Далекий снег

      В пятом часу утра Татьяна продрала глаза от вязкого, порхавшего на поверхности разума сна, в котором ей снилась быстро забывающаяся, но по ощущениям какая-то мерзость и поняла, что сильно замерзла. Юрий держал её в своих руках обычно час-полтора, а потом отворачивался к тумбочке, снимая так раздражение от однотипной, долгой позы. К сожалению, его спина в хлопчатой футболке не умела греть её около ледяные ступни и нос неприлично ранним утром. Татьяна высунула руки из под своих подушки и шеи, проверочно прощупала одну ступню, вторую. Греть их не выходило ни прикладываясь ко все еще горячим под одеялом голеням, ни об относительно теплые руки, ни закрывая одеялом все возможные постельные сквозняки. Не спящая, Татьяна пролежала на своей стороне с десяток минут, смирилась с тем, что не получится ни согреться, ни уснуть, и села в кровати, не сбивая одеяло с груди. В комнате стояла ночная атмосфера из-за почти до конца зашторенных занавесок, и Татьяна ненадолго представила, что проспала не больше двух часов после общего отбоя, а у Юры просто снова тревожный сон. Пока она осторожно растирала ступни и прижимала волосы за ночнушку, с улицы постепенно доходили гул от шоссе, стукотня проходной двери, неразличимые шепотки единственных неспящих пьяниц, крики бродячих котов. После было стрекотание часов и дыхание Юры, перебегавшее в начало храпа и обратно. Впрочем, слышать его сон было всегда удовольствием. Теплее не становилось. Татьяна вникла, что сидит под потоком сквозняка, и без резкостей вылезла из кровати, чуть оперевшись о завернутые ноги Юрия. Подойдя еще ближе к занавескам, убедилась, что дело снова в старых ставнях. Юрий гордился наличию у себя больших окон, но так и не взялся обдумывать вопрос о том, что большую часть времени они совершенно не удерживали в помещении тепло. Из ставней так сильно прорывался холод, что отопление в трубах прямо под ногами у Татьяны совершенно не играло никакой роли в том, чтобы ей хоть сколько бы стало тепло. Татьяну же вдруг это прекратило волновать. Стоя у откинутых тюлей, с руками под грудью, она, стараясь не кашлять, оглядывала обновленный вид города: на стоячих машинах надеты сине-серые шапочки, как и на незаряженных вывесках, пропали черная земля и голые деревня, на тротуаре уже видны следы ботинок и шин. Среди немногочисленных желтых окон Татьяна нашла включенные гирлянды только на одном, но этого оказалось достаточно. Она начала воображать как наигрывает музыка и хотела было дождаться как начнет превращаться на лету дождь, но испугалась глубокого кашля Журналиста возле себя. Он, спросонья и без очков, не узнал поначалу её силуэта. Спросил, почему проснулась. Она съежилась, подвигала пальцами ног и призналась, что из окон так дует, что не получилось хорошенько уснуть. Журналист согласился, будучи в носках. Да, я проворочался всю ночь, пока само не рассосалось. Журналист на чуть-чуть взял её за уже холодную руку и, не обратив на вид никакого внимания, ушел на кухню, прохрипев у выхода, что вернется. Когда он вернулся держа кожаную флягу, Татьяна уже сидела на одеялах спиной к настенному ковру, подвернув ноги и расчесывая тело ото сна и совершенно неудобных ворсинок. Сесть на край Юрий отказался; составил ей компанию, уселся на её подушке и одновременно вложил в руку флягу. Прямо с утра, спросила Татьяна, откупоривая металлическую застежку. Журналист заверил, что его это давно прогревает. Она сделала небольшой глоток, отдала ему. В груди затеплело. Чуть погодя Юрий отставил флягу к стакану и таблеткам, вернулся к Татьяне, высвободил из ночнужки волосы и обнял к груди. - Согрелась? – он посмотрел на её макушку. Татьяна подняла лицо, коснулась ледяным носом его кожи рядом с усами, оставила на них поцелуй и опустила голову. Не увидела как он улыбнулся, почувствовала его поцелуй на волосах, и поняла, что ноги потихоньку нагревались. Его ступни были намного горячее, отдавали тепло. Татьяна молчала, затем приложила к его животу руку, подняла глаза и улыбнулась на его озадаченный взгляд: - С первым днем зимы тебя, грачонок.