Помяни меня в своей молитве

Самым любимым временем суток Лале было утро. Когда солнце только-только начинает всходить, и освещает её комнату тёплыми мягкими лучами. Из открытого окошка дует приятный свежий ветерок, а Лале сидит на постели с закрытыми глазами и ощущает умиротворение. Тишина нарушается лишь возмущенными, но в то же время заботливыми репликами Шахи-хатун : – Как ты спала? Всю ночь что ли вертелась? Посмотри, как локоны поперепутались! – говорит она, бережно расчесывая русые кудри Лале. Она и правда плохо спала, всю ночь её мучили кошмары. Ей снился Мехмед. Точнее сразу две его версии: первый – маленький пятилетний мальчик, а второй – взрослый в тюрбане султана. Во сне она видит как они стоят на ипподроме, вокруг никого. Только ураган бушует, поднимает пыль и песок, запутывает волосы. На горизонте из-за ветра ничего не видно. Чувство потери и давящей пустоты не покидают её не на секунду. Мальчик лежит на земле и не дышит. Лале хочет подбежать к нему, чтобы помочь хоть чем-то, но взрослый Мехмед хватает её за руку, произносит: «Оставь его, он уже труп.» Голос Шахи-хатун резко вырывает Лале из воспоминаний: – И сережку где-то успела потерять, рассеянная ты моя... – Наверное, когда вчера танцевала, обронила. Шахи-хатун, не переживайте, я сегодня снова пойду танцевать и найду. – нежно придержав наставницу за руку, успокоила её Лале. Шахи-хатун по матерински улыбнулась и продолжила заплетать её волосы. Лале хотела спросить о Мехмеде, но что-то её останавливало. Она чувствовала неловкость. Шахи-хатун никогда раньше не рассказывала о нем, о их детстве, даже об их матерях, умерших много лет назад. Она вообще не любила рассказывать. Но должно же быть объяснение тому, почему Мехмед... такой. И Лале твердо решила расспросить наставницу, может она сможет пролить свет на то загадочное событие, случившееся с ними в детстве. – Шахи-хатун, а вы знали маму Мехмеда? –начала она издалека. Услышав вопрос, наставница так и замерла с заколкой в руках, не успев закончить причёску, будто размышляя отвечать или нет. Но всё же сказала: – Хюму? Конечно знала, она общалась с твоей матерью. – Шахи-хатун метнула на Лале подозрительный взгляд с ноткой недовольства: – А почему ты вдруг о ней спросила? Лале смутилась: – Просто странно, за что могли сослать пятилетнего мальчика из города, и как она могла такое допус... – Его не сослали, а отправили учится! –перебила её наставница: – Это совершенно разные вещи! Сейчас Шахи-хатун выглядела ещё строже, чем обычно. Лале видела, что ходит по тонкому льду, но решила, что раз уж она осмелилась начать этот не простой разговор, нужно довести его до конца. Другой возможности может не представится. – Но ведь другие сыновья дяди Мурада учились здесь... – произнесла она еле слышно. – Послушай, милая.. – более мягко сказала Шахи-хатун: – Мехмед был необычным мальчиком, с достаточно тяжёлым характером. И твой дядя знал, что учёба за городом пойдёт ему на пользу. – Но, он ведь был ребенком! Остался совсем один, без родителей..– негодованию Лале не было придела. Она искренне не понимала, за что так можно было поступить с маленьким Мехмедом. Она неосознанно начала сочувствовать ему. Шахи-хатун раздраженно вздохнула, намереваясь закончить разговор: – Что было, то прошло. Мехмед вернулся и надеюсь, он будет править мудро, а ты не забивай себе голову всякой чепухой. – подытожила наставница и с гордостью осмотрела получившуюся причёску: – Всё готово! Какая же ты красавица! Она смотрела на Лале с лёгкой улыбкой, на её лице не осталось и следа недовольства. Лале тоже улыбнулась, но мысли о словах Шахи-хатун и воспоминания о сне не давали ей покоя. Наставница, не теряя времени и видимо, не желая отвечать на все возможные вопросы, чмокнула её в лоб и пожелав хорошего дня, поспешно вышла из комнаты. Лале, вздохнув легла на подушки, раскинув руки. День обещал быть очень долгим. *** «Еще чуть-чуть и всё закончится.» – думает Мехмед, сидя в своей постели, изредка поглядывая на стену где пляшут тени от пламени свечей. Мысли его текут медленно, лениво, будто что-то мешает им. Тяжкий груз усталости и безнадежности ложится ему на плечи. Он сжимает челюсть, чувствуя подступающую к горлу тревогу. Шестерёнки начинают двигаться, запуская хитрый механизм. Это всегда случается в самую не подходящую минуту. Стоит Мехмеду ненадолго расслабиться и вот оно уже здесь. Будто никогда не покидало. «Задумал избавится от меня?» – гулом проносится в его голове. – Пошёл ты! – произносит вслух Мехмед. Смех. Снова, такой знакомый, издевательский. – Сгинь! – Мехмед повышает голос, теряя терпение. Но вдруг, неожиданно для себя самого, усмехается: – Боишься её, да? В ответ молчание. – Правильно делаешь. Злорадство. Такая прекрасная эмоция. Мехмед упивается ею. Он отдал бы что угодно, чтобы продлить этот миг блаженства. Голос в его голове утихает, уступая место хозяину. Остается лишь мелкая дрожь в пальцах. – То-то же. *** Собираясь вечером в гарем Лале чувствовала себя как на иголках. Нервно покусывая губы, она примеряла то один наряд, то другой, пытаясь хоть как-то отвлечься от бесконечных мыслей и вопросов, которые целый день мучали её: «Почему он пригласил именно меня? У него в гареме девушек не пересчитать. Одна красивей другой, готовых на всё ради одного его пронзительно взгляда.» Вспомнив этот взгляд Лале поёжилась. Она кинула очередной костюм на кровать, с такой злостью, что монетки на шелковой юбке зазвенели, ударяясь друг о друга. Хотелось кричать и топать ногами, как маленький ребёнок, у которого отобрали любимую игрушку. Лале всей душой не любила состояние полной беззащитности и неспособность контролировать ситуацию, а находясь весь вечер с Мехмедом в одном маленьком помещении она сполна ощутит эти, до жути неприятные вещи. Лале взглянула на часы. Пора. Осознав, что добрую половину вечера провозилась с нарядами, она схватила первый попавшийся с кровати и надела. На этот раз костюм был нежно-розового оттенка: обшитый серебром бюст, лёгкая вуаль рукавов и полупрозрачная юбка идеально подчеркивали все достоинства тела девушки. Она покрутилась перед зеркалом, оценивая свой внешний вид, и, тяжело вздохнув, отправилась в гарем. *** Вечер танцев, как и всегда был изумителен. Лале наслаждалась чудесной мелодией, танцами и ароматом цветочных композиций, медленно завладевающим её сознанием. Атмосфера этого вечера была настолько особенной, что она на маленький промежуток времени забыла об условии Мехмеда. Но веселье было не долгим, и, исполнив свой номер, Лале отправилась в покои султана. «Расслабленная поза, пронзительный взгляд.. ничего не меняется.» – думает Лале, войдя в шатёр. Слегка поклонилась и без церемоний, не скрывая своего недовольства, села напротив. – Давайте покончим с этим по быстрее. Улыбка на лице Мехмеда исчезает: – Ты будешь сидеть здесь столько, сколько мне нужно. Холодная фраза, даже немного грубая. Но спустя секунду Мехмед снова возвращается в своё привычное состояние. Лале хмурит брови. «Да что с ним такое? Он так быстро меняется. Его слова, поведение...будто два разных человека.» – Что я тут делаю? – Тебе здесь не нравится? – А можно не отвечать вопросом на вопрос? Лале начинает терять терпение. Мехмед начинает улыбаться. – Будешь? – протягивает ей кубок, наполовину заполненный бордовой жидкостью. Лале чувствует яркий запах нектара, который затронул её вкусовые рецепторы. Она никогда не пила, и в любой другой ситуации не стала бы, но сегодня «особый вечер». Лале берёт вино из рук Мехмеда и немного отхлёбывает. Они сидят не нарушая тишину. Лале, смирившись со своим положением, принимается осматривать комнату, чтобы хоть чем-то себя развлечь. Несмотря на то, что покои были маленькими, они также были очень уютными: от большого зала их закуток разделяли, на вид, тяжелые шторы, перевязанные кисточками с бахромой. В середине шатра – круглый столик, накрытый расписной скатертью, на котором стоят разные вкусности. Приглушенные звуки музыкальных инструментов изредка долетают до чуткого слуха Лале. – Я скучал по...если это можно назвать домом. – прерывает тишину Мехмед. Лале резко поворачивает к нему голову. – Почему ты уехал? – неожиданно, даже для себя самой, интересуется она. – Я не уезжал. По крайней мере, не по своей воле. Отец выкинул меня, как ненужного щенка. Не хотел, чтобы я напоминал ему о его ошибке. Внезапное откровение Мехмеда возбудили в Лале интерес. – О чём ты говоришь? Мехмед замечает, как её рука дрожит, когда она ставит пустой кубок на столик. – Я болен. – Болен? – она смотрит на Мехмеда со смесью ужаса и сочувствия. – Не люблю слово "проклят", поэтому называю это так. Тишина возвращается в комнату. Мехмед садится ближе к Лале, осторожно, чтобы не спугнуть, наклоняется к её лицу. Она, к его приятному удивлению, не отклоняется, пристально смотрит в глаза, пытаясь разглядеть что-то. Что угодно, за что можно зацепиться. Между ними всего пара сантиметров и пара вздохов. – Что случилось на ипподроме? Мехмед прищуривается. – Это не важно. – Прошу, расскажи..– шепчет Лале. – Я ведь тоже там была! – В меня попала молния. Я должен был умереть, но выжил. Вместо меня умерли мои братья. Это всё, что я могу тебе сказать. – почти так же тихо отвечает Мехмед. – Перед тем, как отец отправил меня прочь из империи, он сказал, что лишь молитвы смогут спасти меня. Вот только я тогда не понимал, что молиться должен не я, а кто-то за меня. Слова прогнившего в душе, не имеют никакой силы. Её имеют лишь слова "чистого" человека. Он горько усмехается. Лале становится не по себе. В голове набатом звучат слова: «я должен был умереть...» Мехмед замерев, следит за её реакцией, будто ожидая приговора. Он буквально на свой шкуре ощущает все её эмоции: смятение, недоверие, страх. Дрянь, которая сидит внутри, выпускает когти, царапается наружу. Снова начинает гудеть голова. Нет. Он ошибся. Лале не боится. Это ему страшно. Чтобы хоть как-то успокоить постепенно парализующую всё тело, боль, он делает единственную вещь, которую может – целует Лале. Она чуть вздрагивает от неожиданности. Её ладошки упираются Мехмеду в грудь, в безрезультатной попытке оттолкнуть. Он крепко прижимает её к себе, не давая не единого шанса на освобождение. Лале пытаясь возразить, приоткрывает ротик и Мехмед, воспользовавшись ситуацией, скользит языком внутрь. Неровное сердцебиение и сбитое дыхание Лале будоражит его сознание. Впервые, за всю его ничтожную жизнь, он не чувствует себя полумёртвым. Как будто всё черти сдохли, не выдержав прикосновения к её нежной коже. Удовольствие длится не долго. Лале всё же находит в себе силы резко оттолкнуть Мехмеда и ударив его по щеке, прокричать: – Не смей прикасаться ко мне! Такая приятная боль – идеальное противоречие страстному поцелую. Смелость этой девочки не может не вызывать восхищения. Мехмед гладит ладонью место удара, с упоением замечая, что Лале никуда не уходит. Смотрит на него с вызовом. И музыка из зала продолжает литься. И на душе так спокойно.