Разлука для Мареик

      Когда утреннюю тишину нарушает металлический звон будильника, зимнее солнце медлит, а в комнату у кухни беззастенчиво проникает свет фонаря. Мареик не желает просыпаться. Не хочет начинать этот день. Не мыслит, как сможет выбраться из кольца рук, что тепло прижимают к себе.       У Мареик только одна задача на утро — не разреветься. А чай в термос, орешки в дорогу и поцелуи авансом на три месяца — это не задачи. Мареик поворачивается на подушке и получает свой утренний поцелуй. А за ним ещё сотню утренних поцелуев.       — Доброе утро, Мареик, — шепчет Лиса и притягивает ещё плотнее. И задача близится к провалу.       — Доброе утро, — шепчет в ответ Мареик сквозь забитое комом горло. И целует. Жарко и напористо. Но разве оно доброе?       Скрипят половицы, вода разбивается о чугун старой ванны и шумит, когда закипает в чайнике. И каждый звук приближает Мареик к разлуке. И Лису приближает. Только она стойко улыбается Мареик, потому что знает, что её маленькая фрау слёз выплачет за двоих. А улыбаться за двоих сложнее. Но когда сложности пугали?       Кофе горчит на губах Лисы, а Мареик к кружке даже не притрагивается. Кажется ей, что собранный рюкзак смотрит исподлобья из угла комнаты, недобро смотрит. И Мареик хмурится ему в ответ, но подходит. Подходит к нему хмурая, кладёт во внутренний кармашек маленький бумажный треугольник и даже завидует. Ведь он, а не Мареик, вместе с Лисой вот-вот покинет Берлин.       — Прочти его, — шепчет Мареик в ответ на вопросительный взгляд, — когда будешь очень скучать.       Лиса знает, что скучать начнёт очень, ещё не добравшись до лагеря, но в ответ лишь кивает, сухими губами прижимаясь к завитку тёмных волос у виска. Хочется Лисе оставить в этой комнате, рядом с этой девочкой всю свою нежность, отцепить от себя, укутать маленькую Мареик, подоткнуть, как одеяло, под холодные ступни. Но бьётся она в сердце неотделимая, пульсирует, ноет.       И они стоят на веранде целую вечность. Лиса кутает в объятьях от январского ветра. И пальцы их переплетены. И Мареик верит, что судьбы тоже. И снова старается не расплакаться. А Лиса целует раскрасневшиеся щечки столько раз, что Мареик сбивается со счета. Целует скулы и прикрытые веки, кончик носа и замирает поцелуем на лбу. И столько в ней непривычной нежности, что вдруг приходит понимание — это Мареик её наполнила. До краёв. И Лиса верит, что на миссию хватит.       Когда на плечах скрипят лямки рюкзака, а маленькая ладошка Мареик прохладно касается пальцев, Лиса думает, что это последняя миссия. И думает, что её вольный дух, наконец, стремится не к свободе. Но Мареик об этом не говорит. Бережет.       Автобусная остановка засыпана снегом, освещена лампой от дома напротив. А на вокзал ехать Лиса не разрешает.       — Ни к чему это, — говорит Лиса. — Прощаться и так не легко.       «Нелегко», думает Мареик, — это совсем не то слово, неподходящее. «Невозможно» — это ближе. Но как можно сказать «невозможно» о том, что неотвратимо произойдёт? Мареик уже настроилась, но не может представить, как проснётся в пустой постели, не сварит Лисе кофе, не увидит её у дверей кофейни после рабочего дня, и ещё много разных «не». Мареик думает, что и дышать не сможет. Но Лисе об этом, конечно, не говорит.       — Обнимай меня, обнимай, — шепчет Мареик. — Я хочу запомнить.       Лиса обнимает и смеется мягко, бархатно.       — Проследи, чтобы к моему возвращению наступила весна, Мареик, — шепчет Лиса в ответ и вдыхает аромат волос около лба, там, где кромкой шерстится берет. — И не сомневайся во мне ни минуты. Даже когда будешь грустить, не сомневайся, Мареик, обещай.       — Обещаю, — эхом повторяет Мареик и едва-едва удерживает слёзы, из последних сил.       Автобус приходит по расписанию. В Берлине они никогда не опаздывают. А могли бы. Хотя бы в то утро, думает Мареик.       С трудом Лиса отнимает руки от Мареик, целует коротко в лоб и шагает на ступени круглоглазого монстра. Мареик теряется и не успевает даже шепнуть о любви. Но верит, что Лиса и так всё знает. Знает так же точно, как и то, что Мареик, стоит ей остаться одной, опустится на заснеженную скамейку и не почувствует больше своего сердца. Конечно, оно ведь едет с Лисой в автобусе, думает Мареик и больше не сдерживает слёз. Красные фонари растекаются в конце улицы. А рычание двигателя становится совсем неслышным за всхлипами.

***

      Мареик возвращается в свою комнату между двумя другими, а ту, что у кухни оставляет только для двоих. Мареик там чувствует себя слишком одинокой. Но не заходить совсем не может. Поэтому вечерами пьёт чай, сидя на софе у окна во двор, и щёки её заливает румянец то ли от горячего чая, то ли от воспоминаний. От них воспитанной Мареик должно становиться стыдно, но совершенно не становится. Только краска заливает щеки, а пальцы совсем перестают слушаться.       Мареик запускает отсчет дней. Вешает календарь на дверь комнаты изнутри и на полку для ключей кладёт красный фломастер. Каждый день перед сном она вычёркивает тот, что прошёл, и шепчет: «Спокойной ночи, Лиса». И верит, что где-то там в жаркой далёкой стране ей точно также желают, чтобы ночь была спокойной.       Больше, чем завершение очередного дня, Мареик ждёт письмо. И думает лишь о том, что на конверте будет обратный адрес, на который она сможет отправить слова, стихи и рисунки. Мареик бы себя упаковала и отправила, но в её новеньком паспорте ни на одной страничке нет печати, которая разрешила бы ей отправиться к Лисе. О том, что будет внутри письма, Мареик даже не задумывается. Что бы ни написала Лиса, она выучит каждое слово наизусть, а клетчатый листочек будет носить с собой повсюду, перекладывая из кармана в карман. Истреплет его весь, измочит слезами, запятнает горячими следами сухих губ. Испортит, но ни за что не потеряет.       Мареик не стрижёт волосы и теперь всё чаще заплетает косы. Ах, как Лисе нравились эти косы. Лиса говорила, что в них цвет тёмного орешника и смолы. Говорила, что они мягкие как шёлк на восточных базарах, а волны, если распустить, совсем как морские. И Лиса расплетала. Руки её, обыкновенно крепкие и уверенные, ленты выпутывали дрожью, а локонов касались лишь едва. А потом едва касались шеи, ластились, нежничали. Тёмный орешник волновался морем за спиной, рассыпался по плечам, прятал их бесстыдные поцелуи.       Мареик вспоминает, и к затылку спешат мурашки. Косы собраны высоко в тугую причёску. Вся Мареик собрана, мурашками её не испугать. Не испугать её и одиночеством. Боязно только, что противный акцент вновь заполнит, освободившееся от постоянных практик, место на языке Мареик.       Поэтому Мареик говорит. Говорит-говорит. Мареик отныне говорит больше других сотрудников кофейни через два квартала. Доброго утра, доброго дня, доброго вечера Мареик желает каждому вошедшему. Спокойной ночи — желает только Лисе.       Мареик вдруг интересуется погодой, когда пожилая женщина говорит про снегопад. Вдруг интересуется футболом, когда клерк из соседнего здания говорит про матч. Вдруг интересуется платьями, когда студентка с мольбертом говорит про распродажи. Мареик интересуется всем, о чём можно говорить. И говорит. Старается выговаривать правильно. А выговаривает, как старательная русская. Старушка, клерк и студентка это, безусловно, слышат, и замечают, что Мареик говорит хорошо. Мареик замечает, что, если бы она говорила хорошо, никому и в голову не пришло бы это заметить.       — Привет, Мареик! — говорит Ганц. — Работаешь третий день?       — Я люблю свою работу, Ганц, — отвечает Мареик. — Американо и брецель, как обычно?       Ганц улыбается Мареик и кивает брецелю на бумажной тарелке. Ганц говорит про новую выставку в Берлинской Галерее, упоминает, что там рядом есть хороший кафетерий, пусть и кофе там хуже, чем получается у Мареик. Ганц говорит, что у него запланирован выходной.       — Пойдём со мной в Галерею, Мареик, — говорит Ганц и поправляет очки, падает поверх стёкол светлая неопрятная чёлка. — Я покажу тебе русских классиков.       Будто в России Мареик этих классиков не достаточно видела. Будто Ганца Мареик хочет видеть в свой выходной.       — Нет, Ганц, — отвечает Мареик, а щёки её краснеют от неловкости, — У меня уже есть планы.       У Мареик дома много дел. Подумать только, прибрать две комнаты, угостить соседку эклерами на веранде, а самое главное — ждать письмо. Мареик запланировала ждать письмо в свой выходной. Уже три дня ожидания упущены, потрачены, — как же бездарно! — на работу в кофейне.       Ганц снова поправляет очки и забирает со стойки американо и брецель.       — Я зайду на следующей неделе, — говорит Ганц и уходит из кофейни недовольный.       Мареик уходит из кофейни только поздним вечером, только после того, как сладости убраны в большой холодильник, а стеклянные витрины начищены до блеска. Мареик не шагает, почти бежит по улице через два квартала, прыжком преодолевает ступени крыльца, открывает большую металлическую дверь и в темноте наощупь безошибочно вставляет маленький ключик в узкую дверцу почтового ящика. Крошечные петли музыкально скрипят. Этот звук Мареик знает наизусть: протяжный низкий, а за ним в самом конце — писк истеричной струны, похожий на крик о помощи. Замерзшие пальцы ныряют внутрь, царапая костяшку об изогнутый верхний край, и не находят холода металла под собой. Вместо него подушечки шершаво касаются бумаги. Письма.       На конверте марок и печатей больше, чем Мареик когда-либо доводилось видеть. Они разноцветные. На них даты и буквы на разных языках. В темноте парадной почти ничего не видно, но глаза цепляются за мелкий почерк, так хорошо знакомый Мареик. Адрес выведен до каждой чёрточки точно, а вместо получателя значится: «Моей маленькой Мареик». Хотя, отчего же «вместо»? Всё верно значится.       Топотом тысячи слонов Мареик взволнованно бежит по ступеням вверх до третьего этажа. Ключи звенят в правой руке, а левая сжимает уголок конверта с такой силой, что бумага под пальцами становится тоньше. Хлопает дверь. Летят на полку ботинки, пальто, перекосившись, отправляется на вешалку. Не заходя к себе, Мареик дрожащими руками прокручивает ключ в двери комнаты у кухни, врывается в молчаливую прохладу, где ещё едва остался шлейф духов Лисы, и поджимает под себя ноги на старенькой софе у окна.       На самой крупной марке белые купола, голубое небо и зелёная лужайка перед величественным зданием. Мареик видела его в учебниках, но никак не может вспомнить, где же оно. Пальцы дрожат, не стесняются, никак не хотят открывать конверт, хотят трогать его, гладить шершавые уголки марок, любоваться печатями. Мареик их торопит.       Край конверта рвётся неровно. Печать на стыке делится прямо по центру. Из-под открытого уголка показывается голубая мелко исписанная клеточка.       Там Лиса пишет. Пишет много, крошечным округлым почерком. Старательно расставляет умляуты. «Тут всё чужое, » — пишет Лиса, и сердце Мареик захлёбывается ритмом. «Вчера в лагерь принесли тигрёнка. Он полосатый и неуклюжий. А глаза у него янтарные, прямо как у тебя, моя милая Мареик.»       Мареик закрывает тигриные глаза. И под веками собираются слёзы. «Я очень скучаю. И ещё более — люблю тебя, Мареик.» — пишет Лиса, но буквы расплываются сквозь солёную влагу. «Я никогда не обещаю, » — растерев глаза, удаётся прочесть после, — «Но тебе хочу обещать. Хочу обещать, что больше не оставлю тебя.» Крупной каплей растекается несколько последних букв, и Мареик тут же перестаёт плакать. Нужно перестать, чтобы не испортить идеально округлые буквы. «Думай обо мне всерьёз, моя нежная Мареик. Думай так, будто я вернусь, и мы никогда более не расстанемся.»

***

      Мареик гуляет по Берлину. Альтонаера кажется ей невероятно длинной. Руки замерзают сквозь карманы тонкого пальто, ветер треплет на шее шарф. Маленькие устойчивые каблуки перестают шуршать, проваливаясь в мелкий гравий, и Мареик ускоряет шаг. Каждая тропинка Бельвью норовит напомнить Мареик о тёплых мягких ладонях, что поправляют шарф на тонкой шее потуже, о пронзительных голубых глазах, что смотрят лукаво и нежно, о тонких губах-ниточках, что украдкой касаются виска на кромке с беретом. Мареик прикрывает глаза и тянется вверх на носочках, по привычке. Мареик улыбается себе и огромным Воротам, которые скрылись темнотой под веками, и вдруг чувствует прикосновение.       — Эй? Всё в порядке, Мереик? — спрашивает чужой голос, а чужие руки беспардонно касаются плеч под тонкой шерстью.       Перед распахнутыми глазами Ганц. И Мареик ёжится, тянет плечи наверх, только чтобы сбросить непрошенное тепло чужих рук.       — Привет, — говорит Мареик из вежливости. — Всё в порядке.       — Кажется, ты совсем замёрзла, — Ганц говорит хрипло и рук своих, — вот досада, — не отнимает.       — Это лишь кажется, — говорит Мареик и делает шаг назад, прячет озябшие пальцы в карманах. — Я быстро хожу.       Назойливые прикосновения исчезают. Ганц противно улыбается и тут же прячет улыбку в строгую стойку пальто, толстые стёкла мутнеют, скрывая взгляд.       — Идём, — говорит он глухо, и разворачивается к Воротам, подставляя Мареик локоть, — я провожу тебя домой. Уже поздно.       — Спасибо, — отвечает Мареик из вежливости, — Но я не собираюсь домой, — и предложенного локтя будто не замечает. Только разворачивается, шурша насыпью под подошвами и бросает через плечо, — До свидания, Ганц.       — До свидания, — досадливо ворчит Ганц в ответ. — Я зайду к тебе на кофе.       Куда Мареик идёт, она и сама не знает. Альтонаера кажется ей ужасно длинной. А дом остаётся в противоположной стороне. Но холода она не чувствует. Только радость, что удалось снова остаться одной. «Ничего-ничего», думает Мареик, и решает дойти до конца длинной улицы, а оттуда доехать на автобусе. Жаль ей лишь, что Ворота в этот раз остались совсем без внимания.

***

      Мареик пишет ответ. И ещё один. И ещё. Каждый свой ответ Мареик переписывает несколько раз, чтобы отправить его идеальным. Чтобы ошибок в грамматике не встречалось, чтобы буквы были ровными, чтобы умляуты на местах. Это для Лисы. Для её небесных глаз каждую буковку хочется вывести художественно, каждое слово подобрать одно к другому.       «Я не могу начать думать о тебе, Лиса, » — пишет Мареик, — «Потому что никогда не переставала это делать. Я не прошу твоих обещаний, но они наполняют меня счастьем. Я не боюсь «всерьёз», потому что оно стало единственным моим желанием.»       А ещё Мареик пишет глупости. Про кофейню пишет и про снег. Думает, что Лисе снега не хватает, поэтому описывает хлопья красивыми словами, рассказывает, как равномерно они покрывают лавочки в их любимом парке, как красиво блестят под тёплым светом фонарей.       В самом конце рядом с подписью Мареик вдруг смелеет и в последний момент неаккуратно бегло дописывает: «Я мечтаю весну для тебя, моя Любовь.» После краснеет, как нашкодивший карапуз, и скорее облизывает горький край конверта, чтобы не начать переписывать вновь, клеит три разные марки и прячет во внутренний карман пальто. И несёт белый, ещё без печатей, конверт прямо у сердца до почтового ящика на соседней улице. Кидает в щель замёрзшими пальцами и улыбается.

***

      Дни на календаре зачёркиваются и зачёркиваются. И вот, уже половина из них спрятаны под красными крестиками. А ещё половина впереди — голые, чёрные. Но на веранде снег уже начинает таять, а на улицах становится серым. И пока прохожие ворчат, сетуют на грязную обувь, Мареик резво перепрыгивает остатки сугробов по дороге к кофейне, каждый день намывает ботинки до блеска и вычёркивает, одевая голые цифры в чёрточки красного фломастера.       Мареик кажется, что улицы вовсе не серые, они — тёплые, уютные. И даже запах уже слишком похож на весенний. И пальто, хоть и совсем тоненькое, но уже подходящее. Посетители кофейни тоже начинают одеваться в пальто, снимать шапки. Только они не улыбаются, а Мареик — легко и с удовольствием.       Ещё не зачёркнутый, день приближается к вечеру. Мареик ждёт вечер совсем не потому, что устала на работе. Она спешит скорее оказаться у двери с календарём, чтобы вычеркнуть этот день. Моет круглые столы до блеска, натирает барную стойку, полирует витрины. Замечает, что сквозь большое окно улица смотрит на неё ещё светлая, а на прошлой неделе в это время было уже темно. Маленькое наблюдение приближает Мареик ещё на шаг к весне, и она улыбается.       — Добрый вечер, Мареик! — распахивается тяжёлая дверь, и на пороге появляется Ганц. Фетровая шляпа висит на одном его ухе, пальто распахнуто, щёки, обыкновенно бледные, алеют взбудораженным румянцем. «Вот же надоедливый малый», думает Мареик и смотрит на часы над дверью. Часы говорят, что кофейня гостей уже десять минут как не ждёт.       — Добрый вечер, Ганц, — отвечает Мареик из вежливости. — Не пойми меня неправильно, но кофейня уже закрыта, и я собираюсь домой.       — Я не в кофейню, — цедит Ганц сквозь зубы и беспардонно огибает стойку, что обычно разделяет Мареик от посетителей. Грязно-серого цвета взгляд под стёклами очков недобро блестит. — Я к тебе.       — Я сегодня занята, Ганц, — голос Мареик твердеет, она хмурится, с осторожностью следит за каждым шагом незваного гостя. — Сюда нельзя! За кофе приходи завтра.       Ганц Мареик не слышит. Или делает вид, что не слышит. Шаг за шагом, вместо того, чтобы уйти, он зачем-то оказывается ближе. Мареик обескураженно осматривается по сторонам. Кофейня пуста, улица за окном тоже. Пальто Ганц зачем-то снимает и кидает прямо на пол под стойкой, шляпу надевает на кассовый аппарат, глаз от Мареик не отрывает, хищно смотрит, сально.       — Сюда нельзя, Ганц! — Мареик ругается, почти кричит, но под натиском взгляда безумного и хищных шагов отступает назад, пока не забивается в угол между стойкой и стеной. Дальше ей отступать некуда. — Разве ты не слышишь меня?!       Грубое лицо Ганца оказывается совсем рядом с её, испуганным. Он наклоняется, нависает над маленькой фрау арийским ростом, широкими плечами. Мареик снова оглядывается, только теперь пытается найти не людей, а лишь что-то спасительное. Будь рядом нож или вилка, она смогла бы направить её на сошедшего с ума посетителя, защититься. Но на стойке ничего нет, Мареик сама уже всё прибрала по местам. Даже фартук уже сняла, и от взгляда дикого ей тоже защититься нечем. Гуляют грязные глаза по тонкой полупрозрачной блузке.       — Ганц? — Мареик смотрит в стеклянные глаза, безумные. В них ни здравомыслия, ни осознанности ни капли.       — Ты нравишься мне, Мареик, — Ганц говорит на выдохе, а дыхание его пахнет спиртом и табаком.       И Мареик успевает лишь брезгливо зажмуриться, как дыхание это оказывается прямо у кружевного воротника её блузы. И маленькие перламутровые пуговицы стучат о холодный кафель.       «Что ты делаешь?» — хочет спросить Мареик. «Прекрати!» — Мареик хочет закричать. Но молчит, сжав зубы, лишь руками хватает чужие руки Ганца, чтобы не чувствовать их так близко. А руки эти быстрее, ловчее, сильнее. Они горячие, влажные, хватают тонкую талию, сжимают, елозят, беспардонно трогают. Губы Ганца мокрые и сосущие, кожу от их прикосновений саднит. Крошечные ладони упираются в плечи, толкаются, бьют, но твёрдые мышцы под колючим джемпером лишь издевательски перекатываются, совсем сопротивления не ощущая.       — А ты с характером, Мареик, — усмехается Ганц, хрипло и ладони его становятся ещё горячее. — Мне это даже нравится.       К горлу Мареик подступает тошнота. Так сильно давит, что ни звука выдавить не удаётся. Лупят ладошки беспорядочно грудь, руки, спину. А потом вдруг рывком оказываются прижатыми к начищенной стойке. Пол исчезает под ногами. Грудь ударяется о столешницу, и сопротивляться Мареик уже не в силах, крупная потная ладонь прижимает её к гладкой поверхности, на которой днём для посетителей выставлены эклеры.       Шум в ушах не даёт Мареик услышать ни хруст рвущейся юбки, ни лязг крупной пряжки ремня. Ладонями она колотит столешницу, оставляя на ней, начищенной до блеска, много маленьких отпечатков. Мареик всё ещё пытается вырваться, выскользнуть, не теряет надежды, отталкивается от стойки, тяжело дышит.       — Прекрати! — наконец кричит Мареик, — Отпусти меня, Ганц! Отпусти!       Колени дёргаются, ударяясь, стучат. Извивается беспомощная Мареик в последних попытках освободиться. Набирает полную грудь воздуха, чтобы вновь закричать, но не успевает. Сзади слышится рычание, жестокое нечеловеческое, а за ним напряжённо дёргающееся тело вдруг наполняется резкой, ни ни что не похожей, болью. Темнеет перед глазами Мареик, а заготовленный воздух криком покидает лёгкие.       Мареик сжимает зубы так сильно, что чувствует во рту вкус крови. Губы смыкает плотно, и больше ни звука в горле не оставляет, все проглатывает. Елозит грудью по холодному столу в неправильно рваном ритме. Чувствует только боль. Она огромная настолько, что хватает заполнить маленькую Мареик полностью: от самого горла до, сжатых внутри ботинок, пальчиков на ногах. Ганц хватает за волосы грубо, тянет, прогибает спину слишком сильно, неестественно, поднимает лицо Мареик. Картинка в отражении окна бьёт под дых куда острее физической боли. Улица сквозь отражение — совсем тёмная. Пустая.       Ганц пыхтит. Этот звук напоминает Мареик старый поезд, который вёз на дачу дедушку и его маленькую фрау. У поезда были огромные круглые глаза, металлические колёса, по пол тонны каждое, и труба над кабиной машиниста. Покидая станцию, он давал громкий гудок. Когда же уже Ганц покинет станцию?       Боли не становится меньше. Просто Мареик запуталась, что именно болит. Беззвучно она портит слезами отполированную столешницу. Сколько длится всё это? Минуту? Час? День? Сколько дней нужно будет вычеркнуть Мареик из календаря после того, как она вернётся? Ганц за спиной ревёт, и разрывающая боль становится пульсирующей. Рука со спины исчезает, больше ничего не держит Мареик. И она сползает со стойки на пол, сбивая колени. Прижимается лбом к прохладе кафеля и, наконец, может вдохнуть.       На ноги Мареик поднимается не сразу. Потому что теперь не уверена в их способности держаться ровно. Колготки порваны на коленях, и, наверное, не только на них. Юбка сзади холодная и, кажется, мокрая. Мареик застёгивает пуговицы на блузке. Всего две, что остались. Оторванных пуговиц ей жаль. Они были красивые, перламутровым блеском отражали свет, так подходили к тонкой ткани. И так нравились Лисе. Застёгивает и, едва удерживая себя горизонтально, шагает из-за стойки к вешалке, где одиноко висит тоненькое пальто.       Ганц молчит. Мареик тоже молчит. Не прощается, не хлопает дверью. Она не может доверить боль Ганцу, не может оставить её в кофейне, не может выплюнуть её на безлюдной улице. Всю её целиком Мареик несёт домой, хромая и запинаясь, отирая с лица остатки разъедающей солёной влаги.       Фонари вдоль дороги тенью провожают до дома маленькую Мареик. Улица почти без снега слишком тёмная, дома вековой историей нависают грузно, с чёрного неба капли смешиваются с высохшими от ужаса слезами. И ящик почтовый Мареик не проверяет, едва переставляет ноги по ступеням, кое-как попадает ключом в замочную скважину. И лишь захлопнув за собой дверь комнаты, Мареик оседает на пол, ощущая дерево за спиной щитом, и позволяет себе отключиться.