Помяни меня в своей молитве

Большое пространство комнаты тонуло в шелках красного, оранжевого и жёлтого цветов. Сухие духи ароматов ладана, мускуса и сандала сливались с раскаленным вечерним воздухом. От этого в гареме было тяжело дышать, голова кружилась, виски глухо пульсировали. Огонь от настенных канделябров скакал по разгоряченным лицам девушек, придавая им ещё более румяный и веселый вид. За окнами заходящее солнце окрашивало небо в малиново-пурпурный цвет. Он скользил по струящейся ткани, перескакивал на грани алмазных тиар, отражался в каждой золотой чаше. Казалось, прорвалась плотина, и наружний мир, дворец, эту комнату, весь земной шар затопила кроваво-красная река. Духовые и струнные инструменты сливались воедино, словно пауки плели замысловатую паутину, в этот момент и происходила магия. В центр комнаты под плавное звучание, через минное поле бархатных подушек пробиралась девушка. Её лазурный полупрозразный костюм еле касался смуглой кожи. В тон костюму вуаль скрывала половину лица, и взгляд всех сидящих притягивали горящие как яхонты глаза. По-кошачьи плавные движения будто не подстраивались под музыку, наоборот музыка писалась по ним. Медные браслеты на руках и ногах, монетки, пришитые к поясу, при каждом движении тела передразнивали бендиры. Лале сидела в горе подушек с чашей винограда и не могла оторвать взгляд от таинственной танцовщицы. Её грация и умение владеть своим телом так впечатлили девушку, что она твёрдо решила написать статью о талантливых девушках гарема. Но, вдруг, музыка начала затихать, и под последний звук струны танцовщица приняла позу лотоса. Прозвучали восторженные восклики, и девушка в голубом, унося с собой свежесть моря, освободила место для другой. Каково было удивление Лале, когда таинственная танцовщица, незаметно прокравшись, присела на соседнюю подушку и приоткрыла вуаль. Это была Умида – наставница Лале по танцам. –Ты следующая. Ничего не забыла? Только не волнуйся так, позволь музыке вести тебя, и не налегай так на виноград, иначе тебя раздует, и вместо юлы в центр выкатится шарик. – с сестринской улыбкой сказала девушка. Лале тут же отставила в сторону чашу и стала судорожно вспоминать все, чему её учила наставница. Времени было совсем мало, Лале бы убежала со скоростью кометы, будь она чуть меньше горда и чуть больше застенчива. Умида коснулась плеча девушки, говоря, что ей пора. Лале будто ледяной водой обдало, разом забылись все часы упорных тренировок. Она на негнущихся ногах пробралась через подушки и уже готовилась к позору, как заиграла музыка. Её ритм будто умелый кукловод управлял телом Лале. Когда девушка поняла, что ей нечего бояться, она расслабилась и полностью отдалась танцу. Золотые чешуйки её костюма переливались и отбрасывали огненные зайчики, рукава струились и развивались как крылья сказочной птицы. Молодость и свежесть, радость и свет души ароматом распространялись на всех сидящих. Такой задорный, девичий смех заставил уголки рта, человека сидящего в шатре, вздрогнуть в полуулыбке. Он сидел в другом мире, в другой вселенной, до которой эхом доносилось всеобщее веселье. Он приходил сюда, чтобы заглушить нарастающий с каждым днем холод, рассеять ночь светом. Он приходил сюда каждый день, и каждый день приносил тьму с собой, пряча её в нише. Она неотрывно преследовала его, как тень, становилась родной и привычной, пока не приручила к своему неотступному присутствию. Тьма манила его, шептала на ухо, пока ему не становилось мучительно больно и он не начинал сжимать кулаки до образования четырёх синих полумесяцев от ногтей. Эта боль помогала ему чувствовать себя человеком, чувствовать себя живым. Но теперь она была не единственным способом. Хищный взгляд парня коснулся танцующий фигуры. Каштановые волосы струились, подпрыгивали вместе с девушкой с той лёгкостью, присуще только невинным и счастливым. Он следил за ней, как лев за добычей. В ней было что-то, что неотвратимо тянуло его и отталкивало. Что-то, что было ему неподвластно. Свет. Он был в ней, светил прямо из неё. Нет. Она была светом. Рука с аккуратными длинными пальцами, обшитым золотом рукавом медленно выплывает из альков в приглашающем жесте. Главная девушка гарема – Гюль-хатун, поспешно подбегает к нему и скрывается в нише. Почти сразу же выныривает вся румяная от смущения и, подходя к Лале тихо произносит: –Лале-хатун, вас приглашают. Лале смотрит на неё, удивленная, что обратились именно к ней. – Кто? К-куда? – Султан Мехмед! Скорее, идите! – нервным жестом подталкивает её к шатру. Лале не помнит, когда в последний раз ей уделяли так много внимания, и это только за один вечер. Да ещё и султан! Неуверенно и с каким-то детским испугом она входит в покои Мехмеда. Он сидит, раскинувшись на диване в расслабленной позе. Лале сразу подмечает, что с ним что-то не так. На лице улыбка, но в глазах читается безразличие и даже некоторая тоска. Словно он не здесь или вообще наполовину мёртв. Этот взгляд не похож на взгляд шестнадцати летнего мальчишки, больше напоминающий взгляд старика. Спокойный низкий голос парня неожиданно прерывает поток её мыслей: – Ну, привет, Лале. – Вы хотели меня видеть? –дрожащим от волнения голосом произносит она. – Хотел. Какое-то время они просто смотрят друг на друга, как два незнакомца, случайно встретившихся на улице. Лале как может пытается прикрыть свой откровенный наряд руками. Ей неловко вот так стоять перед ним. Под его пристальным взглядом она чувствует себя голой. Мехмед медленно осматривает её с головы до ног и, улыбнувшись уголками рта кивает на диван: – Садись. На самом деле Лале совсем не хотелось долго находиться наедине с ним. Хоть Мехмед и был её кузеном, она его совсем не знала и от общения с ним её бросало в дрожь. Но и отказать султану она не могла, поэтому осторожно села напротив. Мехмед изучал её, запоминал каждую деталь. Он пытался вспомнить как Лале выглядела, когда им было по пять лет: такая маленькая, смешная. Любила прятаться от него, уверяя их обоих, что он её ни за что не найдёт. А он соглашался, но всегда находил. А потом эта чёртова гроза на ипподроме. Мехмед прикрыл глаза, отгоняя лишние мысли. Он приподнялся, придвинулся к Лале так, чтобы их глаза оказались на одном уровне: – Скажи мне, почему ты дружишь с рабами? Внутри Лале, как будто что-то рухнуло. Вопрос не казался странным, напротив, он был почти ожидаем, но её удивило то, как он его задал. Мехмед не упрекал её, не злился, в его голосе читалось чистое любопытство. Она немного помялась: –Эмм, я не делю людей на благородных и рабов. Сказав это Лале с вызовом приподняла подбородок. Мехмед наклонился ещё ближе, к самому ушку и, проведя пальцами по её волосам шепнул: – Значит и пребывание в обществе султана тебе не повредит. Лале замерла. На секунду ей показалась, что она ослышалась. Но Мехмед с невозмутимым видом и грацией, присущей только королевским особам, снова облокотился на спинку своего ложе. – Будешь приходить ко мне в шатёр каждый вечер. Можешь даже не разговаривать со мной, если не хочешь. Просто будешь проводить время здесь. Лале возмущенно выпалила: – И что мы будем делать? Мехмед усмехнулся: – Не бойся, я тебя не трону. – и помедлив, добавил: – Можешь идти. Он проводил её взглядом. Рука, всё это время сжатая в кулаке, разжалась открывая взору сияющую изумрудную сережку. Она блестела и переливалась от бледно-голубого до ярко-зеленого. Напоминала утреннюю росу в свежей траве. В ней было так много света, как в девушке, обладающей этой сережкой. Лале не была выходом, но она была рядом, а это уже что-то. Мехмед задумчиво покрутил сережку в руках и опустил в карман. Лале выбежала из гарема как испуганная лань. От волнения её дыхание сбилось, а руки стали ледяными. Она не могла поверить в происходящее, всё выглядело как очень странный сон. «Почему он попросил об этом?» Не успела мысль посетить её голову, как тут же появилось отторжение: «он тебя не просил Лале, он приказал тебе.» Лале скривилась. «Так, нужно успокоиться, в конце концов это ведь не навсегда? Надоем ему, ещё сам будет меня выгонять.» Так успокаивая себя, девушка вернулась в спальню. **** Каждый вечер, примерно между десятью и одиннадцатью часами султан Мехмед запирается в своих покоях и не пускает никого из слуг. Никто не знает, чем он занимается, но во дворце в это время творятся странные вещи. Часы перестают тикать, температура в комнатах падает до нуля, свечи гаснут, время будто замирает на несколько минут. Замок опутывает тревожная мёртвая тишина. Даже собаки на псарне перестают скулить. Ни дуновения ветерка ни стрекота сверчков. Вокруг густой дымкой опускается сизый туман. Мехмед стоит напротив большого зеркала с закрытыми глазами и сложенными у груди ладонями. Пальцы одной руки обмотаны тонкой серебряной цепью, на конце которой болтается небольшой крестик. Его бледные губы что-то нервно повторяют. Короткие фразы на латинском слетают с языка, но будто бы не долетают до адресата, разбиваясь на мелкие частицы, теряя смысл сказанного. Каждую следующую секунду его дыхание ускоряется, руки трясутся всё больше, он произносит слова со злостью и остервенением, но сам не слышит их. В ушах звенит и чем громче он повторяет тем сильнее становится шум. От этого голова начинает гудеть и он сильнее зажмуривается. Резкая боль пронзает всё тело, так что тяжело даже двинуться. Смотреть в зеркало нельзя. Он всеми силами пытается не сломаться, но не выдерживает и на последней минуте открывает глаза. И видит. Некто в отражении, очень похожий на него самого, смотрит в лицо и смеется. Изо рта и носа и по рукам до самых локтей течёт густая багровая кровь. Металлический запах заполняет собой всё пространство. Мехмед даже чувствует её вкус на языке, но это всего-лишь отражение. Оно небрежно вытирает подбородок рукавом, не переставая смеяться. Мехмед знает, что это кровь его братьев: Али, Ахмеда и Хасана. Он с ужасом отскакивает от зеркала. Пальцы нащупывают первое, что попадается под руку и бросают. Канделябр, пролетая пару метров, врезается в мраморную раму зеркала и оно разбивается, разлетаясь на миллион осколков. Мехмед пытается успокоить яростно бьющееся сердце. Из глаз начинают бежать слезы, оставляя мокрые следы на щеках. Он борется с этой тьмой каждый чёртов день, одиннадцать чёртовых лет. Почти потерял надежду. В памяти всплывает лицо Лале. Почти... Крестик выскальзывает из ладони, с тихим стуком приземляясь на пол. Время начинает идти.