Мы похоронены на Невском проспекте

    небо над Питером очень уж низкое,     хоть и глубокое, как океан.     зябкие пальчики кутаю в свитере,     сегодня в Питере вязкий туман     Ещё толком даже не проснувшись, ворочаясь в последних остатках сна, Юри понимает, что с погодой в Питере всё очень плохо. Или, как бы более ёмко сказал Виктор: «пиздец».     Из Хасецу они вернулись неделю назад, тут же были выдернуты на работу, но держались даже под нереальной нагрузкой, видимо, на оставшихся после отпуска силах. И именно сегодня, в свой законный выходной в воскресенье, Юри чувствует себя так, будто его переехал грузовик. Всё тело ломит, жутко мёрзнут руки и ноги, а Дар, едва-едва теплящийся в груди, кажется, пытается запрятаться куда-то в глубины тела или сознания или где он там метафорически присутствует, чтобы его не трогали. Юри даже и не пытается.     Виктора в постели нет, и Юри выбирается из-под одеяла, ставит ступни на холодный пол и весь содрогается. Поспешно натягивает тёплую домашнюю одежду и даже носки, превозмогая слабость во всех мышцах, и бредёт на кухню. То, что ему сейчас нужно, — это крепкий горячий кофе, такой, что обычный человек бы даже пить не стал, побоявшись обжечься.     Выползать на балкон Юри жутко не хочется, но он превозмогает себя и выходит с чашкой в руке, закутавшись в плед. Виктор курит, облокотившись на железную ограду, и, кажется, не замечает ни почти минусовой температуры, ни покрывшего всё вокруг плотного тумана. Юри становится ещё холоднее от одного только вида Никифорова в тонкой футболке и спальных штанах, но он уже на поверку знает, что такой холод Виктору ни по чём. Наоборот, в зябком питерском тумане он чувствует себя комфортно. В своей среде.     Но чего Юри не ожидает, так это того, каким пустым окажется его взгляд. Виктор оборачивается к нему с совершенно стеклянными глазами, смотрит как будто сквозь него и не замечает. Обычно ярко-синие, а на солнечном свету прозрачно-голубые радужки сейчас кажутся сумрачно-серыми. И лицо — какое-то жуткое, побелевшее, будто восковое.     Но, пожалуй, самое страшное, — это Дар.     Дар Виктора для Юри привычен. Хотя, как и многие сильные ведьмы и ведьмаки, тот большую часть времени держит его под контролем, не даёт надавить на окружающих своей силой, какие-то крупицы всё равно просачиваются: лёгкий ментоловый привкус, морозная свежесть, иногда даже запах соли. Впрочем, и бесконтрольный Дар Виктора знаком — это грядущая буря, неумолимый шторм, нечто фундаментальное и опасное, как глубокое-глубокое море.     Но в этот раз всё не так. Дар не просачивается сквозь контроль, не бушует в полную силу. Он — будто тот самый питерский туман, ощущается вязью на языке, белым маревом в сознании, отдаёт гнилостью местных болот, застоявшейся водой и тиной.     Шестое чувство подсказывает Юри, что Виктора сейчас лучше не трогать вообще. Поэтому он молча допивает свой кофе, крадёт из пачки Никифорова одну сигарету, которую не скуривает даже на половину, после чего возвращается в спасительное тепло квартиры, кутаясь в плед.     Сквозь приоткрытую на балкон дверь внутрь просачивается стылый питерский воздух, и кажется, будто туман молочной дымкой стелется по полу. Юри забирается на диван с ногами, берёт в руки недочитанную книжку — что-то из русской классики, — и ждёт.     Облака расступаются через пару часов, небо становится неожиданно ярко-голубым, а туман испаряется под солнечным светом. Виктор заходит в квартиру, улыбается Юри устало, но уже знакомо и привычно. Наклоняется за благодарным поцелуем и обещает заказать ужин из японского ресторанчика — единственного во всём Питере, где еда хотя бы отдалённо похожа на то, что готовят на родине.     Юри думает, что, несмотря на уже приличный срок в отношениях, он до сих пор не знает Виктора до конца. И почему-то вместо страха испытывает предвкушение.