Далекий снег

      Среди всех жизненных постулатов, которыми Грачевич поддерживал рассудок и мотивацию работать, было достаточно принципов, в своей категоричности почти радикальных. Это был трудный человек с трудным характером, тяжесть которого, в основном, в категоричности и заключалась. Было у него особое убеждение, которым Юрий увлекся будучи еще молодым, и не изменял себе по сей день, — не берись за дело, которым ты не одержим. Если бы журналистика оказывала на Грачевича, помимо всего прочего, физическое влияние, то счастливец горел бы заживо, и был бы тем горд, снимая материал облизанными огнем костями. А посему мужчину с юношества мучило обостренное чувство несправедливости по отношению к себе. Не шла к нему удача так, как, по его ядовитым наблюдениям, она награждала всех вокруг него. У последней бродячей кошки день был удачливее, чем у Грачевича, и это выворачивало его наизнанку. И задавался он одним и тем же вопросом: что ему, до смерти влюбленному в чистую журналистику, не хватает, чтобы восторжествовала справедливость? Как и чем обласкать удачу, чтобы взглянула она на него? Бери меня, лелеял Грачевич, и я буду такой хороший, самый хороший… Называть себя директором девятого канала приносило ему практически физическое возбуждение, до дрожи на пальцах. Присвоить себе функционал всего телецентра для Юрия означало начало безоговорочной справедливости истинной цели телевидения над искусственной, навязанной жадностью и скудоумием других, тех кто всегда был хуже него. Трогая себя через белье, Грачевич не отказывал себе смаковать чувство удовлетворенности вместе с последним припасенным ликёром. Удача ласкает его через унижение Сапогова, через контроль над телеканалом и признанием других всего его заслуг. Грачевич снял очки, чтобы протереть глаза, и подумал о том, что Татьяна давно его так не будоражила. Думать о ней сейчас, как грызть сухой пряник. В комнате темнеет и холодеет, и он почти согласился разогнать себя, вспоминая все хорошее, что они успели нажить вместе, пока она не стала слишком жадной до его доходов. Злость на Татьяну его тоже возбуждает, хоть он и раздражен тем, что не желает останавливаться. Разливался рекой бюджетный ликёр. Грачевич пьет да пьет. Каркас постели иногда бывает удобен, чтобы самому себе чесать спину. Грачевич выпивает, слишком уставший, чтобы снять свитер и надеть штаны, но не чувствует холода. И плывет перед подслеповатыми глазами вечер медленнее патоки. Алкоголь на втором часу уже вязкий, мерещится ему, будто пережевывает живых улиток и сплевывает слизью. По крайней мере, он победил, и этим доволен сполна. Журналист долго всматривается в дальнюю форточку и не может определиться, то ли птица шальная влетела, то ли пред ним по-настоящему слились в единых сук голые ветви и отворяют ему окно, подобно руке человеческой. Когда в приоткрытое окно начинает втекать соседнее дерево, шагнув на подоконник так, как шагнул бы человек, — стряхнув на паркет ветки и выпавший снег, — Грачевич ощущает свое бешено колотящееся сердце; разморенный и застигнутый в полном бездействии, мужчину охватывает еще больший ужас от того, что ему неимоверно трудно дается двигать руками, не говоря уже о том, чтоб их поднять. Самое страшное, что могла бы сотворить с ним вставшая на паркет нафталиновая клоака, напоминавшая кусок звездной ночи, так это разозлиться на оцепенелый юрин взгляд, сорваться с места, а дальше Юрий гадал только о болезненной кончине. Поэтому он зажмурился достаточно сильно, чтобы от этого зависела его жизнь, и, как это бывает в его кошмарах, стал ждать, когда проснется. Он вскрикнул, когда раскрыл глаза, завидел нечто в метре от себя и толкнулся спиной к кровати, ударившись о неё. Полуслепой Журналист никак не сопротивлялся встающему меж его ног кошмару и корчился от позывов выплюнуть на живот готовое остановиться от паники сердце. Едва ему показалось, будто инородное вскидывает руки и замахивается на него, Грачевич втянул голову в плечи, и каждый сантиметр его кожи окаменел в готовности принимать удар. То, что происходило после на глазах у Юрия виделось ему в разы кошмарнее, чем если бы на него напали. Неизвестное начинало медленно оседать на полу, как предрассветный туман, и укладываться в те линии, изгибы и формы, что Грачевич с великим ужасом распознал как силуэт женщины, которую сейчас он страшно не хочет перед собой видеть. Осел шелковой драпировкой последний мрачный фрагмент. Юрия потряхивало. За его мертвенно белым лицом наблюдали оформившееся на остром лице с тонкими губами стеклянные глаза белокурой Татьяны Восьмиглазовой, одетой лишь в юбку, бюстгальтер и незастегнутое потертое пальто из искусственной кожи, юрино пальто. Никогда в жизни ему так не хотелось сбежать от вида её рассыпанных по груди снежных волос, отведенной по сторонам челки и разведенных по швам, сжатых в кулаки рук. У Грачевича слишком резво скачет давление, чтобы подумать о чем-либо, сил ему хватает только желать, чтобы она убралась из комнаты. К кому угодно, Юрий не наступит ради неё на горло собственной гордости. Только не ценой жизни, которую он, — пока она плевать хотела на все, кроме себя и Сапогова, — положил на костер профессии. Не имеет права столь великая жертва быть обесцененной меркантильностью красивой, но глупой женщины. Татьяна не издает ни звука, не моргает, не шелохнулась ни единая её прядь. Страх Журналиста сменяется раздраженностью от того, что куда бы он не прятал пьяный взгляд, она всегда была в зоне видимости. Наконец он замечает, что она сжимает стрелу. Целую, с черным хвостовиком и толстым древком, на наконечнике светлая прядь. И Грачевич не сдерживается и плюет в неё ядом слов, что наконец-то у него не трещит голова от её бесконечной, бестолковой болтовни. Она бьет первую пощечину, и Юрий едва не задыхается от шока. Прежде, чем его щека раскаляется, она холоднее зимней ночи. Закрыв глаза, ему ненадолго показалось, что так можно не обращать внимания на взбухающую губу, куда полоснул её маникюр, но передышек не получает и сразу охает с того, как нагревающийся член выныривает из-под белья и подставляется под холодный воздух. Ему не нужно оценивать себя, чтобы чувствовать, как скапливается по венам, приливает к паху и ударяет до каменной на ощупь головки ядреная агрессия, вмешенная в нечто чужеродное. Таня бьет наотмашь еще раз, тянет его за немытые волосы, пока прикладывает туфельный носок к его лобку, каблук опасно маячит где-то под яйцами. Пока она качает ногой, Грачевич хлопает ртом, подобно рыбе, и не может даже подняться и смазать пот со лба и висков. Танино лицо неуловимо: кривя в отвращении нос, в секунду снова мертвенно неподвижно. Едва каблуком приземляется на кожу, заходится злостью, сжимает губы в линию, опорной ногой продавливает половицы, и раздражающе шумное, паническое дыхание Грачевича сопровождается вязкими скрипами пола. На третьем ударе Юрий перестал чувствовать левую часть лица, уронил голову на плечо и попытался заснуть. Танин каблук замер, остроносая туфля прекратила угрожающе маячить над агрессивно стоячим членом, и Грачевич успел предположить, что чем быстрее заснет, тем скорее Татьяны не станет. И стоило пробежать шальной мысли о том, что опасность его только сильнее взбудоражила, как его рывком тряхнуло на месте. В горле застыл вдох, от паха прокатывало колючим жаром. Грачевич открыл глаза и издал жалобный скулеж, лицезрея танину черную ладонь, грубо сжимавшую, наступательно двигавшуюся вдоль плоти. Вторая рука оттянула Юрия за волосы к железу за спиной. К ногам его пробивала мелкая дрожь, к загривку — противный холодок. Он поднял взгляд на Таню и протяжно застонал, встретившись с посторонними, дремучими глазами на любимом лице. Её глаза отливали горячим коньяком на солнце, в нём поднимались, как чай, золотые пластинки. Грачевич не смел моргать, рассматривая, как тиховодно плывут вокруг крохотного зрачка калейдоскопные узоры, в которых он видит себя императором, чувствует себя победителем. В её глазах Юрий, куда бы он ни пошел, с кем бы не заговорил, всегда важнее и правее. Одурманенный мужчина шире раздвигает ноги, толкается в руку и тягуче стонет. Ему на плечи падают её волосы, вполглаза замечает высвобожденную из белья грудь, тощие бедра, смятую у туфель юбку. Таня не спешит убыстряться, от чего Юрий хочет податься вперед, влажным ртом взять одну из её грудей и искусать большую горошину по центру. Как в старые добрые. Но Таня не дает, Таня дерет его за волосы, прекращает все ласки только чтобы сжать зазнавшемуся яйца и снова ударить, стоит тому завыть; оттянуть и слегка впиться в кожу ногтями, стоит Грачевичу ошарашенно задергаться. Потянется к её губам — она оттягивает за волосы к постели. Вскинет колено, целясь в её центр — хлопает новую пощечину. Юрию страшно больно двигать руками, любая попытка пошевелить пальцами кончается шоковой волной от ушей до паха. Хорошим знаком стало то, что танина рука вернулась к члену, сбивая мужчине боль. Он, подметив корреляцию между частотой, с которой сопротивлялся, и той, с которой получал пощечины и боль в мошонке, прекратил протест и отдался блаженному первобытному удовольствию, подумав, что Сапогов таким, должно быть, избалован не был. Когда головку плоти распаляет еще более сильным жаром, подобно жидкому огню, Грачевич вполголоса вскрикивает, уводит лицо из-под её очей и смотрит, прокусывая губу, как одичавшая Татьяна еле-еле вбирает в себя его член. И не думает садиться, зажимает мужчине скулу, приказывает смотреть в глаза, пока берет его только до середины. Юрия бьет озноб, невыносимый контраст больных рук, её теплых губ и язычков холода, дразнящих плоть там, куда Танечка не добирается, несмотря на юрин скулеж. Он толкнулся бедрами и почти вошел в неё до середины, за что принял тяжелый, вышибающий дух, удар по груди и закатил глаза. Грачевич давился стонами, бранью, подвывал, когда его девочка, его Татьяна насаживалась ему на колени и моментально выходила, наказывала за ответные толчки, била по щекам, если Юрий в забытьи выстанывал её имя, драла за волосы, если зазывал её своей. «Ещё. Ещё. Дай мне ещё, дай мне больше!», — лихорадит Юрия, под губами влажно. Танин взгляд медленно начинает расплываться, теперь это не терпкий коньяк, но сине-рыжие хвостики огня. Татьяна замирает, держа внутри его пульсирующую головку, и прячет руки по карманам пальто. Юрий, взвыв, откинул голову, конвульсивно задвигал бедрами, и вскоре почуял, что задыхается уже сильнее, до жгучей боли вокруг шеи. Затянулась на коже знакомая пахучая резина, Грачевич задергался и начал терять татьянин облик, борясь с темными бликами перед глазами. Татьяна снова уселась на нем, натягивая в обе руки микрофонный шнур, все время держа глаза только на его розовом лице. Актом жалости к Юрию было лишь несколько глубоких толчков, в которых она насаживалась чуть-чуть поглубже, выбивая из мужчины слезы и, казалось, весь святой дух. Чуть уловив, как напрягся и запульсировал Грачевич, — в бреду шепча «ещё» и «не уходи», — Татьяна встала на ноги, сильнее навалилась на мужчину и аэмоционально стала наблюдать, как мужчина безостановочно стонет, хрипит и изливается под себя и на свитер. Не дожидаясь, последним штрихом её нежная рука поднимает с пола стрелу и размашисто вгоняет ошалённому Грачевичу в левую грудь. Когда комната затихла, Юрий полагал, что погиб. Хотелось пить и спать, в груди зудело, глаза болели. Куда бы ни посмотрел, везде отпечатывались её глаза. Татьяна стояла в паре метров от него, загораживая оконный свет, по прежнему безэмоциональная и безучастная. Она не убрала с пола ни юбку, ни белье, оперевшись на одну ногу, следя за Грачёвичем в одном пальто. Ему хочется взять её за волосы, он кусает от обиды губу и сосет собственную кровь. А его Танечка замерла гранитной статуей, сжала кулачки, и Юрия прошибло от шелеста чужого плача. Фарфоровое лицо Татьяны ломается слезными ужимками, снежные локоны подрагивают, а Грачевич стремительно вбрасывает белый флаг и одними губами плачется о сожалениях, скулит, что ошибся, ноет, что желает свою девочку снова к себе, рядом, под собой. Вернись, я все прощу. Его зазывы застряли в глотке, едва позади неё, в темном дальнем углу, вспыхнула новая пара глаз. Они неспешно подплыли к плачущей, обернувшись сперва клубком пыли, а затем — изящным мужчиной с волосами почти как у Татьяны, завитыми, пышными. Роскошными. «Какое к-р-айне омер-р-зительное зрелищ-е, вы к-р-айне омер-р-зительный человек-к», — зашипела тень, задвигалась, вытянула черные ручки, обвила Татьяну и прижала к груди, как любимую жену. Забегали по её белокурой голове угольные огоньки, Танечка подняла голову, махнула на тень рукой. Та упала тяжелым дымом, и мягкие губы её бывшего мужа неспешно слились с её, напоследок поцеловав обе щеки, где не высохли слезы. «Я же говор-рил, — зашептал Сапогов, нежно подняв за подбородок танино лицо, — Я же говор-рил, что так и будет. Нежн-ность моя, иди ко мне». Древко торчавшей в груди стрелы загораживало Грачевичу вид на Таню, но он четко следил, как чернорукий Сапогов аккуратно уводил её от него. Она метнулась было к окну, но Ричард мягко развернул её к центру комнаты. «Здесь, сладость, — улыбалось его гранитное лицо, — Здесь, все как ты любиш-ш-шь». Грачевич, разозлившись, рявкнул к себе не то Таню, не то того, кто рядом. Пока Сапогов избавлял её от пальто, что легло позади широкой простыню, огромной юриной ошибкой было следить за ними. Кудрявая тень вальяжно накрыла улегшуюся на ткань Таню. По тому, как сладко она принялась стонать, Юрий подметил блуждающее по ее груди пламя, как и то, что возбудился с новой силой. Глаза у Сапогова были красные, с перебежим блеском, тяжелые, менее страшные, чем татьянины. Но вот руки собственнически раздвигают Татьяне бедра, и алые глаза устремляются на Грачевича. «Я же сказ-зал, — ухмылялась тень, — Я всегда на сотню шагов впереди. Был и буду». Под общие стоны Тани и Юрия, ловкий и подвязанный язык Сапогова принялся ласкать танины влажные губы. Юрий жмурился от ноющей грудной боли, просто жмурился, чтобы не видеть их вместе, не слышать как она мычит от наслаждения. Юра горит от унижения и стыда, голова гудит от желаний подорваться, благоговейно вылизать свою девочку в отместку за все или сбежать под половые дощечки от омерзительно влажных звуков, выколоть себе глаза или не пропустить ни единого момента, вскинуть руки чтобы сжать стрелу или агрессивно сжать член, содрать трением кожу и кончить, смотря как Сапогов вылизывает Татьяну до последней её судороги, как внимательно целует, кусает губы. Татьяна нетерпеливо толкается Ричарду в лицо, тащит рукой за волосы, второй зарывается в собственные, пока откидывает голову на пол и не принимается заново смотреть на Грачевича холодным взглядом. Юрий мог видеть, как Сапогов трахает его девочку изящными пальцами, расстраивается, что смотрит не на него, и принимается сильнее сосать клитор, перебиваясь на быстрые мазки языком. Он смотрит ей в глаза и не сдерживает слез, ему отвратительны подобные ласки, но в нем полыхает каждый нерв от того, что он здесь, а сапоговы пальцы и язык — в ней. Грачевич снова задыхался, следя как Ричард то останавливался, облизывая пальцы, то снова ускорялся, заменяя пальцы на язык, на что Татьяну начинало трясти. Так, она зажала бедрами его голову, отпустила руку, а второй вдруг потянулась к Грачевичу. Юрий взвыл, вспомнив, как резва была её рука, и толкнулся к ней, позвал её. Но вот рука не дошла, и мужчина замер, перестав дышать. В её руках по новой натянулся черный шнур, с новой силой принявшись душить Журналиста, в довесок задевая стрелу, от чего та начинала растягивать кожу, ковыряться внутри. Юрию заложило уши, забило в виске. В бреду и агонии он готов бы рассмеяться от вида, как Таня, не отпуская голову Ричарда, играется, как кошка, со шнуром, ритмично двигая тазом. Затем отталкивает Сапогова от себя и набрасывает шнур ему на шею. С каким же упоением Ричард принимает узел и хрипит, когда Татьяна начинает душить, не успев слизать с губ её сок. Грачевич оседает на пол, сопротивляясь мучительным ударам в виски и грудь. Шнур тянул его от кроватной ножки, затягиваясь еще сильнее, от чего Юрий почти ничего не видел. На мгновение перед падением в бессознательное, он услышал танин последний звонкий стон и будто бы увидел облитого пламенем Ричарда, чьи пышные волосы сгорают в черни, оставляя лишь копну коротких, воронье-черных волос.

***

Журналист очнулся у кровати, озябшим и усталым. Окружали его лужи разлитого ликёра, слюны и пахучей рвоты, кожа под трусами болезненно отлипла от засохшей спермы. Обе руки он отлежал до состояния, при котором перед стреляющей судорогой пальцы не ощущаются вовсе. За окном томились вечерние сумерки, на полу лежал, отброшенным, его пальто. Грачевич сожалел, что проснулся.