Разлука для Мареик

      Мареик почти не покидает постели. Не ходит больше на работу через два квартала, не выходит на веранду, не интересуется разговорами. Мареик смотрит в потолок. Он белый, шершавый, а в центре около люстры кусок штукатурки вот-вот упадёт.       Неслышно, когда засыпают соседи, Мареик семенит в ванную. Долго стоит под ледяной водой, мылит твёрдый ароматный кусок в густую пену, трёт тонкую кожу жёсткой мочалкой до красноты, до ссадин. Вот бы отмыть память, глаза изнутри вычистить, выскоблить.       Мареик стоит перед зеркалом обнажённой. Ключицы стали совсем острыми, а глаза тёмными, или это свет от тусклой лампочки под потолком виноват. В руках Мареик большие кухонные ножницы, в голове — гул. Мягкие волны за плечами липнут к спине, раздражают. Красоты в них Мареик больше не замечает, косы ей опостылели. Крупной копной собираются волосы в ладонь, пышные, непослушные. Кухонные ножницы режут с точностью скальпеля, не дрожат, не промахиваются. Ключицы становятся ещё острее, косточки на плечах выступают вперёд, открывается тонкая шея. В ужасе на Мареик из зеркала смотрит девушка, не моргая. Разглядывает красно-фиолетовые отметины. Белая тонкая кожа запачкана синяками, кровоподтёками. Касается Мареик их по очереди кончиками пальцев, девушка за стеклом движения её повторяет, а после снова моет руки. Не отмыть позора, предательства не отмыть, никогда ей не отчиститься от этого стыда.       Мареик шуршит шагами в кухню, смотрит за металлическую дверцу холодильника, подавляет разрывающую тошноту, наполняет стакан водой и так же бесшумно возвращается к себе. Возвращается в постель. Засыпает ли, погружается ли в мысли, ныряет ли в тёмную пустую тоску, и выхода оттуда не видит до следующей ночи. Не хочет видеть.       Мареик больше не вычёркивает дни и не проверяет почтовый ящик. Ей стыдно. Руки Мареик слишком грязные, чтобы дни вычёркивать. Глаза почти ничего перед собой не видят, слёз в них слишком много, чтобы читать письма. Не достойна она более, ни одного слова от Лисы не достойна.       В комнате холодно. А Мареик горячее старенького обогревателя, что пыхтит в углу. Наверное, это жар. У Мареик нет градусника. И таблеток нет. Нет и тех, кто потерял бы её за долгое отсутствие. Дрёма становится вязким болотом, сосёт, поглощает, не выпускает из плена.       Мареик больше не покидает постели. Ей чудятся руки. Шершавые дедушкины ладони касаются лба, волос. Ласковые руки Лисы скользят по животу, перебирают пальцами по рёбрам. Ей чудятся рисунки на потолке. Фонарь играет с ней сквозь голые ветки деревьев, то трубача покажет, то страшную зубастую морду, огромную, как боль в душе Мареик. И видится ей, как морда раскрывает пасть, с огромных зубов капает слюна. Вот-вот, совсем близко, проглотит маленькую Мареик и пережуёт. Но под окном проезжает трамвай, и морда трусливо убегает от света светлоглазого металлического защитника.       Мареик не знает, сколько прошло дней, и сколько ещё должно их пройти. Лишь украдкой думает, что теперь нужно будет искать новую работу. Вот бы так же найти новую Мареик. Чистую. Простую. Лёгкую. Не найти ей только новой Лисы. Ни за что не найти. Ни за что не простит. Не захочет больше видеть скверную Мареик — это точно.

***

      А Лиса пишет. Не понимает ничего и пишет без устали. Наполняет маленький ящик на первом этаже клетчатыми листочками в конвертах с цветными марками. "Где же ты, моя милая Мареик? Неужели не хочешь больше думать обо мне?"       Руки Лисы дрожат и пропускают умляуты, почерк перестаёт быть идеальным, а на исписанных листах то и дело буквы расплываются от непрошенных капель. Лиса боится, не находит себе места. Злится, мнёт и кидает слишком сентиментальную бумагу в огонь, а потом снова пишет. "Если ты решила отказаться от нас, Мареик, лишь скажи мне об этом. И я никогда не вернусь в Берлин." И отправляет конверты с посыльным один за одним.       Мареик бредит. Слышит свой голос, а он и своим не кажется. Хриплый, слабый, надломленный. Кожа Мареик горит. А внутри ледяные глыбы рассыпаются миллионами острых льдинок. Льдинки не тают. Весна никак не наступает. Прости, Лиса, Мареик обещала весну, да не смогла. Предала.       Лиса едва держит в себе слёзы и ярость. И то, и другое жжёт изнутри раскалённым металлом, оставляет внутри клейма, одно за одним. Нельзя оставить Мареик без разговора. Никакой возможности нет запретить себе думать о янтарных тигриных глазах. От зубов на деревянной ручке остаются глубокие ровные впадины. Лиса мечется, но решается и пишет письмо на адрес фрау Никтен, крупной женщины, что сдаёт комнаты в центре Берлина. "Скажите, уважаемая фрау, как там моя комната? Девушка, что обещала поливать цветы, не отвечает на мои письма. Как бы с ней не случилось чего." Ответ от ответственной фрау приходит быстро. Фрау корректно не замечает, что никаких цветов в комнате Лисы никогда не водилось.

***

      — Воды… Воды… — хрипит Мареик, и кажется ей, что это под окном кто-то просит о помощи. Пытается проснуться, открыть глаза. Знает, что нужно помочь, если кто-то просит, но сил, чтобы подняться, совсем нет. Не чувствует Мареик своих рук, не чувствует ног, не видит больше шершавого потолка, только рассматривает темноту и никак не может из неё вынырнуть, когда губ касается холод стекла, а по пересохшему руслу горла вдруг бежит вода. Вода? Но… Откуда?       Глаза распахиваются от удивления. В комнате светлее, чем обычно. На потолке нет больше причудливых узоров, тени от предметов серые, мягкие, совсем не длинные. День, думает Мареик, и веки вновь опускаются свинцовой тяжестью.       В следующий раз удаётся поднять их, когда в комнате совсем темно. Фонарь больше не заглядывает, не нарушает покой. Шторы задёрнуты плотно, а около постели Мареик видится кресло. То ли не было его тут, то ли забыла Мареик, как выглядит её комната. Около кресла небольшой столик на ножках, на нём — в темноте не разглядеть в подробностях, — лежат какие-то бумаги и книга, кажется. Померещилось, думает Мареик, и снова закрывает глаза. Как было бы хорошо открыть их и понять, что боль тоже померещилась. Ганц померещился. Серый снег померещился. Глаза снова щипит от слёз. «Сколько же их всего?» — спрашивает Мареик себя и не ждёт ответа. Когда-то они закончатся, всё когда-то заканчивается.       — Мареик… — чудится ей в темноте голос с мягкой хрипотцой, надломленный, взволнованный. Чудится, никак иначе. Лиса по имени её звать не может, она зовёт по именам тигрят в центре другого континента.       Лба касается что-то влажное, холодное. Пахнет приторно: лекарствами, йодом, уксусом — или это Мареик в бреду кажется? Что-то холодное после лба трёт щеки, шею, плечи, скользит по ключицам. Хочется остановить, схватить, запретить касаться грязной кожи, но сон поглощает быстрее, чем тело получает команду действовать.       — Что же это за лихорадка, доктор? — слышит Мареик во сне голос Лисы. Сердце свой ритм ускоряет, волнуется, вдруг этот сон вещий, вдруг её Лиса заболела там, в далёкой жаркой стране.       — Жар держится слишком долго, фрау слаба, — низкий мужской бас отвечает совсем близко, — Попробуйте это. А если не поможет, то дни её сочтены.       Дни её сочтены? Мареик распахивает глаза и тут же жмурит их от яркого света. Кто включил в комнате свет? Перед кроватью крупный белый мужчина, в нескольких шагах от него… Лиса? Хмурится Мареик, смотрит в упор, ничего не понимает. Может быть, она не смогла проснуться? Может быть, уже умерла? Или это обе они умерли и встретились где-то перед вратами, о которых рассказывал маленькой Мареик дедушка. Вот только не по пути им теперь, место для грешницы Мареик только в горящем котле.       — Мареик, — шепчет Лиса, замечая мутный, но старательный взгляд.       Доктор уходит, а призрачная Лиса на колени опускается перед постелью и берёт в руки маленькую слабую ладошку, целует её, гладит. Не может такого быть наяву, Мареик уверена, но глаз не отводит. Смотрит то в глаза небесно-уставшие, то на переплетение рук. Едва шевелит пальцами, трогает, но не верит.       Видение тем временем становится всё реальнее. Сухими теплыми губами Лиса касается предплечья, локтя, плеча, короткими поцелуями покрывает лицо, прижимается лбом ко лбу Мареик и замирает. Всматривается в глаза, дышит часто, пахнет так, как только она пахла.       Мареик закрывает глаза. И тут же открывает их вновь. Ничего не меняется. Комната, кресло, безоблачная синева глаз. Да что же, получается, Мареик совсем спятила?       — Я умерла? — еле шевелит бескровными губами, но Лиса слышит.       — Глупая, глупая Мареик, — Лиса шепчет, дыханием согревает. — Борись! И даже не думай оставить меня. Я тебя не отпускаю, слышишь?       Мареик улыбается. Конечно, она слышит, ведь это она Лису в своей комнате придумала. Удивительно реалистично получилось, думает Мареик. Пока Мареик улыбается, щёки её становятся мокрыми, хотя слёз в глазах вовсе нет. Влага солёная, стекает по щекам на подушку, раздражает кожу. Но разве можно так чувствовать во сне? Слабой рукой она тянется, чтобы щёки отереть, но натыкается на колкость бритого затылка. И замирает.       Такого Мареик точно не может придумать. Затылок Лисы всегда был острижен коротко, но не настолько. Как же можно чувствовать то, чего никогда не знал. В голове Мареик путаются мысли, языки, видения. Жар лишает ясности, пелена перед глазами не позволяет рассмотреть подробнее. Но понимание пробивается сквозь все препоны, рвётся на поверхность. Лиса здесь. Её Лиса рядом.       — Ты здесь… — шепчет Мареик, и усталость наваливается тяжелым одеялом. Веки опускаются, реальность, в которую верится с трудом, сменяется густой темнотой. Только пахнет эта темнота почему-то солнцем. Так Лиса пахла всегда.

***

      Дни идут, долгие, мучительные. Тянутся ночи, тяжёлые, бессонные. Лиса верным псом стережёт каждый вздох своей маленькой фрау. Слушает тихое дыхание, не переставая трогает лоб, прикладывает к бледным губам ложку с микстурой. Порой по утрам ей кажется, что Мареик идёт на поправку, надежда разливается теплом в груди. Тогда она позволяет себе ненадолго уснуть, подтянув длинные ноги в стареньком кресле. Сон Лисы прерывист и неспокоен, наполнен тревожными снами.       Снит Лиса воспоминания, как прилетела. Как только получила письмо о болезни, сорвала с места аварийный вертолёт. Молила старосту отправить её раньше времени, уверяла, что в Берлине она необходима немедленно, как воздух необходим утопающему. С шепота на крик переходила, с просьб срывалась на угрозы. Плохо себя контролировала, но победила. Пожилой француз улыбнулся в усы, похлопал по плечу, да отдал пилоту приказ отвезти сумасшедшую в аэропорт. Видел, не жить Лисе в неведении. Спасал животных половину долгой жизни, а чем человек не животное. Порой и человека нужно спасать.       Лиса стыдится, но помнит, как разрыдалась на пороге, как только нашла в постели свою маленькую Мареик. Бледную, слабую. Запястья и лодыжки тонкими совсем стали, почти прозрачными. Собралась. Все оставшиеся силы соскребла. Как никогда они были нужны. На двоих. Отирала белую кожу холодящими растворами. Сначала думала, что показалось. Но с каждым разом убеждалась, что жёлто-зелёные следы на измождённом теле — это не болезнь, это исчезающие синяки да ссадины. Зубы сжимала от ярости. Но понять ничего не могла.       И вот идут дни, совсем не сочтённые. Сколько прошло их? Сколько будет ещё? За окном вода: стекает с крыш, падает с неба, течёт по тротуарам, разносит весну по городу. Мокнут ботинки Лисы, пока она бежит в аптеку и в магазин. А однажды проходит мимо кофейни, и ноги сами поворачивают, дёргает твёрдая рука дверь, колокольчики звенят, сообщая о посетителе.       — Добрый день! — чужая фрау за стойкой улыбается выжидающе, прячет полотенце в карман фартука, пристально смотрит, ждёт, какие эклеры Лисе упаковать.       — Здравствуйте, — Лиса там совсем не за эклерами. — Тут работала девушка с именем Мареик. Не знаете ли, что произошло с ней?       Фрау хмурится задумчиво, вспоминает.       — Мареик! Кажется, помню, — взгляд её больше не ожидающий, но холодный, пренебрежительный. — Пропала Мареик, не вышла на работу и никак о себе не сообщила.       — Совсем ничего? — Лиса уточняет напористо, уж слишком скрытный взгляд у фрау, слишком губы кривятся.       — Да что вам всем нужно от этой русской Мареик?! Кофе вам или выпечку?       — Кофе с молоком, — кивает Лиса, надеясь задобрить собеседницу. Лиса готова заплатить. И не только за кофе. — Кто-то ещё спрашивал о ней? — спрашивает, пока ждёт.       — Один из постоянных посетителей. Просто бредит этой русской! — недовольно фыркает фрау за стойкой, пока суетится с молоком. — То с цветами придёт, то с конфетами. Я ему твержу, что пропала, а он всё ходит.       Лиса хмурится. Тревожные тени ложатся на впалые щеки, холодеет взгляд. Не забирает кофе, только оставляет у кассы несколько мятых марок и убегает, не придерживая тяжёлую дверь. Торопится к Мареик.

***

      Мареик идёт на поправку. Отступает жар. Отвары трав греют губы, бульоны, что варит Лиса, помогают бороться со слабостью. Мареик больше не спит так много. Днём читает или слушает истории Лисы об Африке, о самолётах, о тиграх и слонах. Вечерами на несколько минут выходит с Лисой на веранду, смотрит, как ветки дуба, до которых рукой дотянуться можно, распускают резные листочки, свежие, зелёные. Только в глазах её пустота. Не понимает Лиса, как могла так болезнь потушить янтарный блеск во взгляде её маленькой Мареик.       Разговоры долгие не складываются, прикосновений плотных Мареик чурается, будто прокажённая, целует совсем коротко, еле касаясь, в глаза не смотрит. Тревожится Лиса и изо дня в день накапливает решимость, чтобы во всём разобраться. Вечерами кутает Мареик в большой тёплый халат и пушистые носочки, приводит на веранду, поддерживает за талию, что длинами двух ладоней теперь закольцевать можно, настолько тонкой стала. Готовит для Мареик чай, эклеры покупает в соседней булочной, показывает дуб, что на глазах всё зеленее и зеленее становится.       Чтобы спросить о главном Лиса вдыхает глубоко, открывает рот, медлит секунду, а после выдыхает шумно - никак. Слов нет, страх место их занял, плотно поселился в голове. Что предстоит услышать, Лиса не знает. Но знает, что если услышит о нелюбви, то исчезнет в ту же секунду, растворится в вечерней прохладе, выльется дождём в ночи, испарится поутру на весеннем солнце.

***

      Лиса заходит в комнату Мареик вечером, в её руках горячий куриный бульон, ложка и несколько ломтиков свежего хлеба. Мареик поднимает взгляд от книги, доходит им до подбородка и вновь опускает, разглядывая свои пальцы. Лиса смотрит, не отрываясь. Да, ещё слаба Мареик, ещё бледна. Но красива настолько, что дыхание заходится в волнении. Ещё белее стала кожа, ещё синее - реки вен под ней. Под рёбрами Лисы мышца в комок сжимается от сочувствия и благоговения одновременно.       — Я уже могу кушать на кухне, — говорит Мареик.       — Совсем скоро так и будет, Мареик, — на столик у кровати Лиса опускает пиалу, кладёт рядом ложку и хлеб. И вдруг понимает, что, наконец-то, полна смелости. — Я хочу поговорить с тобой.       Мареик взгляд вскидывает на секунду, кивает, молчит. Знает, что нужно сознаться. Стыдится, что пользуется заботой. Заботы она давно уже недостойна, лишь Лиса не знает об этом. Никак не собираются нужные слова, чтобы рассказать.       — Ты остригла волосы, — начинает Лиса издалека. По крупицам ей предстоит собрать что-то страшное, предчувствие не обманывает.       — Остригла, — Мареик кивает и бормочет. — Косы перестали мне нравиться.       Лиса касается небрежных волн, едва достающих до шеи, гладит нежно от макушки к щеке, улыбается через силу. Грубо срезанные пряди лицу добавляют болезненности, но красоты его не лишают. Едва ли что-то способно лишить.       — Тебе очень идёт, моя милая Мареик.       Мареик не верит, но спорить не решается. Прижимается к ладони, ластится. В горле Мареик — ком, в глазах — проклятые слёзы. Когда они уже закончатся, злится Мареик, ведь всё когда-то должно заканчиваться.       — Я видела синяки, — Лиса продолжает осторожно, умоляет себя не рассердиться, не испугать свою маленькую фрау. Но морщина на лбу глубока и уродлива, лучше любых слов обнажает тревожную злобу. — Есть что-то, о чём я должна знать?       — Я… — начинает Мареик и спотыкается, — Я… — продолжает, и срывается голос, — Я… Предала тебя, — лишь движением губ выталкивает из себя Мареик и закрывает лицо книгой.       Мелко дрожат пальцы Мареик на переплёте, крупно содрогаются плечи в беззвучных рыданиях. Вся Мареик сжимается, скукоживается, словно сухой осенний лист, трепещет, будто гонит её ветер по тротуару.       — Что ты такое говоришь, Мареик? — мягко касается Лиса плеча, унимает дрожь, поглощает своей твёрдостью. Не остаётся в ней злости, страх занимает её место. Страх не за себя, за Мареик.       — Я… — никак Мареик с голосом не совладать, совсем он её не слушает. То ломается, то рвётся, то исчезнет вдруг и все слова на языке перепутает. — Я не была верна тебе, Лиса. Я мерзкая, порочная! — Мареик из шёпота вдруг скачком в крик, из него в надрывный скулёж, — Грязная, грязная, не достойная! Не трогай меня!       Порывисто Лиса прижимает Мареик к себе. Бьётся, трепыхается маленькая Мареик в руках. А Лиса боится. Твёрдая, смелая, тигров не боится и слонов, в пасть ко львам лазила, чтобы дерево гниющее из зубов достать, а боли девичей боится как огня. Готова не спрашивать больше, готова простить. Уже простила. Готова ещё сотню раз в пасть, только чтобы не было слёз этих. Каждая слезинка кожу прожигает насквозь. Каждый надломленный всхлип без слов рассказывает, складывает детали в страшную картину, прямо в лицо Лисе суёт понимание случившегося. Не уберегла. Не смогла.       Складываются обрывки один к одному. Синяки к посетителю, что искал Мареик, волосы обрезанные к болезненному бреду. Жар, микстура и взгляд потухший — кружится всё одним водоворотом, сходится в одной точке. Как раньше не поняла? Как позволила себе так долго решаться?       Что было важнее маленькой фрау? Что может быть важнее Мареик? Спасала кого-то, помогала кому-то, лелеяла свою благодетель, гордилась. Ошиблась. Тысячу раз ошиблась. Каждый день ошибалась, что выбирала быть далеко. Лиса себя ненавидит, себя корит. Горячие слёзы текут по щекам непрошено, беззвучно. Не имеет права Лиса на эти слёзы. Ненавидит себя и их. Останавливает, сжимает зубы. Как исправить? Как спасти теперь Мареик? Как спасти их обеих?       Долго-долго Лиса гладит Мареик от макушки до лопаток, качает в руках, как в колыбели. Долго-долго целует волосы, лицо, руки, шепчет нежности невнятные, неуместные. Челюсть Лисы до боли напряжена, нервы натянуты, сердце забыло, как нужно стучать. Бульон остывает на столике, хлеб сохнет. Темнота окутывает комнату, прячет слёзы Мареик. И спрашивает Лиса только об одном. Уже знает ответ, но промолчать не может.       — Он заставил тебя? — глухо, касаясь лба сухими губами. И зажмуривается, в ужасе ожидая.       — Он не спрашивал.