Мальчики не плачут

<Flashback>       Звуки, шумы в ушах — не отголоски внешнего мира, отражённого в сознании, — стоны счастливых воспоминаний, которые треснули, как хрупкий фарфор, осколками вонзились по всему телу, превращая его в один сплошной сгусток боли. Он был уверен, что эта боль — не физическая, металлический вкус во рту — не кровь, трудно дышать — не из-за перелома: таково предательство человека, которого любил всю жизнь.       Предательство не из-за того, что бил и позволял бить и издеваться другим. Предательство в лицемерии, что притворялся, будто любил. И дрожащие руки, роняющие салфетки, — лишь доказательство обмана, попытка успокоить совесть. Совесть — не любовь. Совесть — лишь формальность, в которую облачились чувства, не прошедшие проверку страхом.       Была ли вообще эта любовь? Или они всё время играли, как играют дети, подражая взрослым? Игра во врачей, игра в дочки-матери, игра в любовь…       Подростки не любят. Они продолжают играть.       А он может просто слишком рано вырос, раз посчитал эти игры реальностью.       Но теперь этой реальности нет — без прошлого невозможно настоящее и тем более будущее.       Последний шанс:       — Если ты ещё хоть что-нибудь чувствуешь ко мне, кроме жалости — уйди, — как тяжело даются слова онемевшим ртом с разбитыми губами. — Оставаясь, ты продолжаешь издеваться.       И он ушёл, не оставив даже салфеток. <Flashback>

***

      Прошла всего неделя, а Феликс уже сильно скучал по солнцу, которое здесь казалось слишком далёким и менее дружелюбным, а тени наступали со всех сторон. Ветер тоже враждебен: продувал тонкий пуховик, старался унести с собой всё тепло.       Он утешал себя, находя солнечные отблески в окружающих людях: даже если местные жители не так близки к светилу, как сиднейские, они всё равно согреты им, и, поскольку менее избалованы солнечной энергией, умеют ценить то малое, что получают, и согревают друг друга, делясь более ценным теплом — человеческим. Как тот старшеклассник, что снял с дерева пищащего котёнка; как тот парень, похожий на неуклюжего квадратного мишку, тихим нежным пением успокаивающий ревущую девочку, нежелающую идти в школу; как тот, кто, дружелюбно улыбаясь, сейчас идёт рядом, потому что им по пути и они успели познакомиться по дороге — Феликс был рад, что будет учиться вместе с такими людьми.       — Твоя улыбка. Очень добрая, — кое-как склеил из известных слов то, что сильно хотел сказать.       Чонин улыбается смущённо и теребит лямку рюкзака.       — Ты тоже улыбаешься очень добро, — выдаёт в ответ что-то такое же корявое. — Тебе, возможно, здесь будет нелегко.       — Почему?       — Ну, — Чонин замолкает на время и смотрит под ноги. — Ты новенький и уже этим выделяешься, а тем более ты не из другого района или города, ты из другой страны и говоришь плохо — это всё усугубляет. И улыбаешься чаще, чем другие, к этому тоже могут привязаться. А может и нет. Тут как повезёт.       Феликс хотел расспросить подробнее, почему отличаться от других так плохо, но промолчал, поскольку они подходили к забору, металлическими прутьями ограждающему школьный мир от остального, и чем ближе к КПП, тем больше мрачнел попутчик, теряя впитанный по дороге солнечный свет.       — Пройти мимо дежурного и не поздороваться? — окликнул его стоявший у ворот одетый в джинсовку парень, со спортивной повязкой на голове, сдерживающей копну волнистых волос.       — Он думает, — попытался оправдать Чонина Феликс, но на него не обратили внимание, даже несмотря на то, что стоял впритык и поздоровался.       — Утренним школьным дежурством занимаются учителя, а не ученики, — Чонин, глядя исподлобья, схватил Феликса за рукав пуховика. — И не смеши: ты бы не снизошёл до такого.       Парень в повязке сложил руки на груди и сузил глаза, недобро глядя на закусившего губу Чонина, пытающегося совладать то ли с гневом, то ли со страхом.       — За каникулы разучился говорить со старшими? Или хочешь, чтоб я тебе напомнил?       Лицо Чонина становится бело-красным, он сжимается и отходит назад, упираясь спиной в каменный столб ограды.       — Вы не очень ладите? — спросил Феликс, глядя то на одного, то на другого.       — Ты ещё кто? — парень в повязке наконец посмотрел на него, удостоив равнодушным взглядом-скольжением от лица к руке, в которую, как за спасательный круг ухватился Чонин, и посмотрел по-новому — враждебно.       — Я — новенький. Феликс. А тебя как зовут?       — Не говори с ним, — шёпотом, как при смерти, произнёс Чонин. — Пожалуйста. Я потом тебе объясню.       — Феликс?.. Что ещё за дерьмо?       — Видимо, импортный товар, — хмыкает новый голос из-за спины. — Надо будет заценить.       Феликс почти что был уверен, что это тот парень, что пением успокаивал маленькую девочку, но обернуться посмотреть не смог: внезапно оживший Чонин потянул за руку, заставив, споткнувшись, побежать за ним.       — У тебя что, нет корейского имени? — спросил он, когда они пересекли по диагонали площадку перед главным школьным корпусом и, запыхавшись, остановились, спрятавшись за широким стволом клёна.       Чонин отодвинул полу пуховика, скрывающую бейджик, и нахмурился, увидев там имя Ли Феликс.       — Мне не нравится моё корейское.       — Да плевать: лучше хоть самое нелепое, но хотя бы привычное! Не напоминай лишний раз кто ты. Тем более перед ними.       Феликс пытался по отчаянному лицу прочитать объяснение, но находил по большей части вину.       — Извини, — Чонин бьётся затылком о ствол дерева. — Я тебя подставил. Не общайся больше со мной, пожалуйста. Может, тогда они забудут и не тронут тебя.       Феликс хотел спросить в чём дело, откуда между Чонином и старшеклассниками такая вражда, но не успел: тот стартанул с ровного места, уткнув лицо в ладонь. Пришлось опять бежать за ним.       — Оставь меня в покое, я не хочу, чтоб тебе досталось из-за меня! — крикнул, когда Феликс поймал его за плечо.       — Я сам разберусь с ними, если вдруг. И тебя не оставлю: я верю, что ты не делал ничего плохого.       Чонин убрал руку, открыв красное лицо с мокрыми глазами.       — Ты не можешь этого знать — мы знакомы всего полчаса от силы.       — За полчаса ты позаботился обо мне не раз. Это показывает часть твоей личности — в тебе много света.       Чонин всхлипывает и подаётся вперёд, обнимая.       — Ты — чокнутый, — булькает куда-то в плечо.       На урок они опаздывают: Чонин, пробормотав извинения учителю, тут же летит к своей парте, а Феликсу кивком головы указывают на задние, единственно свободные, парты. Садится сначала за парту у окна — то же место, где сидел в бывшей школе, может, так будет легче привыкнуть.       Почти весь класс смотрит на него потрясённо, кто-то с усмешками, а побледневший Чонин жестами делает знак пересесть. Видимо, Феликс занял чью-то парту. Тогда надо передвинуться на соседнюю — на средний ряд. По классу пронёсся шокированный шёпот, и все вновь смотрят, но на этот раз не просто удивлённо, а укоряюще, будто он по незнанию осквернил чью-то святыню. Но пересаживаться больше некуда, да и Чонин ничего больше не указывает, лишь смотрит жалостливо, извиняясь взглядом, и отворачивается.       Ветер перешёптываний в классе не утихал, время от времени все оборачивались по одиночке, чтобы взглянуть на него, и так продолжалось какое-то время, пока учитель не постучал по столу учебником и не приказал замолчать:       — Хватит вам уже — это всего лишь парта. Продолжаем урок.       Феликс попытался на слух определить, что за тема, но из всего услышанного так и не понял. Обратился к соседу на парте справа, спросив страницу. Высокий холодный красавчик с идеальными бровями пожал плечами в ответ — кажется, он и не старался слушать урок, играя в телефон, спрятанный между книгами и тетрадками.       Первую переменку Феликс проторчал в учительской, решая все вопросы с документами и расписанием, на следующем уроке представился одноклассникам, не особо интересующимся кто он и что, а на обеденном перерыве поймал в коридоре Чонина, который поначалу попытался сбежать, но был остановлен учителем, попросившим помочь новенькому сориентироваться в школе.       Они, забив на верхнюю одежду, пошли в одну из столовых, располагающуюся в другом корпусе, через уличную зону для отдыха, организованную в виде трибун с деревянными скамейками и каменными бордюрами из булыжников.       — Кто они такие? — не удержался от вопроса Феликс, увидев знакомые лица, восседающие по центру трибуны: парень-мишка, парень со спортивной повязкой, задирающий Чонина, высокий сосед-красавчик и парень, спасший котёнка, — и все в окружении кучеподобной свиты из девчонок и мальчишек, собравшихся вокруг и заглядывающих в рот.       — Я отвечу, если ты ускоришься и мы побыстрей уйдём отсюда, — Чонин толкает в спину.       Феликс убыстряет шаг, но поздно: их заметили и под громкий смех что-то прилетело в спину Чонина. Опять бежать.       — И ты всё время убегаешь? — спрашивает Феликс, когда они забегают в столовую и Чонин снимает пиджак, на задней части которого расплывается пятно от йогурта.       — Больше ничего не остаётся, — Чонин виновато улыбается, складывает пиджак и перекидывает через руку. — Все на их стороне: это ж местная F4 — самые богатые ученики школы. Ты или за них, или все против тебя. А травить кого-то — это их любимое развлечение.       — Это же неправильно.       — Неправильно, но всем всё равно. А если не всё равно — добро пожаловать в жертвы.       То, как спокойно Чонин рассказывает такие вещи, шокирует точно так же, как лето в июле и зима в январе. Феликс ещё немного поднажал и выяснил, что парня-мишку зовут Ким Уджин и он сын руководителя популярной юридической фирмы, высокий красавчик — Хван Хёнджин — из семьи, владеющей сетью престижных ресторанов, Ли Минхо — спаситель кошек и сын известного хирурга, и Бан Чан — сын владельца автосалона. Больше ничего спрашивать не решился: Чонин будто душу потрошил, выдавливая из себя эту нейтральную информацию. Только самый бесчувственный мог не заметить насколько тяжело ему это даётся.       Купив сэндвичи, они вышли из столовой и решили обойти корпус, чтобы выйти на задний двор, где людей не так много и можно спокойно войти в главное здание через запасной выход.       — Ты не жалеешь, что решил подружиться со мной?       — Жалею?       — Ну, друг жертвы автоматически становится жертвой, — Чонин отводит взгляд.       — Посмотрим.       Не сказать, что ему было страшно. Но и овечьего смирения он в себе не находил. И чего-то не мог понять: что-то дразнило и ускользало с поверхности сознания, как неуловимый солнечный зайчик.       Он не мог понять почему некоторые из «F4» ему показались на солнечной стороне. Чтоб интуиция так ошиблась — такое с ним было впервые.       Человека, сидящего в тени прямо на парапете, он не сразу заметил, поскольку тот всеми силами пытался слиться с фоном: полностью в чёрном, полностью мрачный. И казался одиноким, покинутым цветами и жизнью, отвернувшимся от солнца, не сумевшего сломать преграду угла здания.       А ещё этот человек сбивал с ног подавляющей аурой самоуверенности, но без высокомерия, с полной самодостаточностью, граничащей с безразличием. Одежда не скрывала натренированного выносливого тела. Кожаная куртка, рванные на коленках джинсы, сигарета, зажатая между пальцами, — вопиющий контраст со школьным антуражем.       — Кто это? — Феликс нетерпеливо дёрнул Чонина за рукав.       — Э-это, — Чонин чуть ли не подпрыгнул, увидев, на кого ему указывают. — Я не знаю, — выпалил слишком поспешно, а по нервозности и по побледневшему лицу ясно обратное.       Феликс подошёл сам, оставив Чонина что-то бормотать и кусать запястье.       — Привет. Я — новенький. Феликс, — протянул ладонь в надежде ощутить крепкое пожатие широкой ладони с выпирающими костяшками.       Парень выдохнул дым, будто не замечая подошедшего, медленно повернул голову и прищурился, спасая глаза от солнца, сияющего над макушкой Феликса. Неспешно уронил взгляд вниз, опустил руку с сигаретой и под тонкий вскрик Чонина вдавил горящий фильтр в протянутую для рукопожатия ладонь.       Разъедающая боль — расплата за интерес и вмешательство. Как проверка на стойкость, и Феликс её выдержал мужественно: не дрогнув ни одним мускулом на лице, продолжая улыбаться, и заслужил еле заметное проявление эмоций — слегка сдвинутые брови.       — Ты не особо приветливый, — Феликс опустил ладонь, когда сигарета потухла.       — А ты не особо умный, — потухшая сигарета упала куда-то под ноги, а её бывший владелец спрыгнул с парапета и ушёл.       Чонин тут же сорвался с места и схватил ладонь, на которой появился маленький кружок сожжённой до мяса кожи.       — Да что ж ты за несчастье такое! — он зачем-то полез в свой рюкзак. — Ты совсем не ощущаешь опасности, исходящей от людей? Совсем не понимаешь, к кому можно подходить, а к кому не стоит!       — Опасности? — Феликс удивлённо поднял брови. — Какой опасности?       Видимо, он по-другому понимает значение этого слова. Если опасность — это щемящее сердце одиночество и непринятие миром, тогда он очень даже ощутил её.       — Это был Со Чанбин, — выдавил Чонин, достав из рюкзака пузырёк с перекисью и пластырь. — Это его парта стоит у окна. Ох, что бы он с тобой сделал, если б узнал, что ты хотел занять его место…       — Почему ты его боишься? — Феликс поморщился, ощутив перекись на пульсирующем ожоге.       — Его все боятся. Та парта, за которой ты теперь сидишь… ну, за ней раньше сидел Джисон.       Чонин замолчал, будто этими короткими предложениями уже всё объяснил, и пришлось уточнить, что он имеет в виду.       — Ну… Джисон, — по напряжённому лбу заметно как мучительно он заставляет себя выдавливать слова. — Он погиб год назад, упав с крыши школы. Официальная версия — самоубийство, а Чанбин был подстрекателем.       Голос Чонина сорвался, и он замолк, закусив губу.       — Чанбин не часть F4?       — Нет, но он что-то вроде идейного вдохновителя. Они научились подражать ему.       — Значит, все они виновные.       Чонин пожал плечами.       — Скорей всего так и есть, но год в реабилитационном центре пробыл именно Чанбин — значит, он был главным виновником.       — Или его подставили.       Чонин посмотрел сочувствующе.       — Если захочешь это проверить — повторишь судьбу Джисона. ***       — Ну чего? — Чан раз за разом кидал баскетбольный мяч в пол, чтобы тот отрекошетил в стену, к которой прижался зажмурившийся Сынмин, вздрагивающий каждый раз, когда мяч ударялся о стену рядом с его головой. — Что стоишь? Не будешь ловить?       Звонкий пружинистый удар. Никакой реакции. Удар, и снова ничего. Скука бесит, поэтому запускает мяч, чтобы тот полетел точно в живот этой ботанской овечке из семейства жалких очкариков. Никогда не научится постоять за себя, но хоть на ногах устоять может, схватившись рукой за живот.       — Я вижу тебе мало, — смирение, с которым сносятся все удары, раздражает неимоверно.       Он что, зря припёрся коротать окно между уроками на физкультуру ко второму классу старшей школы?       Следующий мяч, летящий в живот, не долетает до цели, перехваченный какой-то каштаново-рыжей молнией неизвестного пола в широких спортивных шортах. Наглец, посмевший помешать, улыбается от уха до уха, заразно так, сладенько, и кидает пойманный мяч стоящему рядом Чонину, оцепеневшему по началу, но сообразившему, что чем дальше получится увести мяч, тем лучше.       А это случайно не тот самый импортный чмырь, появившийся сегодня утром у школьных ворот?       — Я его не знаю, но он меня уже бесит, — процеживает Уджин, поднявшийся со скамейки.       Чан молча улыбается и в его улыбке блестит недоброе предвкушение.       — Кажется, в школе впервые станет поинтересней.

***

      Настолько ожидал услышать затишье, сопровождающее его появление в классе, что даже не заметил исчезнувшего шума. Дошёл до своей парты и сразу лёг, отвернувшись к окну: не привык, когда так много людей на него смотрят.       Смотрят, потому что видят преступника — человека без нравов, совести и сочувствия.       Смотрят, потому что ему всё равно. Смотрят, потому что больше ничего не могут.       Смотрят, потому что боятся, а за спиной будут клеймить, осуждать и заслуженно поливать грязью: единственная доступная простым смертным защитная реакция.       Чанбин такой же, как они, но жизнь требовала быть другим, поэтому пришлось упасть ниже морального дна, чтобы спасти свою шкуру. И всё из-за денег. Он не помнит, чтобы в его жизни были ещё какие-либо цели, кроме денег.       Со звонком пришлось подняться и делать вид, что присутствует в классе: всё-таки надо как-то отбивать посещаемость, чтобы не остаться на какой там год подряд.       На доске — известная тема, поэтому позволяет себе считать ворон, просчитывая сумму месячных подработок. Получится ли совмещать со школой? Тянуть дальше нельзя, иначе потеряет последний милипусный шанс поступить хоть в какую-нибудь шарагу.       По рядам запустили листы с тестом: ученик, сидящий на парте спереди, не осмелившийся повернуться, положил бумажку на край парты.       Только сейчас Чанбин заметил, что у него с собой нет даже карандаша.       Что-то тыкнуло его в плечо.       Что это за лыбящееся недоразумение? Какого оно пола?       Не важно, пока оно даёт карандаш на халяву. Карандаш, вынутый из жёлтого пенала с утиным клювом.       Заполнил половину теста, затормозив лишь на паре-тройке вопросов, и перед глазами — пенал. Бессмысленная хрень, просто вещь для хранения письменных принадлежностей, купленная за энную сумму в каком-нибудь книжном. Но почему-то не выходит из головы.       Если этот сосед — парень, то он совсем как девчонка.       Да ещё с извращёнными вкусами. Кому может понравиться распотрошённый утёнок, внутрь которого ты пихаешь что-то? Хотя девчоночьи вкусы даже не замечают таких ассоциаций и наверняка считают милым.       Тест сдал, карандаш оставил на парте и вышел в коридор.       — Чанбин-хён! — Чан вылетел из-за угла, сбивая шумом и экспрессией. — Есть одно дело, — заявил, поиграв бровями.       Чанбин так же одними бровями спросил, что на этот раз.       — Надо проучить новенького. Устроим ему обряд посвящения. Поможешь?       — Какого новенького?       — Того, что сидит слева от тебя, — Хёнджин перестал украшать стену, оторвавшись от неё.       — Я не обязан знать кто там где сидит, — пожал плечами Чанбин, вспомнив только жёлтый пенал.       Этот пенал ему в кошмарах будет снится, определённо.       — Тем более, если ты не понимаешь, для меня все школьники в этом классе — новенькие.       Хёнджин кивнул и втянул голову в плечи, не выдержав остроты слегка раздражённого взгляда.       Выйдя на улицу, Чанбин завернул за угол корпуса и спустился под навес лестничной площадки, ведущей в подвал, чтобы выкурить сигарету, выслушивая очередной дурацкий план Чана.

***

      Сынмин задержал после уроков, предложив пойти перекусить в ближайшую кафешку.       — Хочу поблагодарить за твою помощь сегодня на физкультуре.       Феликс знал, что, когда искренне благодарят, — смотрят в глаза. Сынмин не смотрел.       — Он на побегушках у сам знаешь кого, — шепнул на ухо Чонин. — Давай я пойду с вами.       Феликс покачал головой.       — Ты говорил, что без тебя забудут, — улыбнулся ободряюще.       Чонин замер, накручивая на палец ремешок рюкзака. Хлопнул ртом, собираясь что-то сказать, но сдался и кивнул.       — Извини, мне нужно забрать кое-что из музыкального класса, — ещё более тихим голосом сообщил Сынмин, затормозив на лестнице.       — Давай я сам заберу, — улыбнулся Феликс.       Они уже почти подошли к названному кабинету: дверь, аккуратно приоткрытая, приглашала в полутень. Сынмин схватил за рукав в самый последний момент, но, что бы там не собирался сказать, не успел: Чан перехватил его.       — Эхехех, какой молодец, — обхватив рукой за шею, он вдавил кулак в голову Сынмина. — Свободен.       Минхо, перехвативший Сынмина на пороге, вытолкнул за дверь — тот одними губами прошептал Феликсу: «Извини», прежде чем дверь закрылась полностью.       Уджин, сидевший за пианино, глумливо улыбаясь, заиграл собачий вальс.       — Привет, — Феликс улыбнулся всем.       Они посчитали за дурачка: рассмеялись в ответ.       — Ты, значит, новенький? — Чан сложил руки на груди.       — Да. Приехал из Австралии.       — Ух ты, твой единородинец, Чан, — хмыкнул Хёнджин.       Тот отмахнулся.       — Ты первый раз в новой школе?       — Да, — Феликс рассматривал кабинет, запоминая интерьер в мельчайших подробностях.       Взгляд дошёл до угла между стеной с окнами, закрытыми жалюзи, и обычной стеной — самое тёмное место и, конечно же, там стоял Чанбин, от одного взгляда на которого внутри что-то заныло.       — Тогда ты наверно не знаешь, что новенькие должны…       — Обряд посвящения? Или платить?       Уджин ошибся в нотах, Хёнджин ещё шире ухмыльнулся, а Чан слегка растерялся.       — Сечёшь, значит, — он улыбнулся почти что дружески. — Здорово, значит меньше объяснять придётся.       — И что я должен? Что сделать?       До окон — совсем немного. Мешают только жалюзи, которые быстро не убрать.       — Почему должен? Ты ничего нам не должен, — из взгляда Чана совсем пропали волчьи замашки, и он стал обычным дружелюбным парнем с харизматичной экспрессией. — Мы всего лишь хотим пригласить на вечеринку в честь твоего поступления в нашу школу.       — В Австралии приглашают по-другому, — Феликс наклонил голову ещё ниже.       — Ну извини, что не такие, как в Австралии, — Чан сузил глаза.       — Хорошо. Скажите, когда и где. Я подумаю.       — На следующей неделе в клубе «Бездна». Только туда нужен дресс-код, — клыки Уджина, видные при улыбке, придают ему кровожадный вид.       Хорошо, что в этом классе такой широкий подоконник.       — Ты куда? — голос Чана прозвучал чересчур удивлённо.       — Сынмину нужно было забрать книгу. Он сказал, что она на подоконнике, — объяснил Феликс, дёргая за шнур управления жалюзи.       Смешки за спиной подтверждали, что его всё ещё держат за дурачка.       Что ж, дуракам везёт: одно из окон оказалось незапертым.       — Я думаю дресс-код не важно как, — сообщил Феликс, одним махом открывая окно и забираясь на подоконник. — Я сам выберу способ.       Оборачивается, стоя на самом краю, спиной становясь к окну: пятый этаж, конечно, ещё не крыша, но тоже весомо.       — Ты чего? — Чан перестал улыбаться.       Музыка стихла: Уджин смотрел круглыми глазами, как и Хёнджин, с чьего лица слетела ухмылка — все эти реакции можно счесть за простое удивление от нестереотипного поведения жертвы, и только по Минхо было видно, что ситуация что-то им напоминает — он дёрнулся, будто собрался бежать к нему, а окаменевшее лицо с застывшим взглядом выражало ужас.       Чанбин даже не посмотрел на него, всем своим видом показывая, что скучает: ему интересней были часы на запястье.       — Слезай оттуда — сегодня бить тебя никто не собирается, — вдруг сказал он, показывая, что всё-таки наблюдает происходящее. — У тебя ещё есть целая неделя, чтобы показать примерное поведение, и тогда мы решим, что с тобой делать.       Чанбин первым направился к выходу, так и не глянув ни разу. За ним двинулся Минхо, и Хёнджин, пожевавший щёки, ушёл следующим. Уджин беззвучно произнёс разочарованное: «Уууу» и, слезши с пианинного табурета, взял за локоть Чана, который смотрел голодным волком, но всё же смирился.       — Неделя, — повторил он и хлопнул дверью.

***

      Чонин, ожидающий его, спрятавшись за рекламным стендом у главного выхода, узнав, что никто его не бил, окрылился, но, услышав о недельном дедлайне, сник и его улыбка растаяла горьким шоколадом.       — Не отговаривай общаться с тобой: ты мне нравишься, — Феликс предупредил готовые сорваться слова, но Чонин всё равно повторил своё излюбленное.       — Дружба со мной может стать решающим фактором для их выбора.       — Это иллюзия: они хотят посмотреть как легко меня сломать, — Феликс спрыгнул с последних трёх ступенек на плитку площади.       — А тебя легко сломать?       — Не знаю. Один против всех и все против одного понятно, что происходит, — отвечает, глядя как плотное облако наезжает на солнце, будто откусывая его кусочек. — Но я попробую бороться. Может, удастся что-то изменить.       Нахмуренные брови Чонина показывали, что он сильно сомневается.       — Что бы они не пытались скрыть, но Минхо — их слабое место, — Феликс улыбнулся ему, надеясь приободрить хоть немного.       — Они ничего не скрывают: если спросишь — они тебе прямо ответят, что Джисон был просто слабаком, который не выдержал проверки на силу духа.       — Проверки?       — Так, видимо, они называют то, что делают, — Чонин спустился следом и они вместе пошли к выходу со школьной территории.       — Они не скрывают, что издевались, — согласился Феликс, немного подумав. — Но они скрывают, что это не прошло для них просто. Они травят, не только что им нравится, есть что-то ещё.       Чонин спрятал взгляд, стоило взглянуть в его сторону.       — И что ты будешь делать?       — Попытаюсь найти больше слабых мест и понять, могут ли эти мальчики исправиться, — ровно ответил Феликс, и облака полностью закрыли солнце, но яркий свет просвечивал сквозь их рыхлое тусклое нутро.       Чонин глубоко вздохнул, но ничего не ответил.       — Давай фото? — спросил его Феликс.       — Ты хочешь фото?       — На память. Сегодня первый школьный день, — улыбнулся в ответ его недоумению.       — Не думаю, что оно того стоит: сегодняшний день вряд ли был приятным.       — Был, потому что я встретил тебя, — Феликс улыбнулся ещё шире. — И понял, что есть надежда. Надежда помочь другим.       — Чокнутый, — хмыкнул Чонин, но хотя бы не вздохнул.       Зарядка на смартфоне Феликса приказала долго жить, и пришлось делать фото на телефон Чонина: счастливая искренняя улыбка и нерешительная, робкая.       Чонин открыл галерею, чтобы посмотреть получившиеся фотографии, и пока листал, Феликс увидел маленькие квадратики, на которых сумел разглядеть кого-то знакомого.       — Это же Сынмин. Вы дружите?       Чонин вытянулся в струнку, рука с телефоном слегка дрогнула.       — Дружили. До того как его тоже стали травить.       Феликс решил никак не комментировать, отвернулся к витринам близлежащих магазинов и почесал переносицу.       Свет Чонина очень тусклый, еле видный из-за тумана, природу которого не понять: то ли травма, то ли вина.       Чем бы это не было — ему очень больно.