Далекий снег

      Взгляд Журналиста десятый раз бежит по одному параграфу бестолковой газетной статейки, суть которого он забывает спустя секунды. А все от того, как маячит впереди размыленный силуэт Тани, прыгая с одного конца комнаты в другой, предположительно, стараясь попадать в такт жужжащего приемника. С самого утра её уложенные кудри крепко следят за тем, чтобы Грачев не подкрадывался переключиться с радиоволны классической музыки на новостные сводки и интервью с коллегами по сверхъестественному цеху (чтобы в середине декабря она еще раз выслушивала его бухтенье о продажных современных журналистах? Тушите свет!). Взамен Грачеву целый день нет нужны чем-либо заниматься кроме чтения почтовой газеты да почесывания усов, Танечка гонит его по комнате намыленной тряпкой, лишь бы в уборку не вмешивался. Какие бы вопросы не задавал, у Восьмиглазовой на все один ответ, — легче дышится, голова проветривается, и вообще, новое время в старом хламе встречать, значит себя не уважать. В конце-концов, Грачев замаялся перечитывать не дальше двух слов, а думать о пыльном ковре, отложил газету и заменил в футляре оправу для чтения на привычные диоптрии. В них Таня мгновенно переставала быть пляшущим пятном, и Юрий наконец подметил, от чего ей нравилось чистить квартиру в одиночку: она пританцовывала, сбросив тапки в коридор. По радио, изредка заикаясь, крутили довоенный вальс. Золотая пора для передач, круглосуточно вещающих мало кому нужное старье, размышлял Грачев, посматривая на складывавшую вещи Татьяну: вот есть год, когда у всех работа, отпуска, и до классики нет никому дела. А как наступает зима, тем более вторая половина декабря, так из каждого пассатижи звучит «Щелкунчик», чтоб ему неповадно было. Ну, по крайней мере, в том, как легко вращается по комнате Татьяна, смывая с телевизора пыль, Юра видел повод считать, что она пребывает в безмятежном наслаждении и гармонии. К четырем часам уже смеркалось, а Татьяна уже переживала, что мытье подоконников с окнами, выноску мусора и сортировку юриных старых сервизов придется откладывать на завтра. Под установленной елкой лежат еще не вскрытые коробки елочных украшений. К вечеру Грачев уже свыкся слышать друг за другом вальсы и даже перестал им противиться, начав следить за тем, как Восьмиглазова покачивается, как береза на ветру, сортируя по шкафам их одежду. Переступает с ножки на ножку под «На сопках Маньчжурии», мычит мелодию, убирает с глаз падающую челку. Как зазвучат трубы, — отводит ножку назад, делает поворот и сразу наклоняется за свежими вещами, балансирует на неровном ковре элегантными вращениями, и как бы не подвернуть при Грачеве ногу. А он все смотрит и смотрит, и понимает, откуда у неё такая своенравная осанка. Домашние обтягивающие штаны очерчивают подтянутые ноги, старое платье, в котором всегда убирается, поднимается на ветру подобно дорогой вуали, с правого плеча спадает растянутая бретелька, которую Татьяна рефлекторно поправляет. А жаль, Грачеву того и надо, что рассматривать родинки на её спине. К пяти Татьяна заканчивает ворковать грязными тряпками. К удивлению Юры, чтобы отдохнуть, ей потребовался один обжигающе горячий чай и половинка полумягкой вафли. Немного погодя, она вплыла в комнату как новенькая, и устремила внимание на голую живую ель в углу у окна и невскрытые под ней коробки. Маленький радиоприемник покряхтел, погудел, закашлялся. Тихо зажжужал «Утомленные солнцем» и будто сам принялся пританцовывать. Татьяна, замечтавшись, возобновила мычать мелодию, пока Грачев не выждал исподтишка и не обнял её аккуратную талию, сцепив позже руки на животе. «Прости, задержалась. Пойдем, переключу», — прошептала Татьяна. Грачев ничего не ответил, уронил голову к её шее, и начал потихоньку раскачиваться. «Терпеть не мог убираться в детстве, — заговорил он, — Дед без трости ходить не мог, а как это слышал, выхватывал бабку мою посреди работы и кружился с нею до поры, пока она не выхватывала веник и лупила его по спине. Я смотрел на них и стыдился, как под такое старье можно двигаться, тем более с девчонкой. Ну, бабушка же когда-то была девочкой, так?»

Утомленное солнце нежно с морем прощалось В этот час ты призналась что нет любви.

Татьяна засмеялась; за это Юрий поцеловал её плечо, смахнув бретельку. Стояли у раздетой елки, раскачивались по сторонам и молчали. Татьяна мягко поднялась на носочки, развернулась к Юре, будто бы приземлилась к нему в объятья и смущенно заулыбалась. Грачев смущался не меньше, но, преодолев дрожь в руках, вложил ее ладонь в свою и потянул в центр комнаты. Остановились. На удивленно вскинутые танины брови Юра пожимал плечами, пока выпрямлял спину и нежно укладывал руку сначала на талию, затем её — на свое плечо. Медленно, так же стыдливо, как в детстве, приглашая танцевать самую румяную девочку в классе, с самым пышным платьем и вздернутым носиком, на глазах у всех. — А ты умеешь? — с прищуром взглянула Татьяна на Грачева, поглаживая плечо сквозь футболку. — Ну, не первенство города, но кое-что из движений запомнить удалось, — он потянулся поправить очки, затем пустил руку Тане в волосы, стянул с них резинку, — Танюш, какие волшебные у тебя волосы! Дед всегда хвастался, какие у ба в молодости волосы прибухшие были, как дикий хмель.

Мне немного взгрустнулось Без тоски без печали В этот час прозвучали слова твои.

Юрий обоими руками пробежался по таниным волосам, отмерил по краями толстые пучки прядей и набросил ей на грудь. Таня осторожно начала уводить его в танец. Не прошло и минуты, как оба уже смотрели по сторонам, переступая с ноги на ногу. Таня пряталась за волосами, посматривая вниз, как бы не споткнуться о его носки; Грачева от смущения душило кашлем, извинялся каждый раз, как наступал Тане на ногу и кусал губу, поглядывая на переливающийся блеск ее волос.

Расстаемся я не стану злиться Виноваты в этом ты и я,

— Ходи с распущенными почаще, пожалуйста, — прошептал Грачев, крепче обнял за талию и попробовал закружиться. Взмахнув рукой, покружил вокруг себя Татьяну, вскоре поймал за талию, прижался ближе, и шаги его стали размашистее, — Смотри как могу, хоба, держись крепче, Танюшка! — вскричал Юра, окрыленный эйфорией, закружил Татьяну по комнате еще раз и резко поддался вперед. Татьяна замерла, левитируя над полом и не отпуская юриных рук. Нависший над ней Грачев покраснел от её большой улыбки, как мальчишка, но отчего-то зажмурился и издал усталое «ох-хо-хо-ох».

Утомленное солнце нежно с морем прощалось В этот час ты призналась что нет любви.

— Родной, — Татьяна жалобно свела брови и помогла им выпрямиться, — Воды принести? — У дедушки это получалось удачливее, ох-ох-ох, а ведь ему еще не было и сто одного года! — Грачев вежливо отказался. Они вернулись к медленному пританцовыванию по кругу, не сбавляя темпа и при затихнувшем приемнике. Она приложилась щекой к его плечу, он ткнулся носом в её затылок, блаженно прикрыв глаза. Вальс сменялся вальсом, в комнате стало совсем темно. Ни Юрий, ни Татьяна не соглашались останавливаться первыми, больше увлекаясь перебрасыванием поцелуями. Она клюет Юру в колючую щетину, Грачев касается губами виска. Татьяна прошепчет: «Моя любовь», — Грачев пылко ответит: «Моя жизнь». В какой-то момент Юрий устал вальсировать в середине новостной сводки, плавно остановился и жадно потянулся за поцелуями, на что Таня приложила к его губам пальцы и кокетливо повертела головой. — А когда будет елка? — оставлять Грачева без ласки означало развязать баталию, чем он и пользовался, осыпая поцелуями её руку и двигаясь дальше, пока не доходил до шеи, поднимался выше и не получал желаемого. Татьяна одобрительно укусила его за губу. — Ну не знаю — не знаю, уважаемая. Вот разрешите мне после ужина затанцевать вас так, что ноги под землю уйдут, тогда я, быть может быть, что-нибудь и быть может. Может быть!