Разлука для Мареик

      Весна шагает на Берлин, отстукивая капелью шаг. Наступает, зеленит, заливает солнцем улицы. Заявляет свои права грозами, отмывает город после неряхи зимы, чистит, украшает. Люди на улицах впускают весну в промёрзшие мысли, раскрывают разноцветные зонты, стучат каблуками по обнажённому асфальту, шаркают подошвами, оживают, отогреваются. Вечер отступает, соглашается приходить позже. Фонарь в окно теперь заглядывает через плавные линии листьев, рисует на потолке узоры, но совсем не страшные.       Мареик улыбается чаще, и руки её крепнут. Она кушает в кухне, читает на веранде, спит в маленькой комнате в конце коридора на софе у окна, в коконе надёжных рук. Возвращается сладость к эклерам, аромат кофе по утрам наполняет покоем. Несколько раз Мареик просыпается раньше, чтобы приготовить его для Лисы. Мелет зёрна, ставит на конфорку медную турку, и пока шипит на плите закипающая вода, тихо всхлипывает, рукавом собирая со щёк тёплые слезинки. Не может поверить, что прощена, что достойна. Никак не поймёт, не возьмёт в толк, чем заслужила столько нежности, столько понимания.       Лиса читает вслух сказки. Стынет кофе на тумбе у окна. Мареик опускает голову на колени, прижимается щекой к шершавой джинсе, и слушает-слушает. В сказках Лисы Баварские короли и их королевы. Они ничего не боятся, враги их трепещут, наследники мужают, а королевства процветают. Дворцы в сказках огромные и каменные, воины — смелые, стрелы — острые, решения — справедливые. Мягкой ладонью Лиса обнимает переплёт старой книги, а другой перебирает непослушные волны Мареик цвета орешника и смолы.       — И жили они долго и счастливо, — дочитывает Лиса и касается пальцем шеи.       — И мы будем? — шепчет Мареик голосом сонным, нетвёрдым.       — Будем, — Лиса наклоняется поцелуем ко лбу и не верит своему счастью. Близость маленькой фрау, прикосновения к ней, даже сама возможность прикосновений Лису наполняют счастьем. И верит строгая угловатая арийка, что они, подобно Баварским королям, будут.

***

      На руках Лисы с недавних пор костяшки сбиты в кровь. Лиса молчит о них, только хмурится и нервно вздёргивает подбородок.       Мареик помнит, как проснулась одна и страшно испугалась. Помнит, как нашла записку на подушке и разворачивала её, заливая слезами. В голове единственная мысль билась невыпущенной стрелой: «Ушла. Ушла. Не простила.» Развернула маленький треугольник и тысячу раз читала мелкие округлые буквы, переводила тысячу раз, вдруг не так поняла, наизусть заучила: «Доброе утро, моя маленькая Мареик. Я вернусь вечером и принесу эклеры. Будь умницей и улыбайся чаще.»       Лиса, как и обещала утренняя записка, вернулась вечером. Обыкновенно плавные, уверенные, её руки были нервными, брови хмурились, губы кривились. Обняла маленькую Мареик, прижала к себе, уткнулась в лохматую макушку и выдохнула шумно:       — Всё хорошо, Мареик, теперь всё хорошо.       С тех пор Лиса никогда больше о том дне не вспоминает. Ссадины на руках заживают, засыхают коростами, стягивают смуглую кожу. Мареик нет-нет да схватит внезапно за руку, перевернет тыльной стороной к себе и смотрит долго, внимательно. Каждую чёрточку разглядывает, каждую повреждённую косточку. Вздыхает.       — Всё в порядке, Мареик, не нужно тревожиться.       Мареик недовольна, осматривает придирчиво любимые руки, ощупывает мягкими пальцами, протирает щипучим раствором, дует, целует следом. Мареик такие ссадины видела на руках загорелых мальчишек-драчунов с улицы. Лиса совсем не мальчишка и не драчун, хоть и загорелая после Африки.       — Ты должна рассказать мне! — вдруг заявляет Мареик для убедительности упирая маленькие кулаки по бокам, хмурится, настаивает. Лису умиляет эта настойчивость, улыбает, щурит.       — Спрашивай, — Лиса растягивает губы мягко, снисходительно, больше не хмурится, не тревожится. Выдохнула в тот вечер и забыла будто, память очистила. Вот бы и у Мареик так получилось.       — Ты дралась! — наступает Мареик, всю свою тревогу твёрдостью заменяет, строгостью.       — Не дралась, — Лиса лукаво исправляет, точно так, как исправляла акцент Мареик до Рождества, — А била.       Мареик теряется на минутку, переводит туда, потом обратно, повторяет про себя, нащупывает разницу между смыслами. И понимает. Права Лиса, на лице у неё ни одной ссадины, ни одного следа драки. Не верное слово Мареик подобрала.       И Мареик открывает рот беззвучно, будто рыба, и закрывает его обратно. Никак вопрос в слова не складывается. Знает ведь. Уже обо всём догадалась. От догадки Мареик страшно. Лиса в упор смотрит, разглядывает испуг на лице, моментально оказывается рядом, пальцы сплетает, тянет к себе ближе. Страха с Мареик уже достаточно.       — Послушай, — говорит Лиса негромко, но твёрдо. — Мне пришлось объясняться с тем, кто не понимает слов. Я выбрала говорить на его языке.       — Но меня ты учила говорить на своём, — бормочет Мареик, вдыхая аромат прогретой солнцем кожи.       — Это разное, Мареик, — Лиса фыркает, но прикосновения оставляет нежными, ласкающими, — Ты принесла мне счастье, и никаким языком за него мне не расплатиться. Он принёс боль — я отплатила сполна.       Мареик замирает, дышит только шумно в шею, щекочет воздухом. Думает, переводит, всё ли верно поняла. Сердце чаще стучит, просятся к глазам неоднозначные слёзы. Слёзы непонимания себя. «Бывают, вообще, такие?» — думает Мареик, — «Нормально ли слезам названия давать?»       Такого человека в своей жизни Мареик никогда не ждала. Твёрдого, справедливого, настойчивого и… Жестокого? Нежного, открытого, надёжного. Как ночь и день. Как ненависть и любовь. Все противоречия в ней, все вопросы и ответы все тоже. Весь мир можно в одной Лисе уместить, всё необходимое найти в ней. И страх отступает.       — Он жив? — строго спрашивает Мареик, всматриваясь в небо любимых глаз.       Лиса кивает. Так же строго, серьёзно. Помнит, как едва остановилась. Плохо помнит, ярость помешала сохранить картинку в деталях, но лишь мысль о Мареик заставила остановиться. Знала, что Мареик мира желает, не мести. Что сама Лиса врать не умеет, скрыть не сможет, в глаза смотреть захочет открыто, честно. Плюнула в лицо трусу: «Живи», развернулась рывком и на одном дыхании бежала до дома, не щадя ног. Чтобы теперь кивнуть Мареик. Чтобы её маленькая фрау не винила себя ни в чём больше.       Крепкими руками, словно огромный всесильный океан, Лиса подхватывает Мареик в воздух, крепко держит, смотрит в глаза пристально. Ждёт ответа ли, приговора ли.       — Я люблю тебя, Мареик, — твёрдо говорит, утверждает, констатирует, как аксиому.       — Люблю… — выдыхает Мареик прямо так, на русском.       Лиса улыбается, кружит маленькую фрау над полом в маленькой комнате, бережно прижимает к себе, опускает на софу у окна. Смотрит вопросительно, осторожно. Взглядом одновременно желает и просит. И сможет остановиться в любой момент, только Мареик вздрогнет.       Мареик не вздрагивает. Тянется губами к губам. Сама. Пальцы Мареик путаются в отросшей чёлке, гладят бархатно мягкие виски, шею, плечи. Чего Мареик бояться, когда весь мир в её руках. Волнуется, конечно. Ещё больше волнуется, чем в Рождественскую ночь. На ней ни белья ажурного, ни халатика шёлкового, жалеет Мареик впервые, что остригла тёмные косы. Дрожит. Дышит быстро, шумно. Отчаянно хочет нравиться.       Лиса задыхается нежностью к Мареик. Дышит и никак надышаться не может. Оттаяла её маленькая фрау. Справилась. Простила Лису за ужасную ошибку, за глупую халатность, за то, что оставила, не уберегла. Простила. Губами горячими целует каждую венку на белой коже, каждую родинку, каждую складочку. Сколько натерпелась Мареик, всё сполна Лиса вернёт, губами вылечит, сотрёт следы, память сотрёт.       Волнения, тревоги, страх отступают, сдаются под натиском жарких признаний. Ни на секунду контакт кожи не разрывает Мареик, не отпускает от себя Лису. Одежду стягивает неловко, суетливо, только чтобы ближе, горячее, полнее. Тонет Мареик, падает, вновь взмывает и снова тонет. Доверяет так, будто и не было в ней сомнений никогда. Будто и предательства не было, и прощения. Ничего не было. Только эта маленькая комната, эти руки и глаза, в которых небо с морем смешалось, запах солнца жгучий, кожа мягкая, солёная, вкусная.       — Люблю… — выталкивает Мареик вместе с воздухом, — Люблю. Люблю. Люблю, — на своём языке шепчет, скрывая стоны в словах.       — Луб-лу… — повторяет Лиса эхом за Мареик.