здесь больше нужна помощь, забота о поломанных костях, оборванных нервах и расшатанной жизни, убитой детской радости, да и вообще радости любой, когда Римусу казалось, что он прождал девять лет, а домом Бродяги действительно стала дорога. Дорога туда, где он, ведь если не так, то смысл потерян. — Я ничего не понимаю, Сириус, — виновато вырывается в предыдущем молчании. Тот, к кому обращена реплика, лишь удивлённо вскидывает брови, хочет что-то сказать, но молчит. И следующим утром, никто не знает, почему происходит такая перемена, но на душе так чертовски легко, ночь, проведённая с осознанием того — есть кто-то рядом, кто-то близкий, держит за руку, если потребуется, смотрит, не отрываясь, а потом снова лопочет бессмыслицу, но смеётся. Каждый из них считал своим исцелением другого, будто его находят на дороге, бросают в море тяжёлый камень, не позволяющий двигаться, к которому он привязан, и подвигает идти. Губы Блэка мерцают прямо как у девчонок с шестого курса, начинающих красить их блесками, а под свободными шортами виднеются худые содранные колени. И им нравится думать, что они таковы, потому что он по неосторожности упал со скейта или что-то вроде того. — Я стал противен сам себе, не мог скрыться от вечного страха, преследующего меня в тёмных переулках. Я боялся своего отражения и твоей реакции, если мы снова встретимся, — прошептал Бродяга, неловко двумя пальцами зацепляясь за ладонь Люпина. — Звучит как описание моей жизни, — усмехается тот, подставляя лицо солнцу. — Я ощущал себя ребёнком, но никогда не думал, что ему придётся захлебнуться в страхе. — Каждые мои попытки, сложенные вместе, разбились о произошедшее. Они ни разу не упомянули смерть Поттеров, но подразумевали её чуть ли не в каждом предложении. Но смотрели друг на друга внимательно, находя отголоски одинаковых чувств даже в выражении лица. Пазл их жизни трескался и менял форму так, чтоб ни одна деталь не подошла к другой. Но что если смешать два набора? То самое чувство разрозненности, когда кто-то выключает слишком громкую «The Prophet’s Song», уничтожая созданную волшебную атмосферу. И сейчас бы она отлично подошла, пока Сириус бежит навстречу ветру, а Лунатик наблюдает и улыбается, закручивая мысли вокруг мерцающих губ. Он бы никогда не посмел прервать мелодию, сопровождающую их жизни, а включил погромче, если она и не нужна. Они никогда не говорили, что влюблены. Влюблены в лето, волосы Лилс и друг друга. Оказывается, страх преследовал их и до трагедии с Поттерами, но скрываться под масками безразличия, тая в себе самые нежные чувства не так просто. И сегодня утром это открывается, выливается наружу затхлыми потоками, мгновенно обретающими свежесть. И это не на словах, просто сегодня солнце светит по-особенному и птицы выводят свои трели гораздо мелодичнее, громче, пока парни стирают босые ноги об раскалённый асфальт и понимают всё только по взгляду, когда Блэк хватает Римуса за руку и целует обе его щеки под смех, а Люпин вплетает ромашки в отросшие волосы Бродяги. Словно всегда так и было, словно они и никогда не переставали быть детьми, радующимися каждой любопытной детали и мелочи, сразу сопоставляющими их с прожитыми событиями. — Ты же останешься? — шепчет в губы Лунатик, оперевшись спиной о твёрдую кору дерева, ощущая на коленях вес чужого тела. — Если я обещаю остаться, то ты будешь ждать? — хмыкает парень, обхватывая ладонями лицо другого. — Зачем? — Если потребуется, — поджимает губы и неопределённо машет рукой, но тут же улыбается на кивок. — Даже всю ночь? — Пока моё сердце не взорвётся, — выдыхает, снова прижимаясь тёплыми губами к чужим. Он хотел бы, чтоб Сириус помог ему найти этот путь, выход из жизни, заполненной темнотой и страхом, выводящий на тропу сладкого и яркого детства, где не было так печально от одних фраз или заголовков в газете, а только если любимый цветок в поле кто-то сорвал. Мрак — единственные спутник в жизни оборотня, а злоба — абстрактное понятие глазами ребёнка, задувающего свечи на торте в честь его Дня рождения. — Но ты всегда сможешь убежать со мной, — серьёзно заявляет брюнет, удобно устраиваясь у парня на плече и обхватывая его талию. — Хорошо, я воспользуюсь этим однажды, — зарывается пальцами в волосы, прижимая к своей груди. Сердце стучит бешеной неровной строкой, немыслимо исчезает и снова оживает распустившимися кистями сирени у дома. Каждый май это становилось главным событием. Так пусть и сейчас им остаётся. — Когда тебе угодно. Они поклянутся и напишут на своих правых предплечьях, противоположно Пожирателям Смерти, что не оставят друг друга, пока не сбегут из тюрьмы, созданной разумом, из края боли туда, где вечный солнечный июль с цветущими лилиями, зелёными яблоками и персиками. И если у них не получится, то одна рука крепко держит вторую, а это значит, что они всё ещё могут убежать «когда угодно». Если людям предназначено сходиться вместе, если они связаны незримой серебристой нитью, растягивающейся на любые расстояния, то почему бы не связать себя крепко ей, чтоб больше никогда не расставаться? Ведь порознь — два заблудившихся ребёнка — теряют свою страну, лишённую отчаяния, лишённую детства.