Чужой среди своих

— Оно пропало, — глухая пустота медицинского корпуса отдается больничным эхом, как если бы кто-то случайно стукнул по пустой деревянной коробке. Слегка приглушённо и несуразно, но вместе с этим громоздко отчётливо, — Оно, мать твою, пропало. Фиолетовый упирается двумя ладонями на жалобно скрипнувший лаборантский стол, нависая верхней частью тела над пустой посудиной, ранее плотно завакуумированной. В некогда толстой, выплавленной из медицинского стекла колбе, виднелось уродливо рваное отверстие. Дырка, в простонародье, и мужчина ещё пару долгих секунд сверлил острые грани разбитого стекла, служившие неким выходом для… Сука, для вполне, судя по всему, жизнеспособного организма. — У нас проблемы, — интонация, слегка вопросительная, под конец утвердилась в своей точности. Это не вопрос, это факт. Фиолетовый не был уверен, что изучал — ну, точнее как, — он не был уверен, что изучил достаточно. Зелёный органический субстрат, похожий на шипастую лозу вьющейся розы на Земле, довольно чувствителен к влаге, питается типичным ультрафиолетом с помощью фотосинтеза, однако с радостью принимает в себя углероды. И белки. И жиры, кстати, тоже. Особенно части наполненных кислородом эритроцитов. Крови у Фиолетового было много: по доброте душевной Розовая отдавала ему на «дохождение» непригодных крыс. Те, не кастрированные, плодились похлеще кроликов, и в этом был плюс, учитывая, что жили грызуны у нее по паре месяцев ещё на тренировочном вылете, однако и лишнее количество было не на руку. Так, лёгкая поддержка популяции путем беспрерывного скрещивания и отсеивания слабых на съедение… На съедение чего-то разумного, что смогло не просто разбить колбу, в которой оно было заточено, так ещё и скрыться с места преступления. Был, конечно, вариант другой: кто-то случайно разбил образец и, чтобы не получить злокачественной пизды, весьма некачественно замел следы. Подозреваемых было целых девять штук, но в приоритете Белый и Коричневый. Все же мед.отсек был обжит именно ими, не считая добавочного приростка Фиолетового. Пальцы осторожно подхватывают осколки разбитого стекла, защищённые прочной шкурой скафандра, и так же бережно отбрасывают в мусорный контейнер. Если экземпляр не сам это сделал, а стал банальной жертвой криворукости его коллег, то волноваться не о чем — те рано или поздно во всем признаются, покладут голову на гильотину и Фиолетовый с экстремально возбуждённым экстазом обрубит верёвку. И все закончится. Занавес. Но если же это не вина чужих рук, то… То, очевидно богу и космосу, это вина его. И тогда уже его собственная хрупкая шея окажется под тенью наточенного лезвия. Такой исход не радовал. Лучше он сам тихо да мирно отыщет беглый росток, все же он не мог отрастить себе четыре ноги или крылья — далеко не уполз бы. Правильно же? Правильно же, еб твою мать? Интерес ко всему странному зародился ещё в самом детстве, когда мать, чей рассудок слабо накрыл пеленой лишний выпитый бокал вина, рассказала как Фиолетовый в ее чреве поглотил своего брата близнеца. Точнее как. Скорее это была битва за выживание — кто кого. Сильными оказались двое, но пока его братец пожирал глазное яблоко Фиолетового — он пожирал его органы, вживляя в себя остатки омниотических клеток. Это как кофе три в одном, только ребенок 1+1, когда в теле рождённого остались не до конца переваренные части собственного же собрата. Зубы и волосы, кажется — мать на этом моменте часто замолкала и прикладывалась губами к бокалу, ярко показывая на лице эмоцию отвращения. Да, наверное не просто осознать, что в твоем собственном теле поедали друг друга собственные же дети. Фиолетовый в эти моменты был рад, что родился мужчиной. И не очень был рад, что лишился глаза из-за случайно образованного второго эмбриона. «Я боролся с монстром», — на бестактный вопрос о произошедшем, Фиолетовый всегда отвечал односложно и одинаково. Он боролся и тогда, когда в 14 лет ему все же вырезали остатки его поглощенного брата. Сгусток отвратительного месива. Врачи, кажется, называли это тератомой, но Фиолетовый считал это слово неподходящим — это был приз, а не ошибка природы. Его личная награда выжившего. И вот сейчас, когда столь ценный экземпляр был утерял — или потерялся сам, — мужчина ощущал безграничную скорбь. Это было его личным детищем, личным, пусть и будущим, открытием. Призом. То, что он привез с космоса и дал жизнь — ровно как-то, что он принес с утробы матери и подарил существование, наделив кусок омертвевшей кожи импульсными волокнами. Они оба могли двигаться, оба могли развиваться. И оба канули в небытие. В шуме методичного шерудения уборки звук битого стекла отдается сиреной в барабанных перепонках. Фиолетовый теряет момент, когда, цепляясь длинными пальцами за край белоснежного стола, плавным и резким рывком переворачивает тот ножками кверху, откидывая в сторону закруглённой стены. Целостные остатки сломанной колбы рассыпаются в стеклянную труху, а вместе с ней испепеляют привычный вид какие-то пробирки, ряд хрустальных шаров, кипа перфекционистично сложенных Коричневым бумаг да прочий мусор. Это не имело смысла — его смысл сейчас где-то на космическом корабле, вероятно всего ищет органическое пропитание, ведь подходящего освещения тут отродясь не было. Астероид «Магниола», что и был родным местом происхождения симбионта живого существа, не славился ни первым, ни вторым — насколько ученому было известно, что очевидно замедляло рост образца. Если и вовсе не сдерживало (убивало?) в нем возможность развития. Фиолетовый же это недоразумение исправил. И сейчас платил по счетам. Ироничное подведение итогов. Ему нужно было его отыскать первым. Он ведь, блять, единственный знал, что с ним делать — ядовитые шипы не оставляли серьезных последствий для организма, кроме как длительной интоксикации и слуховых, зрительных галлюцинаций. Однако, это все были лишь гипотетические догадки. На практике он физически не успел проверить: сначала поломка реактора, потом собрание, до этого на днях — подготовка отчетности для руководства по поводу чистоты их кислородных баллонов и состояние атмосферного состава вне этого корабля. Неотправленные документы лежали под грудой перевернутого ранее стола, он не успел их отсканировать, потому что был слишком занят разбирательством выходящих данных. Что-то не сходилось, окружающая среда вне судна была чрезвычайно токсичной, если сравнить образцы, что он взял сотню миль ранее. Словно они случайно заплыли в ядовитое облако. Интересно, знало ли об этом руководство и Красный, что отвечает за навигацию да постройку маршрутов? Очевидно, мать его, знают. Как минимум, хоть кто-то из них. Разбираться времени не было; Фиолетовый делает шаг на выход из медицинского отсека и на мгновение теряет равновесие. Свет пару раз истерично мигает и через секунду погружает его фигуру в непроглядную, вязкую тьму. Словно на дно океана — безжизненный холод окутывает с ног до головы. Под ботинками хрустит зыбкий песок битого стекла, отчего мурашки табуном предупреждения бегут по позвонкам, ровно в точку сплетения под загривком. Он стоял на месте. Перекат тяжелых, размеренных шагов — не его. Шаги, сука, не его! Он оборачивается, ударяя кулаком по скафандру в области груди, чтобы включить небольшой полукруг слабого освещения. Мутный фонарик разрывает темноту, отбивая круглыми тенями о повисшую в воздухе пыль. — Коричневый? Ничего не вижу, включи свой обствет, — Фиолетовый пробует голос, словно боясь, что он и вовсе пропал из-за напряжения в глотке. Связки не металлические, но ноты выдают соответствующие. Отчего-то животный холод смешивается с кровью крупными молекулами, разрывая вены, как пущенные под кожу куски кристаллов, в попытке словить секундную дозу эйфории. Мозг иррационально кричит «Беги», но тело не слушается, боясь, что с собственными шагами сольются шаги чужака. Сольются, как сейчас сливалось окружение помещения с пространством, словно и вовсе растворяясь в тьме, подобно брошенному куску мяса в кислоту. Бесследно. — Ничего личного, Робин, — Синий? Желтый? Только у пары людей из экипажа был доступ к досье со всеми личными данными. Но Фиолетовому не становиться легче — собственное имя ощущается выстрелом в области груди, что ломает ребра в такт бьющегося сердца. Как у загнанной свиньи. Свет секундно мигает — кто-то чинил проводку? , — но мужчине хватает выделенного времени, чтобы увидеть фигуру пред собой. Всего секунда, чтобы импульсы осознания тронули распухший мозг. — Ты? Всего секунда, чтобы мозг тронул холодное стекло скафандра изнутри, закрывая прозрачную ширму багровыми ошметками органического вельвета. Никто не услышал, как тяжело падает еще дышащее тело на стерильную плитку лаборатории. Занавес опустился прозаично быстро.

***

Черного бьет током, но плотные рукавицы жадно сжирают опасность, оставляя коже впитывать только зудящее послевкусие остроты. — Я нихуя не вижу, подойди ближе! — он нервничал, держа в пальцах искрящиеся, оголенные провода в попытке соединить разорванные части между собой. Благо нужное было разделено по цветам — долго думать не приходилось, работай по инструкции и дело с концом. Правда, если работаешь не в кромешной темноте, от которой трясутся предательски поджилки. И тошнит еще, так сильно, что хочется блевать — останавливал только шлем, не хотелось потом плавать в своем же желудочном соке, — Да, вот так. Жёлтый притуляется плечом к стене рядом со щитком, чтобы неоновая подсветка его скафандра чуть сильнее освещала рабочее место коллеге. Очень непродуманно — не иметь встроенные фонарики, но вроде Синий говорил, что это сильно сжирает заряд их аккумуляторов. Зато Черный сейчас сожрет его на нервах. Кто бы мог подумать, что этот громила боится темноты; какой до примитивности детский страх. И странный, учитывая, что космос сам по себе — одно сплошное черное полотно. Желтый, относя досье Синему на днях, все хорошо изучил. Хватило и одного раза глянуть на буквы, дабы запомнить нужную информацию; зрительная память никогда не подводила. Графу «страхи» он облобызал особенно тщательно. Не для злого умысла, скорее из дикого интереса. Всегда до зудящего забавно чесать своё эго знаниями о чужих слабостях. Коричневый боялся глубины, Оранжевая — насекомых. Может потому в столь малый возраст и слиняла с Земли пораньше, там как раз начиналась весна и все живое выползало из длительной спячки на охоту. За ее нежной плотью, конечно же, пауки только об этом и грезят! Свет мигает несколько раз, словно на какой-то рейв-тусовке, но Черный на это только отборно, тихо матерится себе под нос, пытаясь удержать выскочивший из рук провод. Электричества не было, так почему провода то искрятся? Резерв? Дополнительные генераторы? Он в этом не разбирался от слова «совсем», а потому просто тихо да мирно стоял рядом, не убирая кончиков пальцев с чужого плеча. Интересно, Черный ощущает это прикосновение? Как только они зашли в электрику и свет начал мигать — Желтый нутром понял, что будет хуево, а потому тут же наладил физический контакт с «другом», чтоб тот из рук себя не выпускал. У них на корабле только один электрик. Электрик, что ссытся темноты, ебать новости, нужно будет обсудить потом у Розовой в спальне. Сплетни — сила для разума, пусть и высосанные из пальца. — Неудача, наверное, места себе не находит. — Он светится в темноте, радиация дала свои плюшки. Я потому его и взял: от большой любви и ради собственного блага, — в голосе Черного, сквозь морок напряженной сосредоточенности, проклевывалась улыбка. Он всегда пропускал ее в речь, когда тема заходила о пушистом питомце. Это было… Мило, — Стой, осталось немного… Да, всё! Свет планомерной волной зажигал длинные, потолочные лампы, возвращая их из мира романтичного сумрака. Ну, романтичного только для одного из них. Черный отодвигается от щитка, вынуждая пальцы коллеги плавно соскользнуть с крупного плеча, и радостно (ну, Желтому так показалось) вскидывает шлем. Горделивый пес, ты глянь. — Ты просто сделал свою работу, поменьше пафоса, — Желтый клацает переключатель на груди и неоновая подсветка тухнет. — Ты жестока, я всех спас. — О, мой герой, — фигура Черного остается за спиной. Хватит Желтому приключений, он устал находиться на работе, в обществе и… Тут. Особенно, когда приходилось намеренно избегать большого количества глаголов, чтоб не путаться в их окончаниях между «мужское» и «женское». Они выходят из электрики почти одновременно и чуть не бьются с толпой зевак на входе, что пришли проверить состояние электричества. Синий, Красный и Оранжевая, что стояла позади — сквозь массивные фигуры ее почти не было видно. Словно призрак, умеющий скрыться даже в самом людном месте. От всех, но не от пристального взгляда Желтого. Возможно сказывался их одинаковый рост. Гном гнома, как говорится. Или там была пословица про рыбаков? Хуй его разбери. — Сегодня вечер местной мозгоебли? — лица Синего нельзя было увидеть через стекло, но почему-то Желтому казалось, что у него на лбу вздулась вена. И на шее. А еще зубы скрипят и желваки бегают. Короче полный классический набор человека, что находится в праведном гневе. Ну, его понять можно — две поломки за пару часов, еще и на сон грядущий, когда по Земному времени за окном должен быть глубокий вечер. Или мелководная ночь, — Что на этот раз? — Выбило пробки, — Черный проходит вперед, слегка толкая в плечо своего недавнего помощника, — Завтра я отправлю детальный отчет, сегодня уже заниматься этим не буду, — пауза, — Ну, с твоего позволения, конечно. Синий не отвечает — сверлит пару секунд взглядом собственное отражение в чужом шлеме, а после машет снисходительно рукой. Пробки они и в космосе пробки, не так ли? Только вот Желтый своими глазами выдел: несколько проводков были чем-то перерезаны. Не до конца, но достаточно, чтобы вызвать скачек напряжения, что расплавил контакты уже самостоятельно. Какие к херам собачьим пробки? Хотя, учитывая какие тут все машины… Смешок заглушило шуршание динамика. — Расходитесь. Завтра утро начинаем со сканирования, Белому нужны данные крови натощак, без примеси хавки от Розовой. Она сбивает какой-то там биохимический состав, — он психует под конец от того, что зачем-то принялся вдаваться в подробности. Приказ есть приказ, ему не нужны для него оправдания! — Вы поняли, после подъема — в нему в койку в лабораторию. — Я не против, — щебечет Оранжевая, первая уходя из толпы зевак. Все машинально следуют за ней в спальный корпус. Распорядок дня и, особенно, режим сна — неотъемлемо важная часть здоровья экипажа и капитан не намерен этим пунктом жертвовать. У них не детский лагерь, все просто молча следуют расписанию без излишнего сверх контроля. А потому в тот день никто так и не узнал, что кровать Фиолетового осталась пуста.