2.
4 декабря 2020 г., 10:46
По дороге в школу Феликс встретил Сынмина, улыбнулся ему, а тот рванул вперёд, протиснувшись мимо впереди идущих: ни шанса на поговорить и заверить, что никто ни в чём не виноват.
Когда он проходил мимо одноэтажной пристройки к основному корпусы школы, ему на голову что-то попало — явно кто-то сверху плюнул. Посмотрел вверх, уверенный, что увидит на террасе на крыше Чана и компанию.
— Я думал в старших классах развлечения другие, не как в детском саду! — громко говорит и идёт дальше, а на место, где только что стоял, падает, взрываясь, бутылка с газировкой.
Перед главным входом некоторые почему-то застопорились, образовывая преграду из зевак. Феликс посмотрел в ту же сторону: на подъезде стоянки для учительских автомобилей остановился чей-то мотоцикл и владелец — невысокий коренастый парень в кожанке — слез с железного коня и снял шлем. В каждом движении Со Чанбина — неуязвимая крутость и безразличная уверенность — зачаровывающе. Остальные же смотрят на него, как на экспонат в музее, и шугаются, стоит ему взглянуть в сторону образовавшейся на входе кучки разновозрастных группок школьников.
Чанбин подходит ко входу, и всех ветром сдувает, остаётся только Феликс, который громко здоровается, но мимо него проходят, проигнорировав.
За спиной — облегчённый выдох.
— Тебе что, первого раза не хватило? — шипит Чонин. — Хочешь ещё один ожог?
Феликс смотрит на пластырь на ладони и пожимает плечами.
— Буду здороваться, пока он не начнёт тоже.
— Да зачем тебе это?
— Не знаю, — Феликс опять пожимает плечами. — Я чувствую, это важно.
— Важно для того, чтобы стать инвалидом, — Чонин легонько бьёт кулаком в плечо и заходит первым.
Однако в класс зайти так же легко, как в вестибюль, не получается: в дверях, опершись спиной о косяк и уперевшись ногой в противоположный, красовался Хёнджин.
— Привет, — улыбнулся ему Феликс.
Хёнджин протянул ладонь.
— Что тебе надо? — спросил Чонин.
— Плата, — лениво отозвался тот. — За вход.
— Лишних денег нет, — Чонин прорывается вперёд, но его легко отталкивают, пихнув рукой в грудь.
— Можно не лишние.
Феликс открывает рюкзак, достаёт бумажку и ручку и под вялым любопытным взглядом дверного стража записывает мысли, стараясь подбирать верные слова.
— Это инструкции для уровня в игре, где ты завис вчера.
Хёнджин недоумённо уставился на бумажку, взял её в руки и ничего не предпринял, чтобы помешать им прорваться в класс.
***
И снова тишина ковровой дорожкой раскидывается перед ним, чтобы он, как король всех оклеймённых, прошёл к своей парте. Это только второй день, а уже начинает надоедать. Его тыкают в плечо. — Ты снова без учебников и пенала? — спрашивает какая-то бессмертная тварь, заставившая его поднять голову. Чанбин даже не пытается вникнуть в вопрос и ложится обратно, но скоро вновь ощущает тычок в плечо. — Тебе руку сломать? — Учитель спросил, — виновато улыбается, даже не дрогнув, когда он замахнулся. Чёрт, у этого парня кишка не тонка — Чану на этот раз придётся постараться, чтобы вытащить кишки наружу. Если, конечно, кишки не вытащат самому Чану, подумал Чанбин, вспомнив про пенал в виде распотрошённого утёнка. — Со Чанбин, — человек у доски, явно чувствующий себя некомфортно, напомнил о себе, и пришлось как-то реагировать, чтобы оправдать, что не спал и вроде как присутствует по делу. Благо, вопрос оказался банальным. Впрочем, как и ожидалось: все учителя заинтересованы в том, чтобы он поскорее отучился и свалил, перестав напоминать о пошатнувшейся, еле-еле исправленной, репутации школы. — Ты что, не ешь? — он вздрогнул, потому что рядом опять сосед, хотя они сейчас не в классе. — Совсем? Чанбин давится дымом и разгневанно смотрит на отнявшего половину лавочки, а тот опять глупо улыбается. Даун он, что ли? Или просто придурок: протягивает сэндвич, будто Чанбин понимает, что это значит. — Поешь, — новенький кивает головой, указывая подбородком на еду. Кажется, придурок здесь только один и это Чанбин: настолько отвык, что с ним пытается общаться хоть кто-то, кроме богатеньких детишек, что разучился понимать человеческий язык. Какой дурак так долго тупит, прежде чем понимает, что с ним делятся едой? — Я не голоден, — Чанбин тушит ногой сигарету и встаёт с лавочки. — Ты куда? — Феликс догоняет его у мотоцикла. — Дела, — совсем не планировал отвечать ему, но почему-то ответил. А из-за следующего вопроса он чуть не уронил мотоцикл: — Можно с тобой? Чанбин впервые посмотрел прямо ему в лицо: посерьёзневшее, но продолжающее быть по-детски наивным. — Ты ебанутый? Этот парниша ведь наверняка уже наслушался школьных сплетен и знает, с кем имеет дело, так почему лезет к нему? Более того, Чанбин же был тогда в классе, когда богатенькие детки собирались припугнуть новенького, и должен понимать, что он такой же, как они. Наверняка подлизывается, посчитав, что Чанбин в этой компашке за главного. Его передёрнуло от осознания. — Будешь лезть ко мне — очнёшься в больнице, — кинул напоследок и завёл двигатель.***
Парта Феликса стояла рядом с его, и Чанбин волей неволей, а замечал весь тот детский сад, что устраивали ему богатенькие детишки во главе с Чаном: изгаженная в клее парта, исписанные поверх текста учебники, порванные тетрадки, вывернутая наизнанку сумка и её содержимое вперемешку с бэнто — всё это втихоря, под шумок, пока владелец не видит. Единственная польза от этой травли уровня яслей — вокруг парты Феликса перестали виться кучки девчонок, всегда шумных и восторженных, пытающихся выпытать номер телефона, страничку в соцсетях, покормить, пригласить куда-то на выходных. И что они нашли в этом цыплёнке-барби? Может, приняли за свою подружку? Хёнджин, деланно безразличный к векторам интересов женской общественности, тяжело пережил их перемену, произошедшую буквально под боком, и для травли новенького у него появились личные мотивы, толкающие на всякие мелочные подлости: подсказать не ту страницу в учебнике, пихнуть ногой стул, чтобы Феликс сел мимо, воровать ручки и карандаши перед тестом. Чанбин бы не следил так за всем этим, если б не улыбка новенького — неизменная каждый день, будто в его жизни не происходит ничего стоящего перемены настроения. Всё пытался понять, умственно отсталый ли сосед, или же конченный оптимист с ангельской инвалидностью? Один хрен: как бы не вёл себя новенький, а исход предрешён. Его сломают — сотрут улыбку, вырвут ангельские крылья, переломают ноги, твёрдо стоящие на земле. Если уж Чан заточил зуб на кого-то, он не остановится ни перед чем, а остальные будут потакать из чувства мужской солидарности или просто от скуки. — Ты в курсе, что из-за твоей улыбки тебе хочется выбить зубы? — спросил как-то Чанбин. А новенький опять улыбнулся, показав во всей красе свои ровные белые зубы, будто высмеяв его слова. — Тебе не нравится моя улыбка? — Мне в целом не нравятся улыбки. И то, что новенький приклеился к нему хвостиком, выбрав в роли покровителя — тоже не нравится, но не более: в каком-то смысле ему льстило его искреннее желание общаться, в котором сложно было разглядеть корысть или лицемерие. Возможно, потому, что их попросту не было, но Чанбин не верил, что бывают такие люди — иначе это просто не люди. — С каких пор ты шефствуешь над мелким сбродом? — недовольно скривился Чан, заняв место убежавшего в столовую Феликса. — Он покупает мне еду. — Он покупает твою протекцию. — Только если думает, что покупает. Мне всё равно что вы там собираетесь с ним делать: я не собираюсь вмешиваться. — То есть участвовать тоже не будешь? — А должен? — Ты же был с нами в музыкальном классе, почему сейчас отступаешь? — У меня нет времени на ваши разборки. Он действительно уже опаздывал на подработку. — Опять сбегаешь? Чанбин оглянулся на девчонку, помешавшую сесть на мотоцикл. Вроде как она из его класса — такую не забудешь: высокая, стройная, со сформировавшейся фигурой и уверенностью в себе. Стоит, сложив руки под красиво очерченной грудью, в цветастом кружевном лифаке, что слегка просвечивает сквозь тонкую ткань школьной блузки. — Назови причины остаться. — Иначе тебе придётся оставаться на вечерние отработки, а мне, как старосте, дополнительно заниматься с тобой, — кокетливая многообещающая улыбка. — С удовольствием. Первая вечерняя отработка именно так и началась: с удовольствием от проникновения члена во влагалище красивой девушки, которая и не скрывала, что хочет. Безликая очередная пустышка — легкодоступное развлечение на пару раз. Остановился на несколько секунд, заметив в приоткрывшейся двери вспышку рыжеватых волос, и губы сами расплылись в издевательской усмешке: новенький так забавно выглядел под действием шока — совсем как пятилетний ребёнок, впервые увидевший порно. Может, так оно и было. Поиграв бровями, заставил того опомниться и убежать.***
Феликс знал, что не сможет расположить к себе Чанбина, для которого он — простая декорация, один из учеников, кто-то, кто делится едой на халяву: человек без имени, статуса и гордости. Никто. Лёжа среди пакетов с мусором в общем контейнере внутри темноты тесного металлического сарая, он так и ощущал себя — никем, очередным пакетом с мусором. От него и воняет теперь так же. Как и всегда: перестарался ради других, но забыл спросить самого себя справится ли. Дверь открылась, ослепив потоком света, но, когда глаза привыкли, вместо оранжевых униформ мусорщиков Феликс увидел синхронно ухмыляющиеся лица Чана и Уджина, лениво тянущего губы Хёнджина и безразличного Минхо. — Вставать не собираешься? — Чан зажал нос и помахал ладонью перед лицом, прогоняя вонь. Долго думать почему они проявили снисходительность не пришлось: за спинами старших учеников он увидел съёжившегося Чонина, которого Минхо держал за локоть. Феликса, как котёнка, вытащили за шкирку из контейнера. Не отпустили — он повис в их крепко держащих руках, пытаясь ободряюще смотреть в лицо друга. — Напомни-ка ещё раз: этот чмырь — твой новый друг? — спросил у Чонина Чан, одной рукой сжав щёки Феликса, направляя голову в нужную сторону. — Не трогай его, — Чонин совсем потерял лицо, слившееся с белёсым небом. — Я не трону: я только напомню, почему у тебя не может быть друзей. Сразу же ударил жестоко — в живот, вырвав воздух из лёгких. — Ты думаешь это что-то изменит для тебя? — Чонин шагнул вперёд, но Минхо вернул его на место, дёрнув на себя. — Ты только доказываешь, насколько ты мерзкий. Мразь! У тебя совсем нет сердца? — Видимо, нет, раз мне всё равно, — хмыкнул Чан. По лицу он не бил, только в живот. После каждого удара всё больше хотелось упасть, свернуться калачиком, чтобы защитить гудящие от боли внутренности, но Уджин и Хёнджин держали крепко, посмеиваясь после каждого глухого стона. Феликс видел, как Чонин опять рванулся вперёд, но Минхо его перехватил и заломил руки за спину. — Понимаешь, те, кто общаются с мусором, становятся таким же мусором, — Чан на этот раз обратился к Феликсу. — Мы пытались уберечь тебя от этой участи, но ты не принял нашей заботы. Приходится объяснять на более доступном языке: побереги себя, он того не стоит. — Тебе тоже больно, — дыхание спёрло, но Феликс сумел сказать. Чан прищурился, сжав челюсть. — С чего вдруг? — он схватил новенького за подбородок. — Мне не больно, мне весело. Феликс успел зажмуриться, до того как ему плюнули в лицо, и затем резко отпустили, и он рухнул мешком о землю. Сразу попытался подняться, кряхтя, только чтоб Чонин не переживал лишний раз: тот и так плачет, снова обвиняя во всём себя. Поговорить им не дали: Чонина увели за собой. Феликс свалился обратно на асфальт, содрав себе локоть о его шершавую поверхность. Надо дойти до медпункта, только сначала отдохнёт чуть-чуть, пережидая пока не утихнут отголоски боли. Болело не так сильно, хотя отёк уже появлялся — значит, ему ещё повезло. Счёт не в его пользу и изменить этот расклад будет очень сложно.***
Чонин решил проблему радикально, но не особо смело: попросту перестал приходить в школу. Как и Чанбин, который появлялся всего пару раз в неделю. Все эти дни, украшенные его присутствием, запоминались особенно, хотя ничего и не происходило. Просто как тень подстраивается под формы предметов, так и Чанбин адаптировался под условия внешней среды, заставляя гадать какая же его настоящая форма и хочет ли он вообще быть тем, кем является. Феликс готов был поспорить, что нет. А ещё он знал, что там, где появляется солнце, тень исчезает, поэтому не удивлялся, когда Чанбин избегал его, игнорировал или угрожал расправой. Он не сомневался, что однажды перевесит балансировочную доску его терпения, и тогда эта доска станет разделочной. Но ничего не мог с собой поделать: Чанбин был словно намагничен тёмной замкнутой аурой человека, пережившего многое и многое повидавшего, привыкшего полагаться только на самого себя, а в крови Феликса присутствовали элементы, подвластные этому магнитному полю: он чувствовал их движение, заставляющее нервничать каждый раз когда Чанбин замечал его взгляд или случайно смотрел в его сторону и не важно видел ли или смотрел сквозь. В тот день Феликс уходил из школы очень поздно: дежурный обнаружил его запертым в шкафчике. Еле удалось уговорить открыть класс, в котором оказались заперты его вещи: дежурный, сославшись на отсутствие времени из-за необходимости завершить обход, отдал ему ключи. Класс оказался декорацией для проигрывания его личной драмы. Среди мебельного реквизита, перевёрнутого сверх наголову (стулья на партах поставленные верх ножками), — актёры, наслаждающиеся противоестественностью своей игры, которая тоже вверх дном: ученики не могут так оскорблять святыню знаний. И в этом трэш-жанре Феликсу досталась роль зрителя в первом ряду. От насмешливого взгляда Чанбина внутри тоже всё перевернулось вслед за изуродованной картиной окружающего пространства. Намагниченные элементы стали притягиваться с удвоенной силой. Поняв наконец, что это было за притяжение, Феликс вылетел из класса, изо всех сил сопротивляясь самому себе, который был совсем не прочь остаться и смотреть дальше, болезненно наслаждаясь увиденной картиной. Бабушка открыла дверь, радушно улыбаясь, но он, скороговоркой поприветствовав, бросился вверх по лестнице, ворвался в ванную комнату, включил воду, не замечая, что горячая, и бросился в ванну прямо в одежде: искалеченное тело напомнило о себе загудевшей болью. Лежал, запрокинув голову и закрыв лицо руками, пока вода не обволокла всё тело, убаюкивая. Когда кипяток поднялся до уровня подбородка, Феликс опустился в воду с головой, даже не глотнув воздуха перед погружением. Очумевшее от накала температуры сердце повысило давление, и в ушах стоял шум, когда он вылезал из ванны. В глазах потемнело, и последнее, что он запомнил — холод кафельной плитки. «Прости меня, бабушка».***
Школьный коридор закончился тёмным углом рядом с крайним шкафчиком. А с ухмылки Со Чанбина начался его первый круг ада. — Я так погляжу ты решил не оставлять меня в покое, — тот принял на свой счёт внезапное появление Феликса вечером в классе. — Совсем охуел забивать на личное пространство других людей. Феликс сглотнул, зажмурившись. От едкого, перехватывающего дыханье, запаха сигаретного дыма кружилась голова. — Что, хотел бы оказаться на её месте? — Чанбин берёт его за подбородок, поднимая голову. Феликс добровольно ложится под гильотину, потому что лучше честно и смело, чем трусливо и жалко. Не скрываясь глядя в глаза, падая в их угольную бездну: — Да. В глазах Чанбина — кадр за кадром — перебор воспоминаний, который он очевидно сейчас совершает, разглядывая под новым углом в детальном варианте. Солнечный луч, сфокусированный на увеличительном стекле отвращения и гнева, зажигает хворост ярости, подпитавший остывший уголь глаз Со Чанбина. Феликс знал, что так и будет, и был готов сгорать в разбушевавшемся огне агонии от ударов, но получил только раз — по лицу. Горячо стало только на линии челюсти, куда попал удар, и в губе, которую он прокусил, когда голова по инерции откинулась. — А я думал: что с тобой не так. Думал, от слабоумия, а оказалось, что педик. Блять, — он отошёл, окинул с ног до головы презрительным взглядом и повернулся спиной, уходя. Феликс сполз по стене на пол и уткнулся лицом в колени, обняв их руками.
