Далекий снег

      Сиплым голосом он заверял свою Танечку, что никогда уже у него не получится пресытиться её губами. Не выходило у него обходиться без высокопарных изъявлений, — не привыкший был к страсти, — но сейчас они так сильно не могут дойди до постели. Татьянины пальчики, подстрекающие, перебирали маленькие волосы под пупком и предупреждающе, стоило ему промычать и укусить её шею, будто бы на секунду спускались ниже и пускали Журналисту разряд до макушки. Отыграться ему удалось; оперативно не оставил Таньке света, захлопнул кухонную дверь, и ей лишь оставалось нащупывать чужую голову, так быстро он задрал её футболку и юркнул вниз. Не выходило у Танечки замереть на месте, не вставая рефлекторно на цыпочки, когда Юрий в своей нетерпимой нынче манере прижимался ртом к её грудям и так, казалось, затяжно ласкал их всеми путями, какие узнала его совершенно неопытная в похоти человеческой голова. Пока Танечка еще пуще распалялась, дыша ртом и переживая волны вздрагиваний и мурашек по коже, вспоминала каким Юрий был деликатный поначалу. Тогда это граничило почти со сдавливающей неуверенностью. Застенчивые губы касались самого начала груди, от впадины до центра, несмело выбирали в какую сторону двигаться дальше. Затруднительно было понять, сначала руки, а потом губы? Кроткие поцелуи до соска. Нет, не коснулся! Легкое дуновение на темную кожу. Трогает его пальцами, пока пробует на вкус кожу под грудью, прохладную и самую мягкую. В голове слишком сильно гудело, чтобы слышать её слабые стоны, подбадривания быть смелее, пока не затих огонь. Потом, бывало, заботливо вкладывал в свои ладони, она накладывала сверху свои, уверяла, что если Юра сожмет, — ей будет приятно. И он, послушным учеником, сжимал пальцы. Стоя у выхода из кухни, видя только очертания шкафов, Танечка нескромно смешивала легкие стоны со слышными вдохами, пока Юрий позволял себе все: невоздержанно кусал её соски, чередуя с тем, чтобы сначала взять в рот и в поцелуе прекратить, и затем укусить; закусывал кожу в центре, широкими мазками облизывал под сосками; дразнился, пародировал свою неуверенность точечными поцелуями. Сперва прижимался к одной груди и тщательно мял вторую, а стоило почувствовать её руки сначала в волосах, затем поверх его собственной, пытался в одинаковом такте груди сжимать и брать в рот. Если у него получалось, Танечка стонала громче и дергала тазом. Вечерний чай — уже остыл, выпечка — ну засохнет и засохнет. Где-то у балконной двери поддувало. Прохладные язычки воздуха неприятно дразнили покинутую Юрием влажную грудь, Танечке уж было невтерпеж. Начала задевать ногами его бедра, попыталась закрепиться на нём, игнорируя неловкость попыток. Её мужчина перевел это по-своему, и уже скоро они снова целовали друг друга как в первый раз, дразнясь усами. Юрий захватил её бедра, подтянул к себе и перехватил вес её тела на себя, поздно начав подозревать, что переборщил с силой и упорством. Танечка, не практиковавшая вертикальные забавы со времен её первого и единственного отказа Ричарду в оных, откинула голову назад. Улавливая перед глазами парад вспышек, звезд и неуловимый хоровод узоров, ей подумалось, что так и выглядит страсть со своим мужчиной. Посему её совершенно сбила с толку ударившая с головы до икр острая боль. Только спустя время она описала Юре эту боль как ту, от которой человек краткосрочно разучивается соображать и запоминать. — Танечка? Тан… Татьяна! Боже мой, Таня! Танечка сжалась, болезненно взялась за голову. Слышала, как скулит, и как голос усиливает боль. На её удивление, не удержалась на ногах и упала бы, если бы крепко не держал Журналист. Догадалась, что бьет в висок от криков Юры. Не на своих ногах Татьяна доплыла до гостиной, грузно села на диван, склонилась почти к ковру, а дальше в висок ударяло уже слишком нетерпимо, чтобы регистрировать ужасную панику Юры. Побереги же сердце, грачонок, тебе нельзя. Юрий давно так не терял землю из-под ног.

***

— Господи помилуй, прости меня! Не рассчитался! Забылся! Не подумал! Бога ради, прости меня! Таня, милая моя! Подними голову. нет, не поднимай! Сильно больно?! Не двигайся, родная. Опусти руку, я не вижу что там. Боже, ну за что же я всегда так… Журналист всунул ей все свои таблетки, носился их кухни до дивана, от дивана до комода. Засобирался к телефону, разозлился, что дежурная не работала после десяти часов, и вернулся к Танечке, сев перед ней на корточки. Оценил её: откинулась на диван, не спеша пила из чашки, вскрытые листы таблеток вместе с аннотациями отставила в сторону, отвечала на короткие вопросы и смотрела на него. — На секунду испугалась, что меня снова непонятно, — сказала Татьяна и приняла вид совсем здорового человека. Смотреть на влажные глаза Юры невыносимо, её сразу бросало в стыд и вину. Журналист пролез пальцами под оправу, протер глаза, зачесал волосы и принял смертельно серьезный, достойный журналиста, вид. — Ничего не беспокоит? Двигаться, видеть, дышать можешь? — спрашивал Юрий, пока обследовал танин затылок; сняв быструю примочку, его пугал совсем крохотный, зашлифованный обрубок дерева, измазанный зеленкой, и посему пятном проступавший в её волосах. Такой маленький, его трудно было прощупать с первого раза. Он зарекся никогда не касаться его, а теперь фантазии, как остаток стрелы мог толкнуться глубже, вгоняли Журналиста в паническую дрожь. — Да не нервничай так милый мой, — вступила Татьяна, — Это все каждый месяц так, ночь погудит и пройдет. Клянусь. — Пойдем, — перебил её Юрий, — Я… посмотрю, остался ли еще «Баралгин» на кухне. Допьём чай уже этот несчастный. Журналист, не взглянув на Татьяну, ушел на кухню. Татьяна почувствовала себя еще хуже, чем было полчаса назад. Плечи её уязвлено опустились. Татьяна прошла на кухню, там смотрела как Юрий собрано смывал с чашек чайную пленку, подливал заварки и щелкал чайник по металлическому носику, заглушая свист. Стало так страшно, что на завтра Юрий закроется за работой, но в сути закроется в себя и будет рефлексировать, рефлексировать и рефлексировать. И не придет ни к чему, кроме признания себя плохим любовником да сожителем. Татьяна крепко обняла его, приложила ладонь там где тревожно бьется сердце, пригладила волосы у затылка. — Не смей винить себя, — прошептала она, серьезная, как он, — Не нужно. Не надо. Не разрешаю. Журналист долго на неё смотрел, затем поцеловал куда-то у виска, дернул усами и проводил до стола. Там они досидели вечер, распивая сахарные чаи и решая, как быть с засохшей выпечкой.