Чужой среди своих

Ощущение мокрой простыни под телом — официально самая мерзкая часть пробуждения. Или всей жизни в целом, я еще не разобрался, но когда ты поднимаешь тело в горизонтальное положение и эта белая мразота липнет к холодной, влажной коже, то хочется сдохнуть. Тахикардия бьет сбитым, нездоровым ритмом по артериям. Так громко и гулко, что сердце ощущается на языке; попытки сглотнуть и опустить его обратно в грудную клетку венчаются жаждой. Такой, знаете, животной, когда готов за место на водопое рвать и метать, зубами там или клыками. Спасибо людям за то, что придумали бутылки с водой. Первый глоток выплескивает в организм желание жить. Временно, правда, но за ним следует еще пара глубоких, жадных — и становится легче. Находят иллюзорные силы оглядеться, прийти в себя. Собрать еще сонный рассудок по крупицам. Я ненавидел подобные пробуждения. А еще я ненавидел долгие и нудные описания в текстах, так что, пожалуй, избавлю вас от деталей, как муторно и долго натягивать на себя рабочий скафандр. Подобно рыбьему (русалочьему) хвосту из тиктоков, где дамы работают аниматорами в воде где-то в океанариумах Китая. Я никогда не носил ничего подобного, но отчего-то мне кажется, что материал похожий. Или нет? Наверное русалки бы в своем латексе тут не выдержали. Атмосферное давление путь и равнялось земному, однако не на все сто процентов — показатели то поднимались, то в некоторых моментах, к примеру, на входе в навигацию, ужасно прыгали вниз. Легкие разом присасываются к ребрам и приходится задерживать дыхание, как на глубоководном погружении. На глубоководном погружении я тоже, кстати, никогда не был. Моя жизнь не выходила за рамки «дом-работа», слишком плотный график застревал в моей заднице анальной пробкой, не дающей мне лишний раз пошевелиться. Выбраться на пикник там, или, не дай бог, провести отпуск вне границы родного города. А вдруг экстренно вызовут на работу? Придется же приехать, ведь я такой в-рот-ебись-незаменимый. Прямо как здесь, если слушать внушающие лекции Синего. Я — часть корабля, фундамент их экипажа. Какой же бред. Кстати о бреде. На моей практике было как-то два случая клинической смерти. Ужасающее зрелище, когда буквально вытаскиваешь труп, уже охладевший и начинающий разлагаться, обратно. На этот свет, вдыхаешь в него кислород жизни, вынуждая мозг загораться электрическими зарядами сожжённых нейронов, а сердце лихорадочно разгонять уже остановившуюся кровь. Всего дважды я воскрешал мертвецов и каждый из них, отойдя от последствий, рассказывал интересные истории. Мне запомнился особенно второй — дедок, 65 лет. Он у нас еще месяц под наблюдением лежал, ноги отказали ниже коленей, а ему все нипочём: счастливый был, словно заново родился. И грезил всему медицинскому персоналу одну байку, как побывал на том свете. «Я видел собор, — говорит мне однажды, когда я проверял чувствительность его нижних конечностей, — красивый невероятно. Огромный такой, я попал туда, как закрыл глаза. Не было ни тьмы, внучок, ни холода. Только огромный собор Богоматери, и людей много-много. Детишки бегают, я взгляд вниз опускаю, а я и сам молод. Пацаненок еще, бегал меж лав длинных, а рядом свечи колыхались от нашего движения. И так спокойно было. Так хорошо. И матушка не ругалась совсем.» Я проникался его красноречию каждый раз, словно впервые слышу историю, где его душа меж мирами бродила. Работая со смертью рука об руку, больше всего меня пугала мысль, что на том конце, когда сердце отбивает свой предначерченный последний ритмичный стук — ничего нет, никто не ждет. Будто выключают электричество, оставляя тебя в помещении без окон; и глаза не успевают привыкнуть к окружению, так и не встретив ни один отблеск света. А после, уже перед выпиской, жена его мне и говорит: «Муж мой нигде и побывать не успел, так до старости дома и просидели. Однажды лишь его мать в собор в столице водила. Он эту историю всем и рассказывал весь свой век. Вас, наверное, тоже ею замучал? Уж не серчайте.» И почему-то сказка в моей голове обрела тривиальную логику: не было ни пограничного мира, ни двоякости души; разум предсмертно подкинул мужичку самое яркое воспоминание его собственной жизни. Собор. Матушку. Молодость. И спокойствие. Так обыденно и просто, что в тот момент я ушел пораньше — обдумать, все равно вышел в свой выходной, чтобы стены дома не давили пустующей белой краской. А в понедельник так на работу и не доехал. Оказался в собственной иллюзии сознания. Да, это единственное объяснение, что пришло мне на ум спустя столько времени беспрерывного размышления: происходящее — моя личная клиническая смерть. Возможно в реальном мире я лежу на операционном столе, прошло всего минут пятнадцать моего отсутствия, но для меня, тут, в вымышленной вселенной, — целая неделя. Неделя, где я на космическом корабле играю роль космо-врача. Даже перед смертью не дают отдохнуть, насколько же слабоумна моя фантазия? Как очнусь, обязательно уволюсь. Похуй, сбережений хватит на пару месяцев; я обязательно уеду куда-нибудь, обязательно увижу мир. Обязательно запомню хоть что-нибудь, и коль некому будет рассказывать в старости — я расскажу самому себе интересную историю перед смертью. Возможно даже увижу тот самый Собор Богоматери. Лишь бы не работу. Лишь бы не этот ссаный космический корабль с не менее санным белым скафандром. Стекло шлема закрывается в тот момент, когда в дверь моей каюты тяжело ударяют чем-то тупым пару раз. Машинально передергивает, словно я и вовсе позабыл, что не один тут. Интересно, кто эти люди и почему они в моей фантазии? Персонажи из фильмов, что ли? — Подъем был семь минут назад, — раздается голос Зеленого, но внутрь он не заходит. Ебать я херовые фильмы внимал, раз решил запомнить именно такого говнюка. Еще и воспроизвести в иллюзии! Или я больной ублюдок, или пора пересмотреть приоритеты своего интеллектуального развития, — Или для тебя особенное приглашение, принцесса? Он, казалось, все еще зол после вчерашнего. Вот неженка. Короткое «иду» теряется в перебивке шагов, когда я выхожу из комнаты в небольшой коридор, нафасованый различными коробками. Точно, Желтый как-то жаловался, что места в хранилище не хватает, а положить метал на полочку, где написано «пластик» он не может чисто принципиально. Вот и лежат коробки у нас в спальных отсеках. С глаз долой и с сердца вон, как говорится. Все, в прочем-то, были не против, так что так и оставили. — У тебя работы нет, что ты решил за мной заскочить? — коридорная кишка вела через щиты, в центр связи. Оттуда, через хранилище, уже можно было и разбрестись по кораблю: кто в столовую, кто дальше, в электро или камеры наблюдения. Как минимум, я надеялся, что дальше хранилища его фигуру в своем мнимом личном пространстве наблюдать не буду. Напряжный тип, от него аура тяжелая веяла, словно по полу мастилом размазывалась: один шаг и ты вязнешь в непроходимом шлейфе его спрятанного недовольного ебала. — У нас у всех работы нет, сперва нужно у тебя отсканироваться. Я первый пойду, считай очередь заранее забил. — Спасибо хоть не стрелку. — Допиздишься, будет и она, — ладно, признаю, это было забавно. Вести словесные перипетии, пока дело не доходило до рукоприкладства, всегда манило. Элитный флирт, а точнее, его базовый минимум, и Зеленый его исполнял на ура. Пожалуй, мы бы даже смогли подружиться, не будь замкнуты в иллюзорном больном сознании имени меня. — Когда я очнусь — ты исчезнешь, — я бросил это машинально, но игриво-улыбчатого тона, наверное, видно не было, потому что Зеленый подозрительно низко косит на меня свой шлем, словно пытаясь без слов сказать: «да как же ты зае-…». — Белый, — вместо простроенного в моей голове диалога, коллега отходит от сценария, добавляя в ноты голоса… Блять, я даже не пойму, что это за эмоция. Динамик слишком деформирует низкий эмоциональный интеллект некоторых особей своим шипением, как по рации, — А ты вообще сканировался сам? Заявочка поступила сильная. Ну, нет, я же врач, кто бы меня сканировал-то. Хотя нажать на парочку кнопок может каждый. Я и вправду упустил этот ньюанс, и ни Синий, ни Красный об этом мне не сказали, хотя, очевидно, видели недостающие отчеты в одном экземпляре. Может это из-за того, что они оба мутных черта с отвратительными показателями? Мол, не рой яму другому, сам в нее попадешь и врач не подкупится угрожающим голосом. — Это личная информация, не думаешь? Сканировался, — ему не обязательно знать. Сейчас всех отпущу и попрошу Фиолетового осмотреть меня. Бесплатный чекап, зачем его упускать? — Беспокоишься, небось, а, Зеленый? Да брось, — догоняю его фразой, видя, как крупная фигура тут же выпрямляется и, проходя через камеры наверх, заворачивает в угол мед.блока, — мы могли бы подружиться, не будь ты таким… А вот тут уже догонять не пришлось. Зеленый стопорится на входе, и шлюзы шумно вдыхают пар, словно огненные драконы, желая сомкнуться обратно. Но фигура мешает. Не дает сенсорам сработать, не дает выполнить свою работу. Тормозит все пространство вокруг и, подходя впритык, я ощущал, как тормозится следом и мое сознание тоже. Словно вхожу в его тяжелую ауру, погружаясь в ней, как в болоте. Больше шевелишься — больше засасывает, не оставляя надежды на спасение. Тревога проткнула гортань быстрее, чем я осознал, чего испугался. Чего испугались мы оба. — Стой, — Зеленый успевает упереть руку о дверной косяк поперек моей груди прежде, чем я делаю шаг глубже. Внутрь мигающего красным светом пространства. Лампы, некогда излучающие болезненно белый свет, были пропитаны засохшей пленкой крови. Картинка перед глазами слишком наигранно помутнела, и будь у меня инстинкты — я бы никогда не опустил взгляд вниз, не оторвал бы его от блядской мигающей лампы. Но люди обделены инстинктами, обделены умением слушать собственный внутренний голос; я делаю ошибку, уводя глаза по стенам к полу. На больничной плитке виднелся неровный узор. Словно кто-то случайно опрокинул ведро краски и та, по незнанию, куда же ей течь, устремилась по швам, вырисовывая уродливые ручейки. Кровь. Густая, покрытая сверху небольшой пленкой, она не успела пропечься в холоде этого помещения достаточно, чтобы остановить свое движение. Теперь сосудами для нее служило стерильное покрытие. На мгновение показалось, что и оно шевелится, дышит, в попытке насытиться кислородом, но эта быстрая иллюзия прошла — вместе с убежавшим Зеленым. Его рука, оказалось, все это время держала мое тело у двери, и с его уходом — ушла точка опоры. Это шевелилась не кровь — это уходил пол из-под ног, вынуждая тяжелое тело с грохотом упасть на колени перед багряной комнатой. Запах смерти тяжело перепутать хоть с чем-то: он бьет в нос кисло-сладким послевкусием мяса, оставленного на кухне на целую ночь. Гниль просачивается в фильтры, оседает на языке трупным вкусом, и желудок реагирует молниеносно — скручивает спазмами, пытаясь вытолкать наружу этот блядский яд. Но мышцы слишком заледенели. Тут и правда так холодно, да? «Фиолетовый, наверное, замерз.» Такая странная, коротка мысль, и взгляд цепляется за то, что когда-то было полноценным человеком. Кусок разорванного мяса лежал в центре комнаты. Я пытался машинально отыскать голову, просто чтобы иметь возможность хоть как-то наделить личностью то, что осталось, но… Но ее нигде не было. В пустом шлеме от скафандра виднелись свисающие сероватого цвета части мозга. Держались на присохших к стеклу волосах. Темные, пропитанные кровью, те облепили собою почти все пространство, словно череп разорвало изнутри, оставляя только тонкую, безжизненную оболочку. Новый вдох вселяет вкусовым рецепторам вкус метала. Словно я не стою рядом, в паре метров — нет, — а словно я припал губами к лежавшему поодаль трупу, поедая его тухлые остатки. Живот скручивает по новой и в этот раз глотка поддается, пропуская горькую желчь в рот — я едва успеваю открыть стекло шлема, выплевая собственные, казалось бы, органы на кафель возле коленей. Странно, как мозг тут же забывает о случившемся, концентрируя все внимание на том, как крупно дрожит тело и слезятся глаза в момент рвоты. Это помогает. Это отрезвляет. Я цепляюсь пальцами за дверной проем в тщетной попытке встать, но кто-то уже подхватывает меня под руки, буквально отволакивая в сторону. С каких пор я стал таким нежным? Неужели это первый труп на моем веку в подобном состоянии? Неужели я настолько размяк? Неужели кто-то из тех, кто сейчас бегал всеми цветами радугой пред моими глазами, сделал это? Сделал это с Фиолетовым? Каждый охотник желает знать, где сидит фазан… — Все хорошо, не смотри, все хорошо, — ого, меня еще и успокаивать успевают. Хорошие у вас приоритеты. Попытка выдавить улыбку венчается полным провалом — меня рвет еще раз. Надрывно, с кричаще-хрипящими стонами из самой, мать его, преисподнии, после которых глотку будет драть еще пару дней точно. Ни черта не хорошо, — Посмотри на меня. Вот так. Розовая беспокойно крутилась своим ярким шлемом перед моими глазами, но за ее фигурой можно было видеть, как экипаж неподвижно стоит перед дверями. Пожалуй время в этот момент замедлилось. Знаете теорию, когда люди сходят коллективно с ума в один и тот же момент? Думаю с пространством работает примерно так же, когда секунды зависают в воздухе и превращаются в тягучую кашу сразу у нескольких. Наш маленький оазис остановился в это мгновение, разбился в щепки, как неосторожно упавший хрустальный бокал на кафель. Розовая снимает мой шлем — это, кстати, прямое нарушение правил, — и дышать становится легче. Рвота попала за края стекла и потекла по скафандру, наполняя рецепторы еще и мерзким зловонным запахом желчи. Еще бы, в желудке ничего не было уже хер знает сколько времени, только небольшие порции батончиков, чтобы мы не переваривали сами себя. В висках все еще гудело, когда женские руки крепко сдавили мне их с двух сторон головы, убирая налипшие из-за пота волосы назад. Я пристально смотрел на нее, но в стекле шлема видел только свое — чужое — бледное лицо, с поплывшими от ужаса морщинами под глазами. Выглядело жалко, болезненно и заразно. Тело машинально дергается назад, дабы выпутаться из касания чужих перчаток о кожу, но Розовая настырно удерживает мою голову, внимательно всматриваясь в… Куда-то, я не понял, но предполагаю, что она пыталась оценить мою вменяемость. Дорогая, я ебнулся окончательно, все хорошо, спасать некого. Спасать больше некого. Взгляд плывет за ее тонкую фигуру, цепляясь за задний план. Синего с Зеленым не было. Кажется, вошли внутрь. Оранжевая куда-то повела Коричневого, держа его за плечи, в сторону столовой, вроде бы. Они были близки. За недолгое время, что я провел в мед. отсеке, нас всегда было трое: Фиолетовый, Белый и Коричневый. Я часто не мог найти общую волну; между ними она словно обретал другую, неведомую силу. Эта эфемерная связь складывалась в каждом их диалоге, в каждом брошенном взгляде, в каждом оборванном выдохе дыхания, после того, как легкие опустошили слова. Я наблюдал за расцветающим бутоном крепких отношений, но не мог понять — какие они. Друзья? Братья по работе? Возлюбленные.? О, не подумайте, я не был гомофобной натурой, но, скорее, эта стезя была просто мне не по душе. Мысли вихрем заполняют голову, пытаясь избавить сознание от нагрузки и стресса — Коричневый, отношения, гомофобы и члены, Синий и Зеленый, прошедшие внутрь комнаты, Фиолетовый, Розовая и ее щебетание, смешанное с беспокойством, Фиолетовый, Красный, что-то бурно обсуждающий с Желтым, Фиолетовый, Черный, стоящий поодаль и словно боящийся подойти поближе, Фиолетовый. Фиолетовый. Он мертв. Нет, подождите, нет. Он убит. Его хладнокровно, с особой жестокостью убили. Так не поступают по неосторожности — так рвут дикие твари, в попытке утолить свой животный, необузданный голод. Так раздирают ради пропитания. Или ради прихоти. Тело, все еще тяжелое, поднимается на ноги, вырываясь из рук Розовой. Я видел, как она нервно отступает, видел, как трясутся опускающиеся вдоль швов руки. Она не пыталась уберечь меня, боже, конечно же нет, — она пыталась спасти себя. Сильная, крепкая женщина — она была выдрессирована, как служебная собака, чтобы покорять межгалактическое пространство. Но ее не готовили к тому, что самых приближенных и единственных, кого она будет видеть на протяжении трех будущих лет, придется хоронить. Собирать по частичкам остатки, а потом, скорее всего, выбрасывать в люк, как мусор, что каждодневно очищает Зеленый. Она была к этому не готова, а потому так цеплялась за первого увиденного — за меня. Женская фигура словно увядала на глазах, стала маленькой, скорёженной, потерянной на фоне происходящего. Я так и не смог пройти мимо нее. Не смог обойти, примкнув к группе коллег, что сейчас осматривали место происшествия. Это была бы намеренная жестокость, а ее у нас на девятерых уже предостаточно. — Пойдем отсюда, — это странное чувство, когда ты не узнаешь свой голос. Но я к нему уже привык: и к чувству, и к голосу, и к ощущению неузнаваемости всего в целом. Кажется, я даже воспоминания свои не узнавал, только проблесками всплывали какие-то фрагменты, но будто и не мои вовсе. Словно я украл их у кого-то. Возможно у тела, в котором сейчас находился? — Пошли, Розовая, давай же. Оторопение — заразная штука. Женщина очень медленно разворачивается на пятках и, перед тем, как сделать шаг за мной, останавливается напротив открытых дверей. Красный закрывает собою полноценный обзор, но даже за его крупной фигурой видно неприродно лежавшие ноги Фиолетового. Оторванные от остального, расчленованого туловища. «Меня заставят его осмотреть» — это первая мысль, что проткнула голову с необычайной ясностью. Остро и трезво. Я словно не подумал об этом мимолетом, пока, держа Розовую за плечо, направлялся к круглому столу в столовой, — нет, — я словно наверняка знал об этом. Это лишь вопрос времени. Цена поставлена, молоток ударил о подставку. Рассудок окончательно продан.

***

Не уверен, сколько прошло времени перед тем, как гробовая тишина в столовой нарушилась хором топота тяжелых ботинок. Мы сидели, не двигаясь, за круглым столом, и каждый думал о своем. Я бы предпочел не думать и вовсе: взгляд падает на плотное, защитное стекло в дальнем углу комнату, но за ним, на удивление, ничего не поменялось. Космосу плевать на проблемы, плевать на душевные перипетии. Он просто космос, принимающий в себя летающий корабль, чей груз — девять проблемных душ. Было десять. Было на одну небольшую вселенную больше. Синий грузно упирается ладонями о край стола, и в этой позе ясно читается его вековая усталость. Он как чертов дуб где-то по середине городского парка, прошедший и Крым, и Рим, однако с каждым годом опускающий ветви все ниже к земле. Не уверен, что не давало ему упасть и вовсе: сила духа или гранит характера? Но когда видишь своего капитана в подобном состоянии — обрывается последняя нить надежды где-то на глубине души. Очередная последняя, жизнь практикой показывает, что их еще предостаточно. Можно продолжать испытывать. Молчание резало кожу и казалось слишком красноречивым, но так не могло продолжаться вечно, пусть и казалось по ощущениям, что вечность эта пошла уже по третьему кругу. Вот шлюшка. — Что… — Что нам делать? — мой голос прервал более громкий и уверенный, но я удивленно вскинул взгляд на говорившего. Синий. Этот вопрос задал, мать его, Синий. — Нужно доложить командованию. Сегодня же составлю отчет и отправлю им, — Красный меланхолично растирает собственный шлем, словно таким образом мог достать до кожи головы. Точно, свой я так и не надел обратно. — И что мы там напишем? Что Фиолетового что-то сожрало? — Что Фиолетовый был убит… — Красный снова выдерживает паузу, а после убирает руки от стекла. На нем осталось пару следов чужой запекшейся крови, — …кем-то на этом корабле. Нам нужно сворачивать экспедицию и проводить внутренне расследование. Я не услышал ни единого звука, но все равно послышалось, как что-то лопается в барабанных перепонках. Кажется, у всех одновременно. Это было очевидно — Фиолетовый умер не от сердечного приступа или гриппа, его хладнокровно убили, и этот «кто-то» не мог залезть на заправочной остановке. Потому что мы, сука, в космосе. Этот «кто-то» изначально был тут. Не знаю по какой причине, но я машинально посмотрел на Зеленого, ощущая, как застревает горький ком с привкусом рвоты в глотке. Он уже смотрел на меня в ответ. Он смотрел на меня задолго до того, как я подумал о зрительном контакте. Пристально. Разумеется, первый предатель в его глазах буду именно я… Вот нужно было, блять, оплошать вчера с этим ебаным реактором?! — Красный, ты говоришь слишком громкие слова, — Черный качает отрицательно головой, но в его голосе не было слышно острого несогласия. Он сомневался, как и все, кто находился в этой комнате, — Это мог сделать один из его экспериментов? Я не силен, но… —…Но он возился с существом с метеорита еще с прошлой экспедиции. Забрал его с Земли, ибо то погибало в наших условиях, — Коричневый, ранее молчавший, продолжил начатую Черным мысль. И закончил ее за всех остальных разом. Экипаж знал, чем занимается Фиолетовый — по сути это был его личный научный прорыв, не финансируемый начальством, но покрываемый Синим. Неофициально. — Существо, размером с ебаную ладошку, могло сотворить это?! — крик, что пытаются заглушить шепотом, звучит особенно страшно. Синий срывается, указывая вздымающейся рукой в сторону медицинского отсека, но мы и без невербальных знаков поняли, о чем он. Очень хотелось не понять, — Никаких отчетов, мы не можем допустить прерывания этой экспедиции. Не можем, блять! Первая экспедиция под главенствованием Синего. Его решающий прорыв в карьере, в истории того, кем он запомнится на листах биографии, и с таким началом. С таким концом. В глубине души я понимал его состояние, но это было слишком глубоко, слишком далеко — на поверхности плавали более жуткие и холодящие кровь эмоции. И первой их них был страх. По правую руку я услышал странное шебуршение, словно кто-то пытался сдержать рвущийся наружу всхлип. Розовая. Я сел рядом, когда привел ее в столовую, так и не отпустив хрупкого плеча. И сейчас оно предательски вздрагивало в попытке скрыть слабость хозяйки. Скрыть ее уязвленность перед стаей злых, напуганных псов. Оранжевая увидела это и, не сказав ни слова, встала из-за стола. — Я не могу тут находиться. Мы не можем, — но, не смотря на ее слова, держалась она слишком хорошо. Крепкая несгибаемая глыба, она обошла нас со спины и, подхватив подругу за плечи, направилась к выходу, прямо в спальные отсеки, — Мне плевать, что вы там будете делать с отчетностью, но завтра же я доложу по связи о произошедшем. Это моя прямая обязанность. Если экспедицию свернут, то так тому и быть, капитан. А сейчас, уберите Фиолетового. Он не заслужил и дальше быть в таком, — она запнулась, голос заметно дрогнул в динамики, — состояние. Шлюзы закрыли девушек от взглядов, но никто бы и не посмел их останавливать. Я уверен, каждый хотел бы выйти следом, но то, что позволительно сильной части экипажа — непозволительно для мужской. — Разделитесь на пары. Отныне вашей прямой обязанностью будет контроль и самоконтроль с помощью коллеги. Утро, день, ночь — вы не должны оставаться наедине. Мы найдем ту мразь, что это сделала, — и ни слова об отчётности Синий не проронил. Очевидно, что Оранжевая даст знать о произошедшем завтра. Очевидно, что это конец для Синего. Очевидно, что это шанс закончить этот кошмар для меня, не так ли? Пожалуйста, просто пусть я проснусь и это все пройдет. И тогда я обязательно увижу блядский Собор, а сейчас придется заняться грязной работой. По взгляду Синего было понятно — мы идем не убирать останки Фиолетового, а собирать их по частям. Чтобы потом заново вскрыть…