dead classic

На часах два часа ночи и Юнги только сейчас понял, насколько красиво лунный свет ложится на их палату через не завешенное окно. Идеальное одиночество и покой — лучшее, что способен подарить людям единственный спутник Земли. Старший способен только тешиться светлой надеждой на то, что несмотря на его поступок Хосок сможет вылечиться и с чистой душой покинуть больницу, вернувшись к прежней жизни. К той самой, где не было Юнги и никогда уже быть не может. Чон крепко спит на чужой койке, сладко посапывая и даже не догадываясь, какой ужас в душе ждет его на утро. Притягивает больничную подушку к груди, представляя на ее месте Юнги, который, на самом деле, восседает на подоконнике, только сейчас понимая, насколько же невзрачный вид видел все это время его сосед пока находился в больнице. Мин прикуривает случайно найденную пару дней назад сигарету, валявшуюся под койкой, и наконец-то наполняет изголодавшиеся легкие порцией никотинового яда. Продержался совсем недолго. Слабак. Хотя, какая сейчас разница, когда Юнги все решил? Его состояние ухудшается с каждым днем, врачи уже дали ему сроки смерти. Сердце поражено слишком сильно, острая левожелудочковая недостаточность добьет его совсем вот-вот. Чертов смертник выжить не сможет, даже если у него есть причина для жизни, есть мизерный шанс зажить, как человек. Повод хотя бы попробовать лежит на расстоянии не больше двух метров от Юнги, видит сладкие сны, где он в главном участии. Но рисковать счастьем Хосока парень не готов. Этот лучик его просто-напросто не достоин. Что Мин сможет дать ему, когда они съедутся точно мечтам Чона? Только холодного, словно труп, себя, поглощенного депрессией и желанием умереть. Этого явно недостаточно для счастливых и благополучных отношений. Мин Юнги — человек, приговоренный к смертной казни собственными руками. — Смертник! — слышится со всех сторон. — Ты просто ебаный самоубийца! — иногда Юнги думает, что у него шизофрения, но у него стоит совершенно другой диагноз. Голоса не стихают стоит поднести к губам сигарету. И становится так больно. Невыносимо больно и совестно перед Хосоком за несдержанное обещание. Воспоминания недавних событий и диалогов накрывают Юнги с головой, словно перед смертью, как пленка воспоминаний: — Как давно я тебе нравлюсь, хен? Мин ненавидит подобные вопросы: они не имеют никакого смысла. Будто бы человек способен уловить этот момент и тут же осознанно понять, что это не просто симпатия, а гораздо большее, не на короткий период. Он вздыхает и отстраняется от соседа, чтобы не пугать его еще больше. — Какая теперь разница? Это же взаимно, так кой гадать, когда и что? Чон опускает взгляд и губы поджимает. Зря он начал эту тему, Юнги прав: главное — никто не отвергнут, и он вообще-то радоваться должен, потому что челюсть на месте, они с Мином отныне не просто соседи по палате, даже не друзья. Хо кивает, а Юнги притягивает его ближе, рядом с собой укладывает, шепотом приговаривая: — Тебе больше не о чем беспокоиться, Хосок. Обманщик. Лжец. Мошенник и предатель — все это про Юнги, который по традиции выкидывает окурок в окно, а тот, отбившись от решетки, не желает падать на землю, туда, где его не заметят. Мин цокает от досады и буравит бычок взглядом, пытаясь скинуть с помощью силы мысли, чтобы его ненароком Хосок по утру не заметил. Тщетно. Юн врал во всем. Совершенно во всем. Начиная от обещания, что младшему больше не о чем беспокоиться, завершая это лжеторжество порцией никотина, которая уже отразилась на его сердце. Чувствуется колющая боль где-то внутри, там, где жизненно важный орган — это по истине потрясающее чувство, когда ты осознаешь, что еще жив. И осознание этого приходит только с болью, когда тебе угрожает опасность, а смерть дышит в затылок, напоминая, что с каждым неверным движением его минуты таят на глазах. Юнги слезает с подоконника и, достав свою одежду из рюкзака, снимает больничную, упаковываясь в родные черные джинсы и толстовку, чтоб потеплее. На улице сыро после ливня, который стал уже чем-то обыденным для осени. Колющая боль не проходит ни на секунду, заставляя поторопиться — скоро уже рассвет, придут медсестры на проверку обреченных. Юнги не хочет лечиться, Юнги хочет поскорее покончить с этим и умереть, сняв груз с плеч лечащих врачей, с плеч Хосока, который грезит даже во сне об их счастливом будущем. Их солнечное «завтра» Мин прервет в эту злосчастную ночь, которая станет для него последней. Он даже не понял, в какой момент рассеялась та грань, когда действительно радовался тому, что проснулся. По-настоящему проснулся, а не на том свете. Теперь же Мин сам хочет поскорей покончить с этим и умереть. Мучиться на протяжении нескольких лет изнуряет, раздирает внутреннюю оболочку и жить существовать спокойно не дает. Юнги — видимый для всех желающих дух, утерявший смысл более находиться на свете, на котором его всегда будет ждать Хосок. Парень кидает виноватый взгляд на младшего, что закутался в свою излюбленную синюю кофту, в которой и встретил его на входе в эту палату. Тут началась история маленькой любви, вынужденная погибнуть. Мин заглядывает немного вперед, представляя их жизнь, на которой уже поставил жирную точку: он уверен, Чон пожалеет о своем выборе, со временем остынет. Что взять с холодного Юнги, если он не сможет всегда беречь своего парня? Это тяжело. Морально тяжело, он точно не вывезет. Да, вместе легче, чем по одиночке. Они будут вместе работать над собой, исправляться может, подстраиваться друг под друга лишь бы ночью вместе в обнимку спать. Блондин не будет один. Это конец какой-то счастливой истории, в которой Юнги просто не имеет права фигурировать даже в роли второстепенного персонажа. Мин может только умереть, не выкарабкавшись и не совладав со своим собственным жизненно важным органом. Хосок останется один, но обязательно сможет вернуться к прежней жизни без беловолосого парня, с которым его свела больничная палата одна на двоих. Пока что, пока они до сих пор находятся в больнице, пока не поведали совместную жизнь и окончательно не привязались друг к другу, сделавшись смыслом жизни друг друга, еще можно все прекратить. Юнги готов разрушить солнечный замок, не оставив и лучика. Собственноручно затопчет последний, лишь бы Чон думал о последствиях перед тем как влюбляться в обреченного. Ради любимого человека хочется умереть. Люди меняются, он ведь тоже изменился. В жизни нет ничего вечного. Всё минует, как случайность. Все будут жить. Хосок будет любить. А Юнги уйдет, он будет забыт. У Хосока ведь тоже не было ничего радужного в жизни, так же, как и у Юнги. Вот только между ними целая пропасть — настолько они разные. Чон не жалел, что выучился на информационные технологии, пусть и воротило его от этого еще с первого курса, да потом еще и работать пошел на нелюбимую работу. Казалось бы, рутина обычного человека, который в свои двадцать с хвостиком не нашел себя в какой-либо сфере. Обычно это заканчивается депрессией в медицинской книжке, но Хосоку до конца жизни не дойти до такого плачевного состояния. Он человек такой: самостоятельно заработает на курсы, о которых давно мечтал, закончит их, и забудет о программировании, как о страшном сне. Чон будет всегда искренне улыбаться, сорить своими лучами, где не попадя, чтобы люди морщились от его света. Он — полная противоположность Юнги, из которого можно вытянуть лишь насмехательскую улыбку и действительный диагноз депрессии. Парень готов поклясться, что соседа сломал смертельный диагноз, с которым столько не живут, продолжая курить. Для Юнги достаточно лишь стихи в стол писать и упиваться классикой с сигареткой в руках. У него нет какого-либо стремления менять свою жизнь после выздоровления, но Хосок готов его подтолкнуть к лучшему и показать, как это — «по-другому». Противоположности притягиваются. Нужно иметь что-то общее, чтобы понимать друг друга, и чем-то отличаться, чтобы любить. Чон ничего не слышал о семье парня, он не уверен даже, есть ли она у него. А если нет, то Хосок не станет лезть дальше в желаниях разузнать, куда подевались самые близкие, он возьмет и поделится с Юнги своей семьей. Как бы глупо это не звучало, но Чон правда готов сделать все, чтобы старший понял, каково это, «жизнь вне раковины». Он познакомит его со своей сестрой и Мин сам сможет сказать, насколько ему понравились переданные ею яблоки, познакомит с отцом, который приготовит для нового друга сына самую вкусную курочку в кисло-сладком соусе. В больнице Хосок познакомился с серым человеком, жизнь которого намерен разукрасить в радужные цвета. Юнги больше не пожалеет, что родился на свет, а его голову не посетит ни единая мысль о скорой кончине. Осталось только им вдвоем выйти отсюда и зажить с чистого, здорового листа.

≛

Вдвоем не получилось. У Хосока только поцелуй на виске остывает от губ, что успели полюбиться за эти три недели. Он в палате один уже на протяжении часа после пробуждения, качается из стороны в сторону, обняв колени, словно полоумный. Врач заглядывал один раз через пятнадцать минут, после случившегося, проверял, не сбежал ли теперь уже Хосок на этот раз. У него в отличие от Юнги есть мечты и цели, ему незачем пускаться в бега, испытывать свое сердце на выносливость. По крайней мере, все это было. Основные цели появились с прибытием Мина в его жизнь, старший одним своим существом давал толчок вперед, смог подхватить, когда Чон чуть было не свалился в такую же пропасть, как и сам Юн. У парня на почве этого ужаса голова кругом, да и болит адски, не дает сосредоточиться даже на происходящем. Он поднимается с койки, опуская ноги на холодный пол, и плетется в кабинет дежурной медсестры. Дверь открыта на распашку, а включенный свет видно с конца коридора, так же как и мужской голос. Хосок заглядывает в тесное помещение в надежде, что ему дадут болеутоляющее, и взглядом натыкается на мужчин в полицейской форме и ту самую медсестру, которая обнаружила их за курением. Ее Дахён зовут, если парень не ошибается. Пока его не увидели, Чон успевает понять, о чем ведется диалог. К побегу пациента приплели полицию. Парень выдыхает: Юнги непременно найдут и с ним даже случиться ничего не успеет. Все будет хорошо. Непременно. Как только Мин найдется, Хосок намерен еще жестче проехаться ему по мозгам, заставить жить. Врачи ему с этим помогут, они ведь не могут остаться в стороне. — У пациента с недавнего времени были обнаружены симптомы апатичного состояния. Он не верил, что ему окажут действенную помощь врачи, но, господин О, он смертельно болен, его сроки жизни поджимают, у Мин Юнги может случиться кардиогенный шок, — выдает медсестра приглушенным голосом. Девушка еще в первый раз встречи с Юнги заметила его безразличие ко всему происходящему, о чем сразу и сообщила его лечащему врачу. Как выяснилось, несколько лет назад ему диагностировали депрессию. Дахён-ши показалось Чону очень строгой и хладнокровной медсестрой, но сейчас ее лицо очень обеспокоенно из-за происходящего, — Как только вы его найдете, ему понадобится специализированное лечение и наблюдение у психиатра. Если с ним, конечно, ничего не случится за это время. Хосок от осознания информации по стене обессиленно скатывается с открытым от шока ртом. Юнги черт знает где, с кем, и в каком состоянии. Все ли в порядке с ним в данную минуту? Где он? Жив ли еще вообще? Чон начинает скулить от своей беспомощности, снова задыхается в слезах, но все равно старается сдержать все это в себе, чтобы не услышали и не узнали. — Мы сделаем все возможное, чтобы найти Мин Юнги. Наряд уже во всю оглядывает округу. И все же нам очень бы пригодился адрес его проживания и контакты родственников. — Данными пациентов владеет заведующий и дежурный врач. Вы можете найти кого-то из них в сто первом кабинете, — Дахён выходит из помещения, выпроваживая госслужащих и краем уха слышит удаляющийся топот. Воздушная копна темных волос мелькает в проходе к четвертой палате. Ближе к утру медсестра решает навестить соседа сбежавшего пациента.

≛

На улице уже рассветает, восемь часов утра вот-вот наступит. Хосок так и не смог глаз сомкнуть, сидит на подоконнике в своей любимой позе, поджав к себе колени, и наблюдает за каплями дождя за окном. Уже конец октября, на улице ужасно холодно. Если Юнги не под крышей, то промок, наверное, до нитки, и мерзнет где-то. Или скрылся у друзей и пьет чай себе с любимой книгой под боком. Чон жмурится, качая головой и надеясь на лучшее. Был бы у него Юнгиев номер телефона, младший тут же написал ему сообщение, сообщил бы… о чем? Что он очень сожалеет? А о чем он сожалеет? Или, может, Хосок бы выразил глубокую жалость к нему, к ним обоим, потому что Юнги умрет совсем скоро и ничто не может ему помочь? Им помочь. Им не суждено быть вместе, никогда не было суждено и Юнги, черт возьми, знал об этом. Знал, ничего не сказал, пообещал все что только возможно, выстроил в голове младшего воздушные замки, позволил мечтать о самом лучшем, и сбежал, подвергнув свое сердце еще большей нагрузке, ускорив смерть. Когда у него произошел первый в жизни приступ, отец ужасно переполошился из-за этого и в тот же день они поехали к врачу. Это произошло почти сразу после смерти мамы. Сильный стресс повлиял на развитие сердечной болезни. Не сказать, что и до смерти родного человека Хосок всегда жил в спокойствии. Лишь после объяснения врача брюнет понял небольшую истину: вся его жизнь — стрессовая ситуация. Вечные конфликты в семье, на почве которой он попадал под горячую руку родителей. И только его старшая сестра была той самой спасительной ниточкой, за нее младший Чон и ухватывался постоянно. Не радужная жизнь в неблагополучной семье, где одни ссоры и разногласия оказало серьезное влияние на слабое сердце Хосока. В подростковом возрасте его впервые госпитализировали в больницу, он прошел полное обследование, за время которого успел опуститься точно до такого же состояния, как и Юнги сейчас. И пусть младшему не был поставлен точный диагноз в то время, было неизвестно, насколько все серьезно, он все равно умудрился загнать в себя в такое безвыходное положение, уверовать себя, что все плохо и смерть вот-вот придет по его душу. Единственный, у кого все действительно плохо — это Юнги. И ему не помогут, он не будет жить счастливо, не вылезет из этой пучины отчаяния, как Хосок когда-то. Чона от воспоминаний о прошлом отвлекает звук открывающейся двери. На пороге стоит медсестра в идеально выглаженном белом халате. Лицо ее не выражает лишь легкую усталость, которая связана, конечно, с побегом Юнги. Сейчас все дежурные врачи на ушах стоят из-за побега пациента, у которого сердце вот-вот остановится. Отныне медперсоналу никакого отдыха пока не найдется Мин, вышедший «покурить», по словам охранника, а камеры гласят, что парень сразу пустился через забор. — Как Вы себя чувствуете, Хосок-ши? — девушка убирает руки в широкие карманы, оглядывая подавленного Чона, до сих пор сидящего на подоконнике. Его койка аккуратно заправлена еще со вчерашнего дня, а вот место сбежавшего Юнги в беспорядке. Значит, брюнет так из нее и не вылезает, делает вывод Дахён. Она давно заметила химию между парнями. Еще с того дня, когда зашла к ним в палату, чтобы капельницы поставить, а эти двое сладко спали в обнимку, не подумав даже, что в их «укромное» местечко в любой момент могут зайти и развести скандал. Женщина, подменяющая ее в другие смены, так бы и сделала. — А как себя может чувствовать человек, когда его любимый скоро умрет, а он не может это изменить? — вопрос на вопрос. Хосок обрастает колючками, острыми клинками, и совсем скоро до него никто не сможет добраться. Он утонет в отчаянии, захлебнется в солености собственной горечи и слез, скорби, завянет как герань — уже начинает прямо на глазах лепестки осыпать, отцветая свое. Они с Юнги пробыли слишком короткий срок вместе, но, кажется, младший без него не сможет дальше. Ему больше никто не кинет это насмехательское «Чон», от которого ни в коем случае не противно — наоборот. В словах парня слышалась любовь, забота. Он ее, казалось бы, не умел показывать достойно, любить не умел, дорожить — что это вообще такое? Но Хосок это все чувствовал и, о Боже, не сможет больше без этого. Без Юнги не сможет. Дахён губы поджимает, не смеет проходить в палату и вторгаться в это осыпающее из-за бурных ветров судьбы, разрушающее гнездышко. Девушка сжимает листок, сложенный вдвое, в своем широком кармане халата, достает аккуратно, кладя рядом со скрючевшемся парнем. Он осунувшимся незаинтересованным взглядом окидывает листок бумаги, даже не поднимая его на медсестру, не спрашивая, что же это такое? Тоже повестка о его скорой смерти? Чон бы обрадовался, даже несмотря на то, что не верит в какие-то там небеса и шанс встретиться с Юнги в «лучшем мире». — Он попросил вам передать это, если с ним случится что-то до того, как вы выпишитесь из больницы. В миг юноша выбирается из одеяльного кокона, хватает лист бумаги и раскрывает его, судорожно бегая беспокойным взглядом по коряво написанным словам черной гелиевой ручкой. Хосок так отчаянно вцепился в этот бумажный клочок, будто там можно увидеть координаты местонахождения его возлюбленного, а совсем не прощальное письмо, от которого он еще будет биться в истерике несколько часов после его прочтения. Дахён выходит из палаты, тихо дверь прикрывает за собой, оставляя парня наедине с последним, что у него осталось на данный момент от Мина. «Не ожидал получить от меня нечто подобное, да, Чон? Видимо, как я и предполагал, случилось худшее, поэтому ты читаешь этот текст, но все же хочу надеяться, что письмо отправится в мусорное ведро, будучи не прочитанным тобой. Знаешь, в моей голове сейчас зреет небольшой план, который будет проще простого совершить. И, скорее всего, я буду ему придерживаться. Но как бы я не поступил, что бы со мной ни случилось, не сомневайся, что я по уши влюблен в тебя. Я люблю тебя и, наверное, именно поэтому совершаю этот бездумный поступок, ведь не хочу, чтобы ты увидел мою смерть. Я видел твои взгляды на себе, полные обожания. Страшно, наверное, будет обнаружить меня мертвым в один прекрасный день…» Хосок горько хмыкает слова о «прекрасном дне». Мин даже в такой ситуации остается донельзя поэтичным. «…не хочу, чтобы это случилось, поэтому, Хосок, прости меня за побег без прощания. Мое тело слабеет, я каждой клеткой чувствую это изнеможение, то, как смерть мне в затылок дышит, напоминает о тикающих часах. Я хочу, чтобы ты принял мою кончину, которая уже не за горами, но не хочу, чтобы ты лицезрел мой холодный труп. Не хочу, чтобы ты пугался увиденного. Понимаешь, мальчик мой, я… пережил подобное. Я увидел смерть собственными глазами и, возможно, именно с того момента она за мной по пятам ходит, не отстает никак, и врачи ее совсем не пугают. Но я позабочусь о том, чтобы ты не пережил подобное, то, что когда-то пришлось пережить мне, жить с холодным трупом перед глазами еще долгие годы. Надеюсь, это оправдает мой побег, мой странный поступок, из-за которого ты, вероятно, сейчас плачешь. Я буду любить тебя даже на том свете, не сомневайся в моих чувствах, маленький». Хосок разглядывает нарисованное черной ручкой такое же корявое сердечко, которое будто в шутку находится в конце письма. В голове Юнги давно зрел этот план. Юнги не поступил легкомысленно, на эмоциях, как Чон хотел предположить. И сейчас он словно сам ему это письмо отдает, рассказывает о своих чувствах, о том, почему же он так поступил. Не хотел делать больно Хосоку. Не хотел, чтобы его любимый человек увидел мертвое тело возлюбленного. Не хотел… рушить его до конца. Дурак ты, Мин Юнги, каких еще поискать надо, думается юноше, который в слезах вновь задыхается. Он море мечтает из них сделать, такое, чтоб на край света уплыть, туда, где Юнги его ждать будет. Может после нескольких подзатыльников, отданных Мину, самому легче станет. А пока только чернила расплываются на дорогой сердцу бумажке от капающих слез.

≛

Хосок не забывает. Он ни одного дня за два года еще не прожил без мыслей о Юнги. О покойном Мин Юнги, перед могилой которого он сейчас стоит. 31.10.2021 — дата, которую Чон запомнит на всю жизнь. На которую сейчас смотрит с болезненно сжимающимся сердцем. Юнги не хотел причинять любимому человеку боль из-за своей смерти, но ее все равно не удалось избежать. И когда Хосок услышал копошение врачей за дверью своей палаты, когда услышал, что Юнги нашли… его сердце точно остановилось на секунду. А от следующих слов полицейских сердце умерло, оставив тело несчастного пациента с того времени существовать точно так же, как существовал все это время Юнги. Мин был найдет спустя несколько часов рядом с жилым домом, промокший до нитки, холодный. Как труп, хотелось бы Хосоку предположить. Если бы Юнги в действительности не был самым настоящим трупом в тот момент. Холодным, от ушедшей из него последней капли жизни и промозглого дождя. — Ты дурак, хен, — не сожалея, говорит мужчина уже не таким дрожащим голосом, как два года назад. Он не устанет каждый раз повторять это на могиле своего возлюбленного, потому что Юнги потерпел полный крах со своим несчастным планом. Он не хотел, чтобы Хосоку было больно, но сделал больнее в сто крат. Он хотел, чтобы Хосок жил счастливо после его смерти, но Хосок с тех самых пор просто существует. Он хотел, чтобы его маленький Хосок забыл о нем поскорей, потому что любви он, Юнги, не заслуживает. Но он никак не хотел считаться с мнением человека, который всем сердцем его полюбил. — Я до сих пор люблю тебя, трагичный поэт Мин Юнги. Смерть его стала действительно достойной поэзии.