Мальчики не плачут

      Не важно куда, не важно когда, не важно как, главное — что с Феликсом. Даже осознание факта, что он сам до сих пор жив, не будоражило так, как мысль, что ничто больше не мешает быть с Ликсом, что тот в безопасности, здоров и обязательно будет счастливым.       Немного досаждало, что согласился привезти малыша в свою квартиру — там не лучшее место для комфортного пребывания: не сумев продать эту разлагающуюся конуру, Чанбин оставил её, как есть, и там помимо старого помоечного матраса, плесени на сырых стенах, пыли затхлого помещения и осыпавшейся потолочной штукатурки ничего и нет. Проведёшь в этой помойке одну ночь и можно попрощаться со здоровьем и лёгким позитивным мировосприятием. Остаётся надеяться, что Ликсу важней не где, а с кем.       Феликс вылезал из машины, придерживаясь за рукав толстовки Чанбина, досыпая на ходу.       — Может, лучше, отвезти тебя домой? — Чанбин в который раз за сегодняшний день прикоснулся ладонью к его щеке. — Выспишься у себя, там комфортней.       Феликс поморгал сонно и покачал головой, переместил руку на локоть Чанбина и кулаком свободной руки протёр глаза — по-детски просто, изо всех сил сопротивляясь сну, будто правда ребёнок, взбунтовавшийся против режима сна. Однако он был и оставался почти взрослым по годам и не по возрасту зрелым — о нём не нужно чрезмерно заботиться, водить за ручку и контролировать, но можно с ним заигрывать, веселиться и учиться, немного баловать и обязательно — бесконечно благодарить.       Чанбин притягивает к себе за талию, встречаясь близко с изумлёнными глазами.       — Можно? — спрашивает в губы.       Феликс второй рукой хватается за его толстовку и оглядывается по сторонам.       — Сейчас раннее утро — никого нет, — Чанбин перехватывает его взгляд, ухмыляясь, и наклоняется, почти встретившись губами, оставляя ещё миллиметр для считывания реакции: не отклоняется и не вздрагивает боязливо – приоткрывает губы в ожидании, позволяет поцеловать себя на пробу, и на распробывание, и на смакование.       — Почему ты не отвечаешь? — спросил Чанбин, разорвав поцелуй, перешедший на более глубокий уровень только по его воле и его усилиями.       Ликс смотрит в сторону и огорашивает признанием, что не уверен, как правильно делать. На вопросы отвечает, что не целовался даже со своей бывшей школьной девушкой, мол, он уже говорил, что отношения были несерьёзными и максимум, что присутствовало — поцелуи в щёчку. Добил уточнением, что Чанбин у него правда первый, и застыл, глядя ему в ключицы, и, кажется, проклинал себя за всё сказанное. Лучше всего сейчас — очередное прикосновение к губам, на этот раз невесомое, одобряющие, приглашающее и неторопящее.       — Давай тогда попробуешь проявить инициативу, — захотелось подразнить чуток после.       На лице Феликса — краски растерянности и смущения, но послушно тянется вперёд, касается на долю секунды и тут же отстраняется, сглатывая. Облизывает губы, как котёнок после молока, и пробует ещё раз.       — Так? — спрашивает робко.       — Суховато, — Чанбин улыбается бесстыдно, удерживая смех, заметив как непонимающе смотрит Ёнбок, но тот скоро осознаёт сказанное и закусывает губу, глядя в сторону. — Попробуешь ещё?       Феликс сглатывает вновь и крепче сжимает в кулаках ткань толстовки Чанбина. Кажется, что не сможет побороть смущение, расплывающееся по щекам, но смело возвращает губы и наконец использует язык, пока только кончиком осторожно прикасаясь к губам Чанбина. Лизнул, будто правда котёнок, но отчего-то это пока ещё робкое неискушённое прикосновение встряхнуло, как в первый раз в жизни. Чанбин непроизвольно отклонился, часто моргая, не сразу вспомнив, кто и что, попытался понять, почему так отреагировал.       — Не так? — Ликс встревоженно рассматривал его лицо.       От такого пристального внимания необходимо было отгородиться, как-нибудь отвлечь, и иного быстрого решения, кроме как поцеловать, в голову не пришло. Феликс на этот раз попытался делать что-то в ответ, смазано и неуверенно повторяя движения — с кем-то другим не понравилось бы, не взбудоражило бы и не оставило в памяти, но, поскольку это Феликс — значит, всё особенно.       Они не замечают, как начинается дождь: вода пропитывает одежду, вымачивает волосы, меняет вкус поцелуев, но Чанбин обращает внимание только когда Ликс начинает дрожать, застигнутый врасплох холодом сквозь тонкую мокрую футболку. Феликс не дал прервать поцелуи, предпочитая искать тепло, вжимаясь в тело Чанбина и пряча заледеневшие руки под его толстовку, но смирился, услышав комментарий про простуду. Тем более прервались они ненадолго — в квартире продолжили, оставляя мокрую одежду на пути из коридора к матрасу, не включая свет, не обращая внимание на прелость и пыль застоявшегося воздуха. Вкус дождя постепенно смывался с губ, оставляя только вкус Ёнбока — вкус тепла и улыбок. Без отопления холод пробирался с пола к ногам и по телу, но Феликс — мощнейший источник тепла, быстро согревшийся в его объятьях и отдающий тепло взамен с троекратной силой.       Прежде чем лечь сверху, Чанбин открывает форточку, оставляя комнату проветриваться и впуская шум дождя, накрывает обоих покрывалом, согревая в дополнение поцелуям и прикосновениям.       Феликс смотрит млеющими глазами, морщась изредка, когда капли с волос Чанбина падают ему на лицо и плечи, и Чанбин теряется на какое-то время, не в силах поверить, что — реальность, не сон или просмотр самого важного кадра убегающей жизни: Ёнбок снова под ним, доступный и желанный, открывающийся и желающий. Вновь готовый на всё, даже в ущерб себе — ёрзает, стягивая с себя штаны и вжимаясь пахом.       — Сбавь обороты, — Чанбин гладит обнажённые плечи. — Сейчас ничего не будет, нужно отдохнуть и выспаться.       — Хён! — требовательно сжав ногами бёдра и пробираясь за резинку белья.       — Опусти ноги, — Чанбин похлопал его по голому бедру. — Не напрягай пресс. Поспи и съездим в больницу — хочу убедиться, что швы не разошлись. И в целом ты в порядке? Нигде не болит?       Феликс смотрит, будто он только что оскорбил его, и расстроенно кусает губу.       — У тебя стоит, — говорит вместо ответа на вопросы и притягивает за талию, чтобы снова втиснуться пахом, на этот раз потеревшись вдобавок. — Ты можешь войти в меня.       Чанбин перехватывает его руки, снова норовящие стянуть с него трусы, и опускает на кровать, придерживая.       — Не заставляй себя, — гладит щеку, проведя от виска к губам. — Разве у тебя нет дискомфорта? После нашего последнего раза тебе определённо надо отдохнуть недельку, чтобы не было проблем.       Феликс отвёл взгляд, не выдержав, и щёки слегка покраснели.       — Я могу попробовать, — пробормотал, сжав кулаки.       — Чёрт возьми, Ликс, — Чанбин заставил посмотреть прямо, повернув голову за подбородок. — Ты же сам говорил, что секс не главное, почему так зациклился? Я никуда от тебя не денусь, всё хорошо.       — Но для тебя это главное, — Ёнбок шепнул сдавленно и посмотрел виновато.       — Никогда больше не ставь мои интересы превыше своих, — еле нашёл какими словами выразить ту пристыженность, что сейчас ворочала внутренности.       Феликс не улыбнулся и смотрел всё так же встревоженно: с первого раза вряд ли получится заставить его поверить, но надо постараться.       Чанбин опустился на него, переместив вес на левый бок и положил голову на плечо.       — Может тогда я возьму в рот? — Ёнбок всё не мог угомониться. — Хочешь?       Чанбин стиснул зубы, сдерживая ругательства.       — Можно по-другому.       — Как?       Ликс-и прикрыл глаза, когда одежды не осталось, и удивлённо охнул, как только ощутил соприкосновение членов, обхваченных ладонью Чанбина.       — Можешь взять тоже. И дыши, хорошо? — добавил, заметив, что Феликс совсем притих.       Несмотря на смущение, Ёнбок провёл рукой первым и захлебнулся во вздохе. Но активно двигать рукой всё-таки смущался, и Чанбин заменил обычным трением без использования рук.       — Тебе будет этого достаточно? — Ликс спросил надрывным голосом.       — Сейчас да, — с поцелуем в лоб.       Феликс смотрел недоверчиво, замерев, и пришлось остановить движение.       — Скажи мне, о чём ты думаешь, — Чанбин устал пытаться понять. — Я же сказал: ты у меня в приоритете, я не хочу делать тебе больно. Я ничего не буду делать, пока ты не ответишь.       — Ты же хочешь меня только как девушку, — прошептал Ёнбок, а в глазах отражаются слёзы. — Я хочу, чтобы тебе было комфортно со мной. Мне жаль, что я не могу сейчас…       Чанбин перебил его поцелуем и попытался губами выразить всё то, что не смог бы сказать словами, на что пока не хватает смелости и вряд ли хватит в будущем.       — Даже если ты не будешь давать мне, я всё равно останусь с тобой, понимаешь?       — Останешься? — Ликс произнёс одними губами и, казалось, вот-вот задохнётся.       — В смысле, что мне никто не нужен, кроме тебя. Пожалуйста, забудь все эти глупости, что говорил только что. Я понимаю, почему ты так, но, пожалуйста, Ликс-и.       Феликс кивнул, и Чанбин возобновил ласкающее трение. Стараясь убедить Ёнбока, позволил себе то, чего никогда не хотел и не позволял до этого — тихо постанывать на ухо, ради того, чтобы доказать, что ему приятно, что всё нравится.       Ради Ликс-и — что угодно, что невозможно и что сложно — всё просто.

***

      Чонин сразу, как только вошёл в комнату, заметил на кровати игрушечного волчонка с пришитой головой, которого совсем не должно быть тут, но который приветственно машет лапкой за секунду до появления прячущегося за спинкой кровати Чана. Хочется сразу же выскочить за дверь и спрятаться где-нибудь за шторой, но ещё больше хочется поговорить, услышать любимый голос, найти утешение в объятьях, но нельзя — чем больше времени они проведут вместе, игнорируя реальную жизнь, тем сложней потом придётся.       — Иди ко мне, — кажется, что Чан не говорит, а мысли читает: Чонин не уверен были ли произнесены эти слова или прозвучали только в его голове.       А может он так сильно соскучился, что сошёл с ума и мерещатся призраки - бледные-бледные, с блестящими глазами, такими живыми на фоне мрачного чёрного пуловера.       — Нет, — Чонин зажмуривается и качает головой. — Уходи отсюда.       — Почему? Не ври, что не рад меня видеть, — не нужно смотреть, чтобы знать — Чан приблизился и стоит ближе, чем расстояние вытянутой руки. — И почему ты сидишь тут взаперти? Тебя тут никто не держит, ты можешь даже в школу ходить.       — Тебе здесь опасно, — Чонин выставляет вперёд ладонь, будто в нелепой попытке защититься.       — Как и тебе, — Чану не важно сколько препятствий, он знает, что вся его защита — блеф. — Ты что, запер сам себя, потому что боишься, что из-за общения с тобой твои друзья будут в опасности? — Чонин жмурится усиленней и втягивает голову в плечи — вот бы можно было втянуть вместе с ушами и не слышать больше. — По лицу вижу, что так: ты не умеешь врать, даже не пытайся.       Чонин приоткрыл глаза, скользнул взглядом не выше плеч и стянул с кровати волчонка, чтобы было на что отвлечься.       Чан подошёл почти вплотную, но не трогал, только смотрел сверляще и нагибая голову в разные стороны, стараясь появиться во всех направлениях, куда перемещал взгляд Чонин.       — Варианта два, — Чан вздохнул, полностью посерьёзнев, и сел на кровать, хлопнув ладонями по коленям. — Либо мы сейчас сбегаем отсюда и уезжаем далеко-далеко, чтобы тебя точно не нашли, либо ты позволяешь мне оставаться с тобой, несмотря на любую опасность, потому что ты для меня важней страха за свою шкуру. И, думаю, не только я один хочу продолжить общение с тобой, независимо от того, чей ты там сын.       — Вы просто не можете адекватно оценивать ситуацию и романтизируете всё, — пальцы вжимаются в игрушку, способные вспороть ткань и пробраться внутрь.       — А ты, как обычно, боишься брать на себя слишком много ответственности, не подпуская к себе других.       Слова — фальшивые кирпичики обороны, с полым смыслом внутри, — застревают где-то в горле. Чонин проглатывает их, и становится невыносимо тяжёлым.       — Я не хочу, чтобы ты пострадал, — говорит что-то совсем очевидное, такое же прозрачное, как выступившие слёзы на глазах.       — Я и так уже страдаю. Уж лучше страдать, но с тобой, чем страдать без тебя, — Чан совсем не жалеет, протыкая словами насквозь. — Поверь мне, я знаю, на что иду.       — А если ты пострадаешь? Если останешься на всю жизнь инвалидом? Если?..       — Тогда можешь бросить меня, если будет слишком трудно. Йени, малыш, я всё обдумал, ты не найдёшь аргументов. Я не боюсь любить тебя. А ты можешь быть таким же смелым для меня?       Чонин вытирает нос запястьем, кивает, всхлипывая, и идёт вперёд, останавливается перед Чаном, сидящим на кровати, и обнимает за шею, прикосновением восстанавливая очертания миража, превращая его в физическое воплощение человека, ради которого — любая боль, любые безрассудства, любой риск.       Любовь восстановит всё: порядок, безопасность, умиротворение. Её рукам, крепко обнимающим за талию, Чонин готов довериться и отправиться на поиски совершенно нового себя, в каком бы сложном мире не находился.

***

      «Пожалуйста, напиши мне, когда прочтёшь это сообщение».       «У тебя всё хорошо?»       «Ликс, блять, не заставляй обращаться в полицию».       И так — каждый день, но все сообщения — без ответа. В таком же игноре оставался Минхо, Сынмин, Чан и все, кто также, как и Чанбин, пытались связаться с Феликсом. В школе тот не появлялся, и в последний раз его видели учителя, спалившие за побегом через забор, но не сумевшие остановить. Чанбин появлялся в школе каждый день, надеясь его увидеть, с подработок сразу же мчался к дому Феликса, но двухэтажное маленькое здание оставалось пустым и безжизненным, также ожидающим возвращения хозяина. Одну ночь Чанбин прождал, заснув на ступеньках крыльца, но так никого и не появилось.       Так бесила это неопределённость, навязчиво достающая вместе с тревогой: почему Ёнбок так резко сократил контакты с окружающим миром, в какую передрягу влип? Ему нужна была помощь, а Чанбин мог только ожидать, искать и бесконечно обдумывать и вспоминать, что мог сделать или сказать не так. Или не сказать, что тоже вероятно.       Эти догонялки с тенью и игра в догадки-разгадки лишили сна, аппетита и заново омрачили взгляды на жизнь — казалось, всё только-только начало налаживаться, но опять откат до чёрной полосы. Поддерживала только вера в Феликса — тот обязательно справится, вернётся, объяснит всё, и дальнейшую зебру жизненных трудностей и счастливых моментов они пройдут вместе, как и должно быть.       Ёнбок внезапно объявился, но сложно определить на какого цвета полосе произошло столкновение. Так же сложно, как и понять поведение, и неоднозначный изменившийся в глубине взгляд, даже улыбка стала другой — непонятной.       — Ты где, блять, пропадал? — спросил Чанбин, когда Феликс съехал к нему по перилу лестницы.       Ёнбок улыбнулся загадочно и недвусмысленно облизался, глядя на губы Чанбина. Со почти что подался вперёд, на автомате желая почувствовать поцелуи, по которым соскучился, без слов рассказать как сильно переживал и как мучительно Феликса не хватало рядом, но вовремя удержался, вспомнив, где находится, и ограничился негодующим взглядом, цепляющимся за каждую деталь: свободные шорты вместо школьных брюк, спортивная лёгкая ветровка, рубашка небрежно застёгнута, галстук висит вокруг шеи незавязанным, и вдобавок к легкомысленной одежде — сложная выпендрёжная укладка.       — Идём, — Феликс схватил за руку и, не дожидаясь ответа или согласия, потащил за собой.       Оказавшись в темноте узкой кладовки, Чанбин не сразу понял, что происходит: просто Ёнбок, просто неистовые поцелуи, уходящие с губ вниз нестерпимым потоком удовольствия и заканчивающиеся на члене. А когда опомнился, останавливать было уже поздно.       Повезло, что дверь открылась только под самый конец — Ликс слизывал с губ остатки спермы, а Чанбин выжидал, чтобы поцеловать, когда тот поднимется на ноги.       — Вы что тут делаете? — администратор школы окинул суровым взглядом.       — А вы как думаете? — Феликс обнял Чанбина, глядя на мужчину, и опустил голову на плечо.       — Сейчас же прекратили, — прошипел администратор, спустил всех собак на Чанбина, привыкшего для учителей быть козлом отпущения, и наказал после уроков обоим прийти в учительскую на беседу.       — Ты что творишь? — Чанбин догнал Ёнбока, вышедшего в коридор.       — Что хочу, — тот пожал плечами, не сбавляя шаг.       — Это не похоже на тебя.       — И что? — Ликс глянул косо, выгнув бровь. — Не нравлюсь таким?       — Нет, просто… это странно.       Феликс повернул к шкафчикам, распахнул свой, достал оттуда банку дурацкого ягодного пива и направился к выходу из школы. Чанбин остался рядом с незакрытым шкафчиком, закрыл и дверцу, и рот, и бросился за ним.       — Какого чёрта? — он отобрал банку, но Ликс успел отпить и поделился мерзким химическим вкусом через совершенно наглый слюнявый поцелуй.       Чанбин выкинул банку, и та с громким алюминиевым бряцаньем отлетела от асфальта и полетела дальше. Феликс поднял, взболтал остатки с кислой миной на лице, и в ответ на очередную попытку отобрать и узнать какого чёрта он творит — выплеснул в лицо Чанбину, заставив подавиться возмущением. Пока он приходил в себя и протирал глаза, Феликс успел сбежать неизвестно в какую сторону.       Увидел и догнал, когда тот уже перелетал через забор. Чанбин слишком поспешил, спрыгивая с забора вдогонку, и на спине на рубашке осталась дыра порванной ткани. Феликс не оборачивался на оклики и обратил внимание только когда оказался вжатым в прозрачную стенку автобусной остановки: и даже так не прекратил наглого развязного поведения — неотрывно смотрел на губы Чанбина и водил ладонями по груди.       — Здесь есть люди, — прошипел Чанбин сквозь стиснутые зубы.       — И что? — Феликс зажал в губах мочку его уха, и чтоб не доводить себя, пришлось отпустить.       Ухо пылало фантомным ощущением прикосновения, а тело пришлось сдерживать, чтобы не ударило — а так хотелось. Или повалить прямо тут, вопреки приличию, здравому смыслу и стыда от своих неправильных чувств.       Ёнбок заскочил в подъехавший автобус и стал переругиваться с водителем. Чанбин залез следом и узнал, что тому захотелось проехаться зайцем. Вытащил из салона, как несмышлёного котёнка за шкирку, и толкнул в сторону лавки автобусной остановки — Феликс больно ударился поясницей.       — Сейчас же объяснись, — Чанбин подхватил за грудки, притянув к себе, и обжёгся о ледяной злости взгляд, но сохранил лицо, не дрогнув, встряхнул и заново повторил требование.       Феликс вырвал себя из его рук, раздражённо цыкнув, и отправился в ближайший супермаркет. Проходя мимо полок, забитых цветастыми яркими товарами, провёл рукой по одному из рядов — посыпались на пол упаковки сока. Чанбин чертыхнулся и опустился на колени, чтобы поднять всё, и нашёл Феликса, остановившегося у холодильника с алкогольными напитками: опять выбрал это недоразумение в виде бабского пива, сжал в руке банку, но вместо кассы рванул к выходу и вылетел за дверь.       — Я заплачу, — заверил Чанбин возмутившуюся кассиршу, кинул ей купюру, в несколько раз большую, чем надо было, и выбежал искать Ликса, заметив его на повороте. Добежал до угла, но не успел схватить за рукав тонкой ветровки: Феликс рванул на последние секунды зелёного света, половину дороги перебежав на красный — сердце ёкало каждый раз, когда машины пролетали совсем близко от него. Дождавшись светофора, Чанбин перебежал дорогу и вверх по лестнице, в парк, где изумрудная ветровка растворилась среди зелени листвы.       Где здесь искать Ёнбока, среди сотни запутанных дорожек и аллей, скрытых друг от друга высокими деревьями, непонятно, и пришлось идти наугад, внимательно вглядываясь в каждое свободное пространство между кустами и деревьями, сканируя взглядом даль в надежде заметить знакомый цвет ветровки и ускоряясь каждый раз, когда кто-то оказывался в похожей одежде.       Где-то за кустами — шум возни и грязная матерная ругань. Чанбин взглянул на драку и увидел Феликса, повалившего на лавку какого-то пацана, севшего сверху и методично избивавшего лицо, пока его не оттянули за плечи друзья орущего избитого и не всучили в живот пару крепких ударов. Чанбин ввязался в драку, отправив двоих валяться на асфальт и обратно, когда поднялись и безрассудно налетели вновь.       — Какого чёрта ты творишь? — он встряхнул Феликса за плечи, когда непутёвая троица школьников-гопоты умчалась по алее в горизонт.       — Они хотели скормить это собаке, — он кивнул в сторону валяющегося на асфальте кусочка мяса, обвязанного верёвкой с длинным концом, за который можно было бы потянуть.       Феликс такой Феликс: опять калечится, беспокоясь за других. Всё раздражение мигом смыло, и Чанбин притянул к себе, не задумываясь.       — Не трогай меня, — выплюнул Ёнбок, оттолкнув его.       — Ликс, — Чанбин взял за руку. — Не убегай больше.       Но, вопреки просьбе, Феликс выкрутил ему руку, заставив отпустить, и рванул вперёд, перепрыгнув через клумбу. Чанбин побежал следом, матерясь на всю округу, догнал, схватил за плечо, но получил удар с разворота, от которого прокусил губу.       — Почему ты не можешь оставить меня в покое?!       — Потому что ты ничего не объясняешь! — Чанбин не стал перехватывать его руки и зря: Феликс набросился на него, озверев.       — Да что с тобой?!       Чанбин перестал ставить блоки и ловить направленные на него кулаки, позволил бить себя, и спустя пару ударов Феликс повис на нём, стукнувшись головой о плечо. И — совершенно внезапно — разрыдался, громко и с воем.       Чанбин опустил руки со сжатыми кулаками, не понимая, что ему делать.       — Эй, Ликс, — постарался ласково потрепать по волосам. — Ну-ка соберись — люди смотрят.       Он не мог обнять у всех на виду, чтобы успокоить ревущего парня, неловко похлопал по спине, а Феликс продолжал реветь навзрыд, вцепившись в рубашку.       — Это всё из-за меня, — сквозь слёзы и всхлипы. — Бабушка… и Уджин-хён… я во всём виноват. Прости меня, хён, пожалуйста, прости, — Феликс потёрся носом о рубашку на груди Чанбина и переместил руки на спину, обняв. — Прости.       — Всё хорошо, — Чанбин потянул его к ближайшей лавке, заставив сесть.       Феликс спрятал лицо в руках, поставленных локтями на колени, и остался сидеть так, сотрясаясь, а Чанбин гладил по спине, иногда поднимаясь на затылок и ероша волосы. Повторял, как мантру: «Всё хорошо», чувствуя, что сейчас это совсем не те слова, которые нужны, и вряд ли соответствующие правде.       Феликс сжал кулаки, оцарапав кожу на голых коленках, стал сдерживать всхлипы, и рыданья потихоньку затихали. Заметив, что вокруг нет людей и ближайшие только на расстоянии в десятки метров, Чанбин аккуратно чмокнул в затылок и приобнял за плечи.       — Прости, что вёл себя так, — голос Феликса вернулся в норму, хотя теперь звучал немного в нос. — Ты сильно разозлился?       — Да. Но я больше не злюсь, — Чанбин погладил по плечу. — У тебя же были весомые причины.       Ёнбок кивнул.       — Бабушка, — его губы снова задрожали. — За неделю до того, как ты пришёл ко мне домой в тот раз. Я сбежал с похорон, не смог там находиться… мне так стыдно. И это я, я виноват: я должен был всегда быть с ней, больше помогать по дому, она, кажется, сильно перенапрягалась, а с её сердцем…       — Какой диагноз? — Чанбин забил на приличия, притянув к себе ближе: сейчас важней окружить комфортом, заставить почувствовать, что он рядом.       — Инфаркт. Меня не было дома, я не смог помочь вовремя.       — Ты нашёл её?       Феликс кивнул и снова затрясся от беззвучных рыданий, спрятал лицо на плече у Чанбина и обнял, вытянув руки. Чанбин не отрывал губ от его виска и старался не останавливать поглаживания — единственное, что мог дать для успокоения.       — Ты не виноват, Ликс-и. Мы — обычные люди и не можем контролировать абсолютно всё и всегда. Твоя бабушка и то, что случилось с Уджином, никак от тебя не зависело.       Ликс всхлипнул и сжал его ладонь.       — Я не знаю, что мне делать теперь, — пробормотал Чанбину в плечо. — Кажется, я был слишком зависим от помощи окружающим, но теперь помогать особо некому… Я хочу научиться чувствовать себя полноценным вне зависимости от того, сколько пользы я приношу.       — Тебе, наверно, не поможет, но для меня ты ценен, независимо от всего этого. Не знаю, как это объяснить, но именно потому, что ты — это ты, и я могу быть с тобой, всё по-другому, — Чанбин развернул ладонь и переплёл пальцы с Ликсом. — Для меня ты — самый ценный, и я хочу быть таким же для тебя. И ты научишься больше ценить себя: не думай о том, за кем ты не уследил или кому не смог помочь, вспомни, скольких людей ты спас и представь, скольким ещё можешь помочь.       Слова закончились, и он почувствовал неловкость, накрывающую с головой, вызывая острое желание выругаться или что-то ударить. Пришлось встать с лавки и потянуть Феликса за руку.       — Я бы предложил поспать у меня, если б моя квартира не была бы такой помойкой, — Чанбин посмотрел себе под ноги и быстро окинул Феликса взглядом. — Но, если тебе тяжело дома, можешь поспать у меня, всё-таки так будет лучше.       Феликс покачал головой и просил пойти поспать к нему домой, и Чанбин не смог отказаться.

***

      Первое, что ощутил на грани сна и реальности — лёгкое прикосновение губ к щеке, пробуждающее вслед за сознанием чувственность. Избалованное долгим сном тело не желает вставать, и лучшее решение на данный момент — сменить измятую тяжёлой головой подушку на жёсткое, но уютное тело хёна. Чанбин не сопротивляется объятьям, опускает руки ему на талию и — самое потрясающее — улыбается той самой утренней приятной улыбкой, вселяющей бодрость, жизнерадостность и чувство комфорта. Будто в мечте или продолжая сон: разве мог Феликс ещё пару месяцев назад поверить в то, что однажды увидит у хёна такую улыбку, и, что более невероятно, станет её адресатом?       Феликс трётся щекой о шею, обнимая крепче, поднимает майку, касаясь прохладной вкусно пахнущей кожи — значит, хён уже давно встал.       — Эй, не сейчас, — Чанбин удерживает его руки. — Завтрак остынет. И сегодня дел много, потерпи до вечера.       Феликс оставляет руки схваченными и носом утыкается в шею — если замереть и ничего не делать, может, хён разрешит посидеть так ещё немного. Совсем чуть-чуть, ведь когда-то о таком мог только мечтать, а сейчас и вечности мало.       Чанбин действительно остаётся соблазнённым близостью и не спешит сталкивать его силой, продолжает держать за руки, поглаживая запястья, спускаясь на кисти рук и переплетая пальцы.       — Откуда у тебя это? — спрашивает, нащупывая на ладони ожог.       — Это ты, хён, — Феликс улыбается ему в шею. — Я тогда впервые с тобой поздоровался.       И убирает голову с плеча, оттащенный воспоминаниями: всё-таки это было не так давно и нельзя быть уверенным, что Чанбин готов полностью изменять прежнему себе — не так легко полностью сломать фундамент принципов, разрушив всё до кирпичика. Не каждый смог бы такое себе позволить, ведь это означает полностью уничтожиться и заставить себя родиться заново, другим человеком, и нет гарантии, что вообще получится построить что-то взамен, что-то такое же основополагающее и прочное.       Феликс боялся, что разрушил слишком много и не сумеет помочь выстроить заново. Что делать, если хён, находясь с ним, каждую минуту, каждую секунду продолжает ломать себя?       — Не помню такого, — Чанбин поднимает его ладонь и подносит к своим губам, нежно прикасаясь к ожогу. — Извини. Такого больше не повторится.       Феликс промаргивается, пытаясь заставить себя поверить, что не спит, щиплет себя за бок — больно, и чудовищной силой воли заставляет себя удержаться на месте, а не запрыгать и не захлопать в ладоши, выдавая полёт осчастливленной души, которая сейчас кричала в восторге. Благо, сознание, оставаясь трезвым, помогает: нельзя давить на хёна, нельзя вываливать на него сразу все чувства — тот ещё вряд ли готов выносить их все.       — Пойдём на кухню, — Чанбин целует в щёку. — Завтрак остыл уже.       Но, вопреки его словам, на кухне продолжали царить ароматы свежеприготовленного завтрака: кимпаб, тосты, суп из тофу — всё так, как он привык видеть каждое утро, даже его любимое какао, которое Чанбин догадался приготовить.       Будто ничего и не менялось.       Но осознание самого важного — неисправимой потери, опускающей летающую душу с небес на землю, — наваливается горой и тянет вниз, придавливает на табуретку. Феликс снова — виноватый, опустошённый и тоскующий, и этого всего настолько много и тяжело, что невозможно удержать.       — Теперь целыми днями будешь плакать? — Чанбин опускается перед ним на колени.       Так стыдно.       — Я знаю: мальчики не плачут, — Феликс пытается исправиться, запихнуть все чувства обратно в подсознание, старается побыстрей стереть с щёк слёзы, но они всё текут и текут. — Но я не могу, у меня не получается… прости.       — Ликс-и, — Чанбин поглаживает его коленку. — Ты можешь плакать, когда тяжело. И когда радостно, тоже можешь. Я никогда не буду больше осуждать тебя.       Феликс смотрит непонимающе: может, уши заложило или за всхлипами он что-то прослушал?       Но хён взаправду смотрит по-доброму, открыто и неотрывно, не раздражаясь и не злясь.       — Я плохо могу представить как тебе больно: я сам уже не помню каково это, — Чанбин берёт за руки. — Но просто знай: ты не один. Я с тобой. Я тебя не оставлю.       Феликс закивал и всхлипнул громче, подавшись вперёд и обвив шею руками.       — Ты не сможешь стать моим опекуном?       — Нет, у меня судимость, ты же знаешь. Подожди, опекуном? — Чанбин отклонился назад, чтобы посмотреть в лицо, не разрывая объятий. — Ты разве не на соцобеспечении?       — Это из-за того, что я натворил, — Феликс закусил губу. — Я думал… я не мог поверить, что бабушки больше нет: каждый раз, приходя домой, забывал об этом, и до сих пор в доме очень страшно одному. Я думал, получится заставить себя поверить, если делать всё вопреки правилам в обществе: если бы бабушка была жива, она бы не позволила всего этого, и меня бы не поставили на учёт в полиции. Но это действительно случилось, а я так и не почувствовал изменений — я до сих пор живу прошлым.       — На то, чтобы привыкнуть и смириться уйдёт много времени. И это нормально, что ты чувствуешь себя так.       — Я больше не буду косячить, честно, — Феликс обнял сильней, надеясь действиями подкрепить слова. — И не буду грубить тебе или ещё кому. Извини, если обидел.       — Скорее, заставил понервничать, — Чанбин погладил по спине, успокаивая.       — Я так не хочу, чтобы кто-то незнакомый был тут… Сказали, я на испытательном сроке, и нужно, чтобы за мной кто-то следил. Пообещали, что придут сегодня смотреть дом, и, если что-то будет не так, меня или заберут, или дадут опекуна.       Чанбин встрепенулся, обернулся посмотреть на часы и предложил поскорей позавтракать и приняться за уборку: дом выглядел так, будто в нём давно никто не жил.       Хён принялся за дело с энтузиазмом, быстро разработал план действий, и скоро стиральная машинка заполнилась нестиранным бельём, включённая на правильный режим, зашелестели веники, заскользили убирающие пыль тряпки — под аккомпанемент затягивающих нескончаемых бесед о важном и не очень, и разговоров, строящих фундамент будущей жизни, под тихие напевания под нос, закончившиеся соревнованием по пению старых корейских песен, которые Феликс не мог выговорить правильно от и до, и после — поцелуи у лестничных перил, начищенных до блеска.       — Хён, если мне не назначат опекуна, может… переедешь ко мне? — впившись ногтями себе в запястья, лежащие позади шеи Чанбина. — Мой дом ближе к твоей работе. Я не хочу продавать дом, но и жить один тут не могу. Пожалуйста, хотя бы ненадолго.       — Хорошо, — Чанбин обнял крепко. — Я возьму тогда на себя коммунальные услуги. И буду жить с тобой, сколько захочешь, ладно?       Феликс улыбается впервые за долгое время так, как давно уже не улыбался, — наслаждаясь улыбкой, делясь её счастьем с теми, кто видит.       Бабушка поддерживала его во всём, мирилась с его зависимостью помогать окружающим бороться с их личными тенями и позволяла быть слабым — разрешала не встречаться с собственными тенями. Но теперь, когда её нет, он больше не может быть слабым, ведь теней накопилось слишком много для того, чтобы продолжать их игнорировать.       Может, настало время смело посмотреть им в глаза, шагнуть в самый мрак и позволить другим делать то, что он делал раньше для них — освещать ему путь?       И с Чанбин-хёном не страшно: он ведь так долго жил вместе с тенями, умеет говорить с ними, а теперь ещё и научился бороться, не уничтожая, а миря со светом, — научит и Феликса.       Нужно только поверить в себя и в других, и позволить солнцу и тени встретиться и полюбить друг друга.