Мальчики не плачут

      Он устал до изнеможения, но продолжал изо всех сил цепляться в Чанбина: если отпустить, если хоть на секунду лишить его плена объятий, хён вспомнит какого это — быть независимым, и не хватит времени, чтобы он отвык находиться вне Феликса, от него, без него, дальше, чем соприкосновение. Нельзя, нельзя, нельзя, чтобы хён перестал его чувствовать всем телом — это единственная возможность удержать рядом с собой, сделать так, чтобы потом, когда тот захочет уйти, страшным контрастом нахлынуло бы опустошение. Такое же опустошение, какое Феликс чувствует сейчас физически, когда тело не заполнено хёном, и внутри ноет не только из-за того, что стёрто и вымучено.       И тревожно не только потому, что Чанбин уезжает, и они больше никогда не увидятся. Тревога, на вкус как гнилая земля, пронзает тело сквозь сердце.       Хён упоминал, что его поездка связана с чем-то опасным, но насколько велика эта опасность? Даже если воспользоваться обычной логикой, а не полагаться только на плохое предчувствие — величиной с жизнь. Чанбин творил совершенно несвойственные, невозможные для него вещи, ломал себя, совершенно не жалея. Ради чего? Неужели так сильно изменился после того, как пережил страх потери?       Больше всего похоже на поведение человека, которому нечего терять, который может бросаться в омут с головой несмотря на любые последствия, потому что потом больше не будет ничего.       Хён пообещал, что выйдет из душа и они вместе доедут до аэропорта.       Обещал, но почему тогда даже воздух в комнате пропитан сомнением?       Как не болело тело, но Феликс заставил себя подняться.       Ванна пуста, а тишина обманута шумом воды из включённого крана: хён ушёл, не попрощавшись и не желая прощаться.       Феликс вылетел из дома, на ходу одеваясь, молясь, чтобы разница в три минуты не провела последнюю черту.       Автобусы ещё долго не пойдут и пришлось одолжить (украсть) соседский велосипед. Подъезжая к дому Чанбина, издалека увидел, как хён садится в машину в сопровождении каких-то странных мужчин в безвкусных костюмах, в большом количестве обвешанных дорогими цепями, больше всего похожих на бандитов.       Не важно, если он ошибается, не важно, что шлёпнулся, слезая с велосипеда на ходу, важно, что добежал и успел ухватить за локоть.       Чанбин посмотрел не разочарованно, не с досадой или раздражением: он посмотрел испуганно, но скоро проконтролировал себя, натянув маску безразличия.       — Почему ты сбежал, не попрощавшись? — Феликс намерился во что бы то ни стало получить ответ или же впиться клещом, собираясь ехать вместе, если придётся.       — Уйди отсюда, — прошипел Чанбин, не разжимая зубов.       — Нет!       Стоявших рядом незнакомцев он игнорировал, зато те, не дождавшись объяснений кто он такой и откуда вылез, пихнули в плечо.       — Что вы хотите с ним делать? — Феликс развернулся к ним, испепеляя взглядом.       — Какая грозная малышка, — ухмыльнулся один из мужчин, красуясь золотыми коронками в зубах. — Со, какие у тебя милые защитнички.       — Понимаешь, твой друг слишком много задолжал и теперь вынужден расплачиваться, — вмешался другой мужчина, самый крупный, решивший почему-то разговаривать с Феликсом, как с детсадовцем. — Он поделится своими органами на общее благо. Знаешь сколько людей нуждаются в помощи и так её и не дожидаются? Не лезь, малыш, в дела взрослых. Всё давно обговорено.       — Что? — Феликс посмотрел на Чанбина, ожидая, что тот посмеётся с нелепой шутки или фыркнет, услышав столь наглую клевету, но он смотрел себе в ноги, никак не отреагировав. — Хён! — Феликс ударил его кулаками в грудь, и Чанбин пошатнулся, но не перестал смотреть под ноги.       — Вы не можете! — Феликс встал спиной к нему, загородив от мужчин, издевательски захохотавших.       — У тебя есть другие предложения как ему выплатить долг? Или же мысли, где нам найти новые подходящие органы?       Феликс, естественно, собрался предложить себя, но не успел: Чанбин негромко позвал его. Он повернулся к хёну и задохнулся от боли в солнечном сплетении.       Чанбин поймал согнувшегося пополам парня и, убедившись, что тот потерял сознание, аккуратно опустил на асфальт.       — Как нехорошо ты поступаешь с друзьями, которые так дорожат тобой, — фыркают за спиной, но Чанбин не обращает внимания, смотрит на бледное лицо Феликса, не в силах отвести взгляд.       — А вообще интересный экземпляр. От него может быть много пользы, — эти слова хлестнули по спине, заставив вздрогнуть и взглянуть на мужчин. — Су, загрузи малыша, подумаем, куда его пристроить.       Чанбин попытался вмешаться, но против троих не смог выстоять: ему связали руки и закинули в кузов фургона вслед за Феликсом, брошенным на грязный брезент. Одно облегчало душу - на голову Ёнбоку натянули крафтовый бумажный пакет, значит, собирались оставить его в живых и предостерегались от того, что Феликс может запомнить дорогу и выдать потом кому-либо.       Чанбин долго смотрел на Ликс-и, мечтая поменять тому позу — не так, как его оставили, с согнутым неудобно туловищем, с задранной футболкой и вывернутыми за спину связанными руками, но даже такого простого сделать не мог.       Чанбин был уверен, что контракт, обеспечивающий его исчезновение из жизни, обезопасит Феликса и избавит от проблем: да, Ликс-и погоревал бы немного, но вскоре бы смирился и прожил бы лучшую жизнь, свободным и улыбающимся, может даже быстрей нашёл бы подходящую себе пару, кого-то, кто не доставлял бы проблем и мучений, кто делал бы счастливым каждый день.       Почему он не успел умереть раньше? Почему судьба снова заставляет переживать его единственный страх в жизни? Почему из-за него снова страдает тот, кто ему дороже всего на свете?       Феликс пришёл в себя, простонав, и сел, прижав к себе ноги.       — Хён? — позвал тихо.       — Я тут, — прошептал Чанбин, нагнувшись к пакету. — Молчи.       Чтобы хоть немного успокоить — пододвинулся вплотную, спиной к спине, и закинул голову ему на плечо. Феликс сделал то же самое, и они сидели, как отражение в невидимом зеркале, слушали дыхание друг друга и касались изредка утешающе — «я тут, я рядом, а ты?». Ёнбок не выдавал ничем, что нервничает или боится: мало двигался, дышал спокойно и стук сердца совсем не ощущался.       Чанбин должен сделать больше, чем может, защитить Феликса во что бы то не стало. Но как, если единственное, что могло гарантировать его защиту, уже невозможно?       Но надо сделать хоть что-то: всё, что приходит в голову, — любую глупость, даже бесполезную. Со связанными руками неудобно, но если очень постараться, можно нащупать онемевшей мало подвижной рукой телефон в заднем кармане. Сейчас он восхвалял и боготворил свою старенькую кнопочную модель — на ней можно нащупать клавиши и по памяти набрать текст смс.       Пока он жив, он постарается сделать всё, чтобы обезопасить Ёнбока.

***

      — Пожалей школу: у них не получится так же легко отмыться после второго случая суицида среди учеников.       Хёнджин, стоявший за ограждающей сеткой на парапете крыши, фыркает.       — Я бы для такого выбрал ту крышу, где нет этой херни, — раскачивается, трясся сетчатые прутья. — А ты что тут делаешь?       Минхо подошёл к сетке и остановился за спиной Хёнджина.       — Я тут обычно… вспоминаю.       Хёнджин молчит и наклоняется вперёд, держась руками за сетку. Смотрит в безоблачное яркое небо и щурится, встретившись с золотом солнечного света.       — Каково это было, — спрашивает спустя долгое время, — видеть, как его травят, и не делать ничего, чтобы помочь?       — Ты сам знаешь каково это.       Хёнджин прижимается спиной к сетке и смотрит теперь вниз.       — Он писал тебе стихи.       — Я не знал, — выдавил Минхо: в горле будто что-то застряло.       — Я постараюсь найти. Я хранил у себя.       Теперь они оба молчат, пытаясь отпустить мысли в вышину необъятного неба.       — Я так хочу ненавидеть тебя, — сдавленно проговаривает Хёнджин. — Ведь он был у тебя, он был твоим, а ты не ценил.       Минхо вжимается лицом в сетку, пытаясь увидеть лицо Хёнджина и разглядеть эмоции.       — Но я не имею права, — щёки Хвана блестели на солнце, хотя голос оставался тусклым и сухим. — По сути, я же делал то же, что и ты: игнорировал, избегал взваливать на себя слишком много. Врал самому себе… Я и сейчас, наверно, вру. Не уверен, что на самом деле любил хоть кого-то из них… но всё равно: как ты справился с болью?       — Никак, — Минхо старался, но голос всё равно дрогнул. — Я научился с нею жить. Понял, что можно делать, чтобы о человеке как можно дольше сохранялась память. Пока живы воспоминания, пока можешь делиться всем тем, чему научил тебя этот человек: он будет продолжать жить, в его жизни будет смысл. У тебя же есть что-то, чему научил тебя Уджин?       Хёнджин кивнул, задумчиво ковыряя кроссовком в трещине на покрытии парапета.       — Благодаря ему я понял, за что могу любить себя, и что это проще, чем казалось: нужно только быть самим собой и не притворяться кем-то другим. Заодно понял, что значит любить других. Кажется, что-то такое пытался сказать мне Феликс, но я тогда не особо вник. А если бы попытался, возможно, всё было бы по-другому.       — Всё могло бы быть по-другому, если нынешние мы могли бы вернуться назад, взять за руки прошлых себя и провести правильной дорогой, — вздохнул Минхо. — Но в прошлое вернуться нельзя, и мы должны нести ответственность за свои поступки в настоящем.       Хёнджин шмыгнул носом и освободил одну руку, чтобы утереться, а Минхо на всякий случай схватился за воротник его рубашки, протянув руку в пустое пространство между креплениями секций сетки.       — Это ещё что? — на телефон пришло странное сообщение: Минхо сначала подумал, что спам.       Хёнджин обернулся, и Минхо протянул ему смартфон, на экране которого — смски, набранные будто кем-то безмерно бухим, с пропущенными буквами, но содержание говорит о чём-то страшном.       — Он же не будет прикалываться? — нахмурился Хёнджин.       — Это похоже на номер машины. Нужно спросить у Чана.       Хван перелез обратно за ограждение и вместе они побежали к выходу лестничной шахты.       Чан нашёлся на безлюдной лестничной площадке возле актового зала, сидящим на подоконнике вместе с Чонином. Он нахмурился, увидев текст, и сообщил, что номер блатной и вряд ли зарегистрированный где-либо. Чонин, тревожно поглядывающий с одного на другого, тоже посмотрел на сообщения и поник, размазавшись по стеклу окна и отпустив руку Чана.       — Что теперь делать? — Минхо давно разучился составлять планы и вообще как-либо действовать, он умел только вспоминать.       — Кто-то должен пойти в полицию, — Чан умел адекватно соображать, анализировать и строить стратегии. — Как иначе отследить номер я понятия не имею. Я попробую пробить по своим связям, можно ещё позвонить в частное сыскное агентство…       — Не нужно, — перебил вдруг Чонин. — Я знаю куда могла поехать эта машина.       Чан встревоженно глянул и сжал его ладонь.       — Откуда тебе знать? — нахмурился Хёнджин. — И что ты тут делаешь в школе? Ты же должен был уехать. Опять вернулся?       — Я точно знаю, — Чонин спрыгнул с подоконника, высвободив руку из-под ладони Чана. — Мне нужно домой, мама может меня схватиться.       — Это наверняка из-за долгов Чанбина, — Минхо кое-как склеил в голове обрывки информации. — Значит, мы имеем дело с мафией или кредиторами. Чонин, ты уверен, что точно знаешь место?       Тот кивнул.       — Погоди-ка, это значит, что ты связан с мафией? — снова пристал к нему Хёнджин. — Это от них ты прячешься?       Чонин скривился, будто съел лимон и вот-вот заплачет, а Чан волком посмотрел на сказавшего, и Хёнджин отвёл взгляд, положив ладонь на шею, нервно поглаживая.       — Ты можешь только назвать место, попросить отпустить Феликса и Чанбина ты не сможешь? — спросил Минхо, положив ладонь на плечо Чонину.       Тот покачал головой и подался спиной назад, опершись о плечо Чана, и тот сразу же обнял за плечи.       — Простите, — пробормотал, опустив голову.       — А если за Чанбина заплатить? — предложил Чан.       — И кто за него заплатит? — фыркнул Хёнджин.       — Я могу покрыть какую-то часть суммы, — Чан закусил губу. — Давно копил деньги, не знаю на что. Может, пришло время.       — Ты же хотел мотоцикл, — Чонин обернулся.       Чан погладил его по макушке.       — Это не так важно сейчас.       — По-моему, там сумма была сильно больше, чем цена мотоцикла, даже самого дорогого, — Хёнджин скептично сдвинул брови.       — Точно так же «сильно больше» мы виноваты перед Чанбином. И не только перед ним. На нас вина, которую не окупят никакие деньги и поступки.       — Как пафосно. Что дальше: подашься в аскеты, станешь бродяжничать и проповедывать, чтобы расплачиваться за грехи? — Хёнджин сжал кулаки, но, оглянувшись вокруг, отпустил. — Хотите сказать: пора делать хоть что-то правильное?       — А ты сам как думаешь?       — Хорошо, — Хёнджин, подумав, опустил взгляд и отошёл к стене. — Я могу помочь деньгами. Нужно ведь наличкой?       Чан кивнул и обратился к Чонину:       — Я отнесу деньги. Сможешь сделать так, чтобы меня пропустили?       — Я попробую позвонить и договориться, — Чонин закусил губу. — Я знаю на кого можно положиться. Но это всё равно опасно.       Чан поцеловал его в лоб, и Минхо с Хёнджином отвели взгляд в сторону.       — Я знаю, но Феликс с Чанбином в ещё большей опасности.

***

      Пахло сыростью, где-то капала вода. Темнота крафтового пакета на голове время от времени пронзалась тусклыми пятнами света.       Их вели по узкому коридору, в ширину которого еле влезало два человека: Чанбин чаще специально, чем случайно, прикасался плечом к его плечу, и Феликс немного успокаивался, зная, что с хёном всё в порядке и что он до сих пор рядом.       — Снимите с него пакет, он уже не узнает откуда мы пришли, — громко потребовал Чанбин, и Феликс вздрогнул, ощутив металл в знакомом хриплом голосе: хён очень редко говорил так.       Его просьбу выполнили, и Феликс сразу же повернул голову к Чанбину: тот смотрел на него скорбно, будто уже хоронил, извинялся одним взглядом, но отвернулся, как только Феликс открыл рот, чтобы заверить, что он в порядке.       — Со, тебе сюда, — тот самый мужчина-шкаф, возомнивший себя воспитателем в детском саду, открыл какую-то из дверей в цементной стене.       Тело среагировало само: врезалось в других людей, орудовало локтями, пиналось. Крик эхом разносился по низкому потолку узкого коридора, усилившись и умножившись, когда Феликса схватили и уронили на колени.       — Ликс, успокойся, — Чанбин присел рядом. — Это всего лишь проход к причалу, а не операционный стол, — улыбнулся лживо.       — И что, ты просто так сдашься? — Феликс сдул чёлку со лба, смотря исподлобья.       Улыбка Чанбина резиновая, глаза — затемнённое стекло.       — А что ты готов сделать, чтобы его отпустили? — кто-то опустился на корточки с другой стороны и взял Феликса за подбородок, заставив посмотреть на него.       — Что угодно, — Феликс прикрыл глаза на миг и посмотрел уверенно в кривое бульдожье лицо.       — Су, не смей его трогать, — прорычал Чанбин, оттесняя мужчину от Феликса.       — Тебя проводить до лодки? — огрызнулся тот.       Чанбин вдруг бросился вперёд: верёвка, связывающая руки, упала вниз, и воздух рассекло чирканье раскладного ножа. Хён приказал бежать, но Феликс остался, помогая против трёх мужчин, как может, хотя бы подставляясь под удары и быстро отлепляясь от стены, в которую его откидывали.       Но всё быстро закончилось первым предупреждающим выстрелом.       — Ещё раз дёрнешься и я прострелю ему голову, — Феликс попытался выдернуться, но рука, в ширину как три его ноги, обвила горло, и не шевельнуться, не продохнуть.       — Прости, Ликс-и, — Чанбин шагнул за порог двери. — Пожалуйста, береги себя и не делай глупостей. Тебя скоро заберут отсюда, не бойся.       — Хён! — он заорал так, что, казалось, порвёт горло.       Силуэт Чанбина расплылся за слезами.       Он ещё долго кричал, бился в закрывшуюся дверь и цеплялся ногтями за цементные стены, оставляя на них полосы от ногтей и следы крови. Но — тщетно.

***

      Они поднялись на веранду виллы: Чан споткнулся на начищенных до блеска ступеньках, но бодро поднял голову, может, даже слегка переборщил с напускной самоуверенностью — вдруг этим мужчинам, похожих на стервятников по взгляду, покажется, что тот ведёт себя слишком агрессивно или много мнит о себе, когда здесь таким, как он, положено ползать в ногах.       — Деньги за Со Чанбина, — Чан поставил на пластиковый стол сумку, но сказанное встречено смехом гиен. Минхо за спиной тихо цокнул языком.       — Детки, вы что себе напридумывали? — один из мужчин, в рубашке болотного цвета, встал из-за стола. — Катитесь отсюда, — он взял чемодан и кинул одному из сидящих на проверку. — За это спасибо.       — Мы не уйдём отсюда без Со Чанбина, — Минхо встал рядом с Чаном.       Снова — противный смех. На них уже никто не обращал внимания.       — Со Чанбина здесь нет, — мужчина в болотной рубашке единственный соизволил завершить диалог. — И вряд ли он уже где-то в Корее.       У кого-то из мужчин за столом зазвонил телефон, тот ответил и подошёл к стоявшему, прошептав что-то на ухо.       — Вот как? — тот нахмурился. — Ребятки, вы знаете Ян Чонина?       Чан сдвинул брови, пытаясь сделать безразличное лицо, а Минхо слишком громко сглотнул.       Их потащили во двор, провели через и втащили в раздвижные двери холла, пол которого застелен длинной тепличной плёнкой, в углу которой запеклась чья-то кровь.       — Где он? — без приветствий и объяснений встретил их мужчина в цветастом пиджаке, восседающий в кресле во главе длинного стола. — Где прячется Ян Чонин?       — Мы учимся с ним в одной школе, но давным-давно не видели его, — Чан брыкнулся. — Откуда нам знать, где он? Мы даже не общаемся!       — Не ври мне в лицо, — мужчина спокойно ответил, отпив из бокала. — Вы не уйдёте отсюда, пока не скажете, где он прячется.       — Мистер Ян, — ему приложили к уху телефон, он выслушал и хотел что-то сказать, но трубку повесили. Нахмуренно-задумчивый взгляд он перевёл на школьников прежде, чем сказать, хмыкнув: — Что у вас за кружок по интересам? Отряд спасателей? Чонин тоже говорит мне про Со Чанбина.       Он поднялся из-за стола, поправил пиджак, чтобы на невысокой коренастой фигуре сидел идеально, и лёгкой походкой направился ближе к ребятам. Серьёзное надменное лицо вдруг исчезло в улыбке, открывающей ямочки на щеках: словно чей-то добрый смешливый дядюшка, который на рождество дарит самые дорогие игрушки.       — У меня появилась гарантия, что Чонин сам придёт сюда, — сказал, продолжая улыбаться, но теперь в этой улыбке — хищнический оттенок. — Однако отпускать вас я не намерен, будете подстраховкой.       Чан зажмурился и рванулся, сумев избежать перехвата, и врезался в стол, схватив с него бесхозный пистолет. Как стрелять не разобрался, и оружие скоро отобрали, а в наказание жёстко били по лицу. Били до тех пор, пока не раздалось громкое и дрожащее:       — Хватит, остановитесь!       Чонин стоял в дверях заблудившимся случайно забрёвшим на чужую территорию ощетинившимся зверьком.       — Не хочешь обнять родного отца? — мистер Ян направился к нему, распахнув объятья.       — Иди к чёрту! — бросил Чонин, оставаясь на месте и отталкивая одним взглядом.       — Мне больно слышать это, Чонин, — тихо произнёс мужчина. — Сколько ещё вы с матерью собираетесь мучить меня? Хватит прятаться, я всё равно вас найду, где бы вы не были.       Чонин смотрел косо исподлобья, сжимая кулаки.       — Мы продолжим прятаться ровно столько, сколько ты ещё будешь нас искать, — выплюнул он и отступил на шаг в сторону.       — Вы так сильно ненавидите меня? — Чан еле расслышал слова, но, казалось, голос мужчины не фальшивил.       — Да мы боимся тебя! — выкрикнул Чонин, развернувшись всем телом навстречу отцу. — Ты понятия не имеешь в каком страхе мы проживаем каждый божий день! Из-за тебя мы в постоянной опасности! Маму уже несколько раз похищали, она чудом спаслась! Ты думаешь, после всего, что мы пережили, мы захотим вернуться к тебе?       — Именно поэтому вы должны вернуться и быть рядом со мной. Я смогу вас защитить.       — Да-а? — протянул Чонин и шагнул вперёд, приподнимаясь на цыпочках, чтобы заглянуть в глаза отца. — А ты можешь гарантировать, что мы всегда будем в безопасности рядом с тобой? Чем больше людей знает о нашем существовании, тем в большей мы опасности! Ты можешь быть уверенным, что все эти люди, — он обвёл рукой собравшихся в холле, — никогда не предадут тебя? Что никто никогда не захочет воспользоваться твоим слабым местом? Откажись от нас, оставь нас в покое: только тогда у нас появится шанс на обычную спокойную жизнь.       Воцарилось молчание: только эхо громких слов осталось летать где-то под двухметровым потолком, оседая на всех слоях люстр, которые, казалось, покачиваются под тяжестью тяжёлой атмосферы и вот-вот рухнут кому-то на голову.       — Ты плохо понимаешь в какой вы с мамой ситуации, — громкий уверенный голос разнёсся по помещению. — У вас нет выбора: с тех пор, как я занял это положение, у вас больше нет возможности оставаться в безопасности. Только я один могу вас защитить, пойми же!       — Это ты не понимаешь, — Чонин больше не повышал голос, стоял, зажмурившись. — Ты даже не хочешь нас понимать. Я устал от этого бессмысленного диалога. Отпусти их, — он махнул рукой в сторону Чана и Минхо. — И ещё Феликса и Со Чанбина.       — Не слишком ли много ты требуешь?       Чонин закусил губу, глядя себе в кроссовки.       — Можешь просить всё, что угодно, взамен. Но знай, что так, как хочешь ты, никогда не будет. Для нас с мамой ты больше не будешь прежним.       Чан, сразу же, как держащие его руки ушли с плеч, бросился к Чонину, намереваясь обнять, но тот отшатнулся и встретил его холодным взглядом, ледяным ветром окутавшим тело.       — Это мой выбор, Чан. Будь добр, не делай хуже.       Чан остался стоять, чувствуя, как опустошающий холод расползается по всему телу к ногам, примораживая его к полу.       Ему остаётся только потеряно моргать, когда Чонин проходит мимо, ведомый рукой отца, опустившейся на плечи. Брошенным избитым псом сидеть и ждать возвращения хозяина, зная заранее, что тот не вернётся. Даже оставаться в доме ему не позволено — выкидывают на улицу за ненадобностью, и только рука Минхо удерживает от необдуманных поступков и безрассудства.

***

      Феликс сидел на полу, наверно, вечность, с тех пор, как его привели сюда. Если б его спросили, как выглядит комната, в которой он находится, есть ли в ней окна, насколько высокий потолок, чем покрыты стены и насколько холодный пол, он бы не ответил. Он мог ответить только ожиданию и только про ожидание, всего остального не существовало.       На пальцах с содранными ногтями не осталось живого места от бесконечных покусываний. Это, кажется, единственное движение, что он совершал — во всём остальном тела не существовало, он не чувствовал себя вообще.       Кто-то был рядом: пытался поднять с пола и усадить в кресло, подкладывал еду, клал на плечи плед — и говорил, продолжал говорить и что-то сюсюкать, как с ребёнком. Будто Феликс совсем ничего не понимает и устроил тут бойкот из-за того, что отняли игрушку. За такое отношение хотелось встать и расцарапать морду, сделать больно, только если бы он мог шевелиться по своей воле.       — Эй, малыш, вставай, ну же, — какой-то мужчина упорно пытался поднять его и заставить идти, но, каждый раз вставая, Феликс не мог устоять и скатывался по стене обратно на пол, падая и оставаясь сидеть ровно так, как упал. — К тебе пришли. Давай же, ты будешь рад.       — Ёнбок, — не громче шелеста ветра, и не понятно внутри головы или вне.       — Спасибо, что позаботился о нём, — Чанбин садится рядом, похлопав по плечу мужчину-шкафа, который поднимается с колен, кивая. — Ёнбок, — снова так тихо, но настойчиво.       Феликс закрывает глаза, умоляя сознание перестать издеваться и дать ему продолжить жить в ожидании, когда его заберут и отправят куда-то к кому-то делать что-то, отличное от воли и собственного желания, существовать бесчеловечно и с непрекращающейся болью.       — Ёнбок, — осторожное прикосновение к коленке. — Это я. Посмотри на меня.       Феликс разлепляет глаза и видит Чанбина: те же тяжёлые режущие черты лица, то же тёмное обаяние, те же глаза, с недавних пор приобретшие глубину и смысл, та же толстовка, какую он запомнил на нём последней. Феликс невольно тянется к нему, касается лица, надеясь, что сознание позволит обрезаться об острые черты, вскрыться и замазать всё кровью — так, чтобы не видеть больше.       Но ничего не происходит, зрение остаётся ясным, а Чанбин прижимает к своим щекам его ладони, прикрывая глаза.       — Ты?! — Феликс резко вскакивает, слыша хруст в коленях и ударяясь лопатками и затылком о стену.       Чанбин смотрит на него снизу вверх, кусая губы, поднимается неспешно и продолжает смотреть: уголки губ дёргаются неуверенно, не решаясь принять положение, столь несвойственное и неуверенное.       — Что ты тут делаешь?       — Не знаю. Не уверен. Но, кажется, меня отпустили. Пойдём домой, Ёнбок-и.       Феликс задыхается и хочет закричать, не понимая, почему вдыхать стало так больно.       — Как ты мог?! — до Чанбина — один шаг. — Идиот!       Хён сносил удары по щекам, ничего не произнося и не пытаясь увернуться, принимал пощёчины послушно, как должное. Феликс бил долго и со всей силы, не щадя, наблюдая, как голова мотается от ударов, а щёки становятся алыми, сохраняя на себе следы ладоней и пальцев. Он остановился, только когда перестал чувствовать руки, ставшие словно обожжёнными.       — Что, нашёл лёгкий способ избавиться от жизненных трудностей? Решил сбежать, как слабохарактерный трус? Устал, да?       — Нет, Ликс-и, я боялся за тебя, — ответил Чанбин глухим голосом, не поднимая головы. — На меня сильно давили и не оставили бы в покое. Ты — единственный, кто у меня есть, и до тебя обязательно добрались бы. Ты был бы в опасности из-за меня, а я… я уже раз узнал, каково это — видеть тебя раненным, умирающим… я бы не смог снова.       — Почему ты не сказал мне? Почему соврал? Нужно было рассказать мне — я сам бы решил, что делать, ты не можешь решать за меня! Хён, любить тебя — это мой выбор, я знал и знаю, с какими трудностями и опасностями могу столкнуться, находясь рядом с тобой. Я точно так же, как и ты, рискую однажды увидеть тебя раненного и умирающего, ты не можешь использовать это, как аргумент. Ты всего лишь оправдываешь свою трусость и избегаешь трудностей: что, легче умереть, чем попросить о помощи, чем довериться кому-то?       Чанбин молчал, будто Феликс со стеной разговаривал: стеной из искусственного чёрного камня. Он позвал его, потребовал ответа, встряхнул за плечи, но — ничего.       — Если тяжело одному — нужно просить помощи! Скажи, что тебе больно, скажи, что трудно. Это не грех — делиться с другими своей болью, это не слабость — позволять другим заботиться о тебе! И это не делает слабыми тех, кто заботиться. Хён, как бы тяжело мне не было, с какими бы проблемами и рисками я не столкнулся, — это мой выбор, моя ответственность. Пойми наконец!       Чанбин вдруг подал первый признак жизни: протяжно выдохнул весь накопившийся воздух в лёгких. А потом резко дёрнулся к нему, схватил обеими руками за голову и почти больно впился губами. Феликс от неожиданности потерял равновесие, но Чанбин удержал, не отпуская его голову, не разрывая поцелуя, совершенно не робкого и не нежного. Ёнбок попытался уйти от этой спешки, от губ, напирающих на его, от непонятных ощущений, сковывающих тело, но не получалось: Чанбин преследовал губами, продолжал идти на него, пока не вжал в стену, и выбора больше не оставалось, только принимать всё, что хён пытался выразить: он вымаливал прощение, благодарил, впервые пытался выразить боль, делился счастьем, отпускал сожаления — прощался с прежним собой.       Воздуха не хватало, и голову мутили сопротивляющиеся друг другу желания — поскорее закончить и долго продолжать. Всё было противоречием: нежность оказавшихся внезапно мягкими губ и сила напора, удовольствие от прикосновения губ и мандраж, попытка сосредоточиться и рассеянность.       — Ого, пал последний боец, — хмыкнул где-то там кто-то там, по голосу напоминающий Минхо.       Феликс вздрогнул и вцепился в толстовку Чанбина, ощутив, как тот углубил поцелуй, ворвавшись в рот языком, принося новые ощущения, от которых он ещё больше потерял связь с реальностью и своим телом — перестал существовать, и голова кружилась теперь уже от того, что тонул где-то, потерявшись в пространстве.       — Нам что, вас здесь оставить? — крикнул кто-то.       Но Чанбин не слышал: казалось, для него перестал существовать весь мир, помимо губ Феликса. Феликс прижался к нему, надеясь найти поддержку в его теле — вдруг благодаря этому снова найдёт себя в физическом воплощении. Хён придержал за талию и замедлил поцелуй, дав возможность мыслям вернуться и перестать теряться в ощущениях, которые и приятны, и неприятны: Ёнбок уже ничего не понимал.       Когда всё тело пробило на мелкую дрожь, а воздуха стало сильно не хватать — голова не только кружилась, но и болела, а из-за количества слюны и ощущений проникновения в рот, пусть приятных, но вызывающих тошноту с непривычки, хотелось прекратить на какое-то время, приостановиться, чтобы потом начать заново, но только с приятными ощущениями.       Феликс забил по его груди кулаками, но Чанбин перехватил руки и прижал к стене. Остановился, только когда Минхо подошёл и оттащил.       — Хватит, ему уже не нравится, — тот удержал его за плечо. — Что ты как мальчишка с недотрахом?       Феликс вытер рот запястьем и облизал губы, вдохнул полной грудью воздух, но тут же пожалел, что всё закончилось: лучше только чувствовать и не видеть — страждущего лица, вожделеющих глаз, опухших поменявших цвет губ, таких притягательных, и которых уже не хватало на своих губах.       А вдруг это был первый и последний раз? Хён просто вышел из себя, среагировал на правдивость его слов, может, разозлился и вот так вот вылил эмоции — это совсем не значит, что он снова захочет так, даже наоборот — говорит о том, что порыв был случайный, импульсивный и единичный.       Феликс подался вперёд, отлепившись от стены, — пространство вроде не завращалось, но это и не важно, главное — не разорвать контакт взглядов, вдруг это последнее, что удерживает, вдруг потом хён отвлечётся и вспомнит кто, что и как.       Чанбин шагнул навстречу, стряхнув руку Минхо, но вместо возобновления поцелуев, обнял, погладив по спине, — так, будто успокаивал и прогонял какие-то страхи, что разглядел у Феликса на лице.       Минхо вновь возмутился, что они не спешат, и Чанбин, разомкнув объятья, вывел за руку из сарая с единственным окном на ослепляющий свет улицы.       — Извини, — в машине он вдруг убрал руку, пугая отсутствием прикосновений и взглядов. — Я что-то… переборщил. Ты испугался? Было неприятно?       — Нет, всё хорошо, — Феликс улыбнулся и нашёл его ладонь, чтобы взять в свою. — Только немного непривычно.       Губы Чанбина дрогнули — он почти улыбнулся в ответ. Сохраняя эту недоулыбку, протянул свободную ладонь и коснулся щеки Феликса, поглаживая.       — Только попробуйте продолжить здесь, — вмешался Минхо, сидящий у противоположного окна. — И да, Со Чанбин, ты переборщил: засосал так, будто у тебя года три никого не было. Как пылесос, — он скривился, сделав вид, что его вот-вот стошнит. — Я думал ты ему до глотки языком достать хочешь. Ликс-и, беги от него: он же сожрать тебя готов.       Феликс сильней сжал руку Чанбина, беспокоясь, что тот развернётся и врежет за столь беспардонные издевательства в свой адрес, но хён и глазом не моргнул: коротко поцеловал в щеку и притянул за голову к своему плечу.       — Поспи, сегодня был тяжёлый день.       Феликс кивнул и обвил рукой руку Чанбина.       — Святые радужные единорожки, какой заботливый ангел тебя укусил? — у Минхо явно чесался язык. — А вообще, куда делось всё твоё «не могу»? Превратилось в хочу и могу? Не смог устоять перед чарами малыша Ёнбок-и? Тебя теперь можно поздравить с вхождением в петушиный клуб?       — Минхо, — хмурый Чан, обернувшийся с сиденья рядом с водительским, протянул ему чупа-чупс.       — Ладно, намёк понят, — тот принял конфету. — Затыкаюсь.       Чанбин фыркнул, а Феликс улыбнулся и продолжил улыбаться, почувствовав пальцы Чанбина, поглаживающие щеку.       — Хён, я хочу к тебе домой, — прошептал в полудрёме.       Губы коснулись виска, соглашаясь.