Mr. Sandman?..

Территория Юкон, Канада. Уайтхорс. Полет был долгим, благо без пересадок. Черноволосый скучающе провожал взглядом машины, сидя на стопке из нескольких чемоданов в окружении кучи прочных коробок, походных сумок и других чемоданов, держа при этом на коленях тяжеленную сумочку англичанки, в которой было одновременно все и ничего. Полдень, на него светит солнце, но жалоб на жару и в мыслях не было: +19 в июле это такая благодать по сравнению с +100500 в Москве, где он прожил последние три года. Он даже был рад подставить бледное лицо приятным теплым лучикам, закрывая глаза, чтобы насладиться цветными пятнышками перед ними. Зеленые ему нравились больше всего. Они такие... Зеленые. Он надел кепку и мысленно сказал то ли себе, то ли своим спутникам, что честно пытается быть оптимистом. –Федя, ты спишь? Достоевский немного недовольно открыл глаза и обратил взор к улыбчивому светловолосому парню, который с шутливым беспокойством склонил голову набок, глядя на него, и иногда делал козырек из ладони, дабы защитить глаза от солнца, будто это было плохой привычкой, от которой тот хотел избавиться. Он покачал головой, наполовину пропуская мимо ушей что-то про то, что фургон для перевоза вещей немного задерживается, но зато точно расслышал предложение подождать его в небольшом кафе у аэропорта. Федор немного замерз и слегка проголодался, – весьма удивительно! – так что не отказался бы от чая с какой-нибудь булочкой...или скорее бутербродом, потому что поедание булочек Достоевским было чем-то наравне с каннибализмом. Ну и потому что они сладкие, а из сладкого он последние полтора года воспринимал только пирожки Николая и Эрл Грей с тремя ложками сахара. Дельное предложение поступило от Агаты, ибо эта леди не особо привыкла топтаться в аэропорту и вообще никак не была готова к этому, в отличии от Гоголя, который по жизни за абсолютно любой движ, кроме голодовки, и сейчас он был даже трижды за, так как это уже немного переходило в ту самую голодовку. Движ, анти-голодовка, а что же третье? – Агата! Он бы, возможно, поспорил от нефиг делать, но не с Кристи. В кафе тихо и уютно, из посетителей только уставшая стюардесса и какой-то мужчина лет пятидесяти. Небольшие круглые столики из темного дерева были разбросаны как попало по залу, освещенном немного желтоватым светом нескольких люстр на потолке, которые, в общем-то, были не очень нужны при свете дня, ведь две стены этого кафе были более чем наполовину стеклянными. Стулья... Они были разбросаны еще более странно, чем столы: от десятка в куче до одиноко задвинутого под столик в дальнем углу помещения. Один официант как раз устало брал пару стульев из самого большого мебельного сгустка, видимо, собираясь отнести их туда, где мебели маловато. Он мрачно скользнул взглядом по вошедшей красавице Агате, всегда веселому Николаю и улыбнулся Достоевскому, которому, судя по его лицу, было откровенно плевать на него и на все заведение, даже если бы здесь в центре зала валялась кучка черепов, словно на картине «Апофеоз войны». –Добрый день.–кивнул официант, обращаясь к Федору на русском с заметным английским акцентом, чем вообще его не удивил. Ясно же, что он американец, который иногда общается с местными русскими, – по официальным данным, их около полусотни в городе, – и сейчас решил то ли похвастаться, то ли собрался в скором времени расспросить приезжего о последних новостях или подтянуть изучаемый язык. Черноволосый не был рад ни одному из вариантов развития событий, поэтому лишь с холодной усмешкой наблюдал за испугом сотрудника кафе, когда его веселый спутник начал радостно приветствовать того и пытаться выпросить номер телефона. Гоголю было знакомо это ощущение, когда не с кем поговорить на родном языке за рубежом, вот и радуется. У него есть Достоевский, но он слишком молчалив и серьезен, а светловолосая леди пока что только учит русский, что, кстати, весьма забавное зрелище. –Коль, оставь его в покое. Где у вас меню? Официант, немного замявшись с переводом, кивнул на темную табличку у стойки. Аккуратные записи мелом на ней гласили о том, что небольшой акт каннибализма сегодня таки произойдет: бутербродов не было, а опыт кричал о плачевности идеи купить пиццу в аэропорту, но зато выпечки полно. И пирожков. Теплая внутри булочка с сахарной пудрой казалась камнем, а сладкий чай невыносимо противным. Чистый стол неприятно влажный, стул неудобный, кремовые стены гадкие-гадкие, эстетичные картины на стенах угнетают, даже воздух какой-то не такой. Федору хотелось как можно быстрее убежать из этого места, но его спутникам здесь, кажется, нравилось, так что все его ощущения были мысленно списаны на усталость и депрессию-матушку. Он краем уха слушал разговоры сладкой парочки о том, каким они представляют новый дом, хотя уже видели его фотографии, фантазии о милых соседях и прочее. Канадский менталитет, конечно, такой, но везде есть исключения... Но у парня не было желания заводить разговор об этом. Точнее, ему вообще не хотелось ни говорить, ни слушать, но разговор все равно невольно привлекал внимание. Слушать друзей ведь лучше, чем заниматься самокопанием в таком состоянии, верно? –Да-да-да, а потом можно пойти в поход! Неподалеку есть прекрасный лес.–воскликнул Николай и чуть не снес свою чашку со стола, когда разворачивал довольно большую, явно подробную карту местности, несколько секунд бегал по ней взглядом и, довольно улыбнувшись, ткнул в нее пальцем.–Вот этот. А вот здесь,–он указал на точку неподалеку от предыдущей,–наш дом. Прикольно, правда? –Угу. Милый, ты уже несколько раз за сегодня показывал это мне и даже Федору...–вздохнула Агата, качая головой. И весьма вовремя: Коля уже повернулся к Достоевскому. Он удивленно моргнул пару раз. –Серьезно? –Да. –Ой... Извини, я...–пролепетал светловолосый, неловко сворачивая шуршащий лист, но девушка мягко перебила его. –Не надо чуть что просить прощения. Ты просто волнуешься, как и все мы. –Да, прости. Больше не буду, честно-честно! Кристи вновь вздохнула, нежно целуя в щечку рассеянного психотерапевта за пару секунд до того, как телефон того издал короткий вибрирующий звук. Гоголь чмокнул любимую в ответ и, покосившись на экран, нахмурил брови. –Водитель нашего фургона не сможет приехать. –Почему? –Не знаю. Нужно будет или поискать другого, или временно оставить основную часть вещей здесь. Я заказал последний, так что нам остается только второе.–задумчиво сказал он, собираясь отпить из чашки, и, видимо, полез в приложение для вызова такси. Достоевский через силу съел последний кусочек своей булки, продолжая пофигистично сверлить какую-то точку на соседнем столике. Нечего нервничать. Все когда-нибудь сдохнем. –Ммм... Может, его убили.–с улыбкой выдала Агата и вот на этом моменте Федя подавился невкусным, по его мнению, чаем, а Коля рассмеялся, зажимая рот рукой. Эта девушка была лучшим детективом Англии, но уволилась пару лет назад, ибо за ее голову в преступном мире обещали кругленькую сумму с энным количеством нулей, – у каждого свои ставки, – а ей хотелось жить в свои двадцать четыре и это не особо изменилось. Сейчас она классный экономист, но черноволосый замечал за ней множество детективных привычек. Может, у нее на такое уже чуйка? –Черный юмор? Одобряю! –А я не очень.–послышалось откуда-то сзади, где был вход в кафе. Лениво обернувшись, Достоевский увидел невысокую веснушчатую девушку лет двадцати с хвостиком, обладательницу черных, словно смоль, вьющихся волос, заплетенных в толстую косу, и серых глаз. Красивая, не очень бледная, немного таинственная с виду. Судя по длинным ногтям на правой руке и коротким на левой – гитаристка, но работает администратором этого кафе, ибо на груди красуется беленький бейджик с характерной надписью.–Извините, я нечаянно подслушала ваш разговор. –Ничего. Вы не любите такие шутки? –Люблю, но...–Дженнифер замялась, явно подбирая слова, но, тихо цыкнув, выпалила:–Короче, несколько лет наш город держали в страхе двое серийных убийц и угомонились они всего полгода назад. Пять месяцев, если быть точным... Извините. "Добро пожаловать в наш славный городок." Ребята в немом шоке проследили за тем, как девушка быстро удалилась обратно на улицу, а Достоевский даже присвистнул, выдав тихое "Хуясе", за которое получил рефлекторный подзатыльник от Николая. Зато его теория отчасти подтвердилась: это Агата, мать ее, Кристи! У нее реально чуйка! Странная, правда, но факт. Официант по имени Жан шумно вздохнул, спокойно собрал три небольшие тарелки из-под выпечки в аккуратную стопку и собрался отнести их на кухню, но был остановлен немым вопросом в двухцветных глазах Гоголя и Агаты. Да, Федору плевать. Заметно, что бедняга был интровертом и говорить совершенно наверняка не хотел, но на это было плевать уже милым спутникам Доста, поэтому ему пришлось поставить посуду на ближайший столик и присесть на один из стульев, который его болтливый коллега решил оставить в проходе меж столами: рассказ долгий. –Она так реагирует, потому что ее близнеца убили семь месяцев назад. Это дело рук Маски – первого убийцы, который охотится только на девушек. Ночью. Тела находили примерно раз в месяц. Его так называют, потому что он оставляет маски на лицах жертв. Следов насилия почти нет, он просто крайне аккуратно душил их.–негромко рассказывал парень под пристальными взглядами все той же сладкой парочки, ибо черноволосому было все так же все равно. Он заправил длинноватые светлые волосы за ухо и, помолчав немного, продолжил, но уже более мрачно, будто ему ну совсем не хотелось говорить на эту тему.–Второй – Черный Джокер, оставляющий на месте преступления карту с черно-белым шутом. У него нет никаких конкретных предпочтений, кровавое месиво вместо тел находили несколько раз в неделю, но не каждую. Он заживо разделывал их тем, что под руку попалось.–Жан помрачнел еще сильнее и добавил:–Три года назад я сам нашел тело. Он среди белого дня убил какого-то подростка чуть ли не на главной улице города. Коля, совсем не привыкший к такому дерьму, переглянулся со слегка удивленной Агатой и медленно поставил чашку на стол, но немного расслабился, когда официант оповестил их о том, что они не лезли за жертвами в дома и убийства совсем прекратились: за последние пять месяцев не было обнаружено ни одной жертвы. А Достоевскому стабильно фиолетово, у него ванильный сахарок на дне чашки. Бе-бе-бе. –Странно, что их не поймали. Можно было просто следить за людьми, покупающими карты и маски...–фыркнула Кристи, но тут же запнулась.–Или здесь какой-то подвох? –Маски – папье маше и акрил, карты – баллончики с черной и белой краской и шаблон.–просто пояснил Жан, вновь заправляя непослушные волосы за ухо.–Сложно отследить человека, покупающего где-то три-четыре колоды карт для покера в год, если они продаются в каждом сувенирном магазинчике. Правда, они были так качественно сделанными, что полиции понадобилось много времени, чтобы это понять... Хах... Можно уйти? Агата коротко кивнула, хмуря тонкие брови, как их еще недавно хмурил Гоголь. Видимо, ей очень хотелось начать расследование прямо сейчас, но увы – она больше не работает детективом и не имеет доступа ни к каким данным, известным только полиции, ни даже ордера на обыск, что когда-то ей выдавали по первой прихоти. Девушка немного расслабилась, когда ее хрупкая ладонь с тонкими пальчиками накрылась другой, более крупной и очень теплой, и вовсе тихо рассмеялась, когда на вторую рассеянно поставили пустую чашку. Убийцы уже не высовываются, так зачем же переживать из-за них? Тем временем Достоевский мысленно считал и не знал, что ему нужно испытывать – ужас или восхищение. Пятьдесят две карты. Три-четыре колоды в год. Минимум два с половиной года. В городе живет около двадцати трех тысяч человек. Ему уже нравится Уайтхорс. • • • Таксист молчал всю дорогу. Достоевский влепил ему пять звезд и сотку чаевых, а вот Гоголю хотел дать подзатыльник за его постоянную болтовню, но Агата жестом попросила не делать этого. Он, в общем-то, сам понимал, что парень очень волнуется из-за переезда на другой континент, так что не стал спорить с Кристи. А еще ему было лень вспоминать язык жестов. «Этот дом Феде понравился настолько, что он решил обнять газон», – наверное, решил Николай и тоже споткнулся, а вот девушка оказалась чуток внимательнее, поэтому переступила шланг и, тихо смеясь, присела на траву рядом с ними. Ненадолго. Они все очень быстро замерзли и пошли раскладывать некоторые вещи из чемоданов. Этот чай тоже был не очень вкусным. В доме прохладно и сыро, будто домовой поссорился с прошлыми хозяевами, но здесь все равно было в разы лучше, чем в душной Московской квартире, и мышами не пахло. Наверное, он просто не очень обжит или Достоевскому нужно немного времени, чтобы привыкнуть к новому месту. Коля снял его на месяц с возможностью продлить этот срок и вовсе купит, если понравится, так что времени вроде как достаточно. Единственное, что ничуть не радовало новых обитателей – пыль. В доме, похоже, давно никого не было, но некоторые окна оставили открытыми, поэтому она осела на полу и мебели. Пока Федя возился со шваброй, Гоголь объяснял Агате, как нужно мыть окна, после чего приступил к небольшой перестановке мебели, ибо она была как-то странно расположена: сервант стоял в углу комнаты, боком прижимаясь к одной из стен, повернутый лицевой стороной к другой стене и прочее безобразие. Через несколько часов в спальне на первом этаже и гостиной стало приемлемо чисто, но ребята очень устали. Федор обнаружил, что подоконники в этом доме широкие: явно предусмотрены для эстетичных человечков, которые любят проводить на них время за книгой, фильмом или просто глядя в окно. Вид... Улица, газон, два дома напротив. Спрашивается, а шо ты, Федя, ожидал увидеть в спальном районе? Балом Кресент, неподалеку лес и церковь. Здесь должно быть тихо и спокойно. А вот со второго, еще более пыльного этажа, видно тот самый красивый хвойный лес и даже можно почувствовать его запах, принесенный прохладным ветерком... Черноволосый всем сердцем полюбил эту комнату за вид из окна, деревянный, лишь слегка покрытый лаком подоконник, немного пахнущий сосновым деревом, и за то, что у нее тот самый прикольный потолок, идущий под откос. Он прошел немного левее и с полупассивным восторгом заметил небольшое окошко, через которое можно будет выбираться на крышу, чтобы встречать на ней рассвет с чашечкой некрепкого кофе и пледом. Господи, эстетичных человечков нет: есть только люди, которые умеют наслаждаться вот этими штуками в своем доме! Достоевский спустился на первый этаж и заявил, что за ту комнату готов будет кусаться, но его смеющиеся друзья только шутливо подняли руки вверх. Агата официально объявила Федю большим плюшевым мишкой, а сам Федя не менее официально заявил, что хочет быть съеденным настоящим медведем. Коля издал непонятный обиженный звук и лег между ними. Сегодня обнимали Колю. Все довольны, даже "плюшевый мишка". Первый день в Уайтхорс прошел относительно хорошо. • • • Достоевский проснулся из-за возни в шесть утра. Это время само по себе не самое приятное для такой совы, какой был этот парень, но существовал еще один фактор, подливающий масла в огонь: это другой часовой пояс. Он лениво сполз с кровати, недовольно поежившись от утренней прохлады, и очень нехотя ступил на холодный паркет, ибо другого выбора не было: он сам вчера поленился найти свои тапочки в чемодане. Одеяло, что парень набросил себе на плечи, немного согревало, но все равно было довольно холодно, а за порогом спальни вообще ужасно. До скольких градусов температура упала ночью?.. До десяти или еще ниже? Агась, и тебе привет, субарктический пояс. Агата сидела за столом, отпивая кофе из своей любимой чашки с неприличной надписью на русском, перевода которой не знала, и вновь поражая Федора своей осанкой. Видимо, ее недооцененный божий дар – умение держать спину ровно даже в шесть утра, а дар Николая, ныне стоящего около подоконника, – способность выглядеть бодрым-бодрым и свежим, словно мятный листик, даже если он не спал пару суток. Он быстро говорил что-то по телефону, перемешивая темный напиток в своей чашке, но мозг Достоевского не уловил ни слова, ибо никак не хотел переваривать французский в такую рань. Кристи приветливо кивнула ему, включая кофеварку, в которой, в общем-то, не было надобности: он мгновенно проснулся, когда приземлился теплой попой на очень холодный деревянный стул, почти как в школе. –Я думала, что ты проснешься к двенадцати.–сказала девушка, пожимая плечами, и Федор ее очень даже понял. –Я тоже так думал. «Mr. Sandman, bring me a dream»... Тихая мелодия, более десятка раз в день оповещающая светловолосого парня о звонке, вновь прервалась на привычном для всех моменте. Ему даже было немного интересно, о чем пелось дальше, но загуглить мешали лень-матушка и отец-прокрастинация, да и смысла в этом не было. Как и в его существовании. Он неспеша встал и поплелся на улицу, игнорируя наличие его почти приготовленного кофе. Холодный воздух обжигал легкие, а ноги замерзли от стояния на сыром от росы деревянном крыльце до той степени, когда уже начали болеть, но парню было плевать на эту неприятную ноющую боль. Он прекрасно понимал, что просто забыл принять свои антидепрессанты прошлым вечером и может заболеть из-за этого, а депрессия временная... Чувство опустошения все равно не покидало его. Пустая серая улица, скучные дворы напротив, утренний туман, какой-то подросток на велике... Скучно. Минут через пятнадцать мимо бесшумно проехал белый то ли джип, то ли внедорожник, но вдруг он остановился и из окна выглянул тот самый подросток в темной кепке. –Хэй, не нужно стоять здесь в таком виде! Вы можете заболеть.–громко сказал он Достоевскому, но тот лишь кивнул и продолжил сверлить взглядом горизонт своего астрала, за пару секунд решив, что это все-таки взрослый мужчина, отлично говорящий на французском: мозг даже воспринял иностранную речь в такое время. На это указывал его низкий, прокуренный голос и та уверенность, с которой тот вел машину: не стал бы он останавливаться и заговаривать с кем-то, если бы сваливал на родительской тачке без их ведома, тем более утром, когда те собирались на ра...ах, да. Суббота. Но все же. Он увидел, как мужчина устало покачал головой, закрывая окно перед тем, как продолжить свой путь, и лениво показал кончик языка вслед уезжающей машине, ибо нефиг. Федор сильно поежился от пробирающего до костей холода и медленно шагнул в сторону двери. В доме зябко, но хотя бы нет этого противного утреннего ветра. Коля с ходу сунул ему в руки большой фиолетовый свитер, теплые штаны, шерстяные носочки и тапочки, после чего весело заявил, что фургон прибудет где-то в полдень, но темноволосый не разделял его радости: разгружать вещи в такой собачий холод не в кайф, а вчера была отличная погода для этого. Федя вздохнул, решив, что ему еще рано прекращать принимать лекарство, даже если перспектива пить горьковатые таблетки его вообще не радовала. Он положил теплые вещи на комод и, взяв свою чашку еще теплого кофе по дороге в спальню на первом этаже, упал на прохладную кровать. Ужасное утро. Десять утра, "ворчливого монстрика" разбудили на завтрак. Гоголь приготовил классный омлет, а Кристи нарезала очень вкусные бутерброды, но есть все равно приходилось через силу. Ему, в общем-то, последние три месяца даже любимая еда в горло не лезла и странный человек, живущий на зеркальной поверхности, становился все мрачнее и мрачнее: синяки под потухшими фиалковыми глазами темнели, несмотря на то, что он спал большую часть дня, кожа бледнела и приобретала нездоровый сероватый оттенок, расчесывать темные всклокоченные волосы уже не было сил... Однажды Николай позвонил ему в дверь, когда он сидел на подоконнике, свесив ноги вниз. Четырнадцатый этаж. Сейчас парню стало немного лучше за счет таблеток, которые прописал ему Коля – эти антидепрессанты были легкими и лишь иногда чередовались с более сильными, когда становилось совсем худо, но все же заметно улучшали положение. –Федь, ты же понимаешь, что потом не слезешь с сильных.–говорил светловолосый парень с красивой, очень красивой гетерохромией, в двухцветных глазах которого молодой программист был готов тонуть при любых обстоятельствах, даже если это затянет его в какую-то неизвестность глубже, чем в его депрессию. Коля вообще красавец чуть ли не заморский: кожа гладкая и белая, будто мраморная, щечки забавно краснеют на морозе, а волосы-то какие! Длинные, густые и природно светлые, нечто похожее на платину. Достоевский бы в жизни не подумал, что такие бывают, пока воочию не повидал. О глазах и речи быть не может: один рубиновый, второй небесно-голубой, оба большые и глубокие... Он очень хотел бы хоть когда-нибудь увидеть похожего красавца в зеркале, но что есть, то есть, а поглазеть можно и на Николая. Он как-то даже сам приходит, одновременно как хороший друг и доктор.–А еще депрессию лишь отчасти лечат медикаментозно. Это как дополнительная помощь... Ну, как канат, по которому ты сам должен выбираться из этой пропасти. На нем можно просто надежно висеть – он же крепкий, а можно лезть вверх, потому что он может треснуть. Его, конечно, еще подтягивают близкие, но суть ты понял.–говорил Коля, а Федя все смотрел в эти глаза. Его пугало желание вытянуть их из глазниц и поставить на полку в аккуратной баночке. Гоголь очень умный и Достоевский тоже, но второй еще упрямый до жути и пессимистичный, поэтому однажды получилось так, что первый чуть не сдался: он в один момент устал от этого сплошного негатива, устал от отсутствия какого-либо прогресса, а потом вдруг сжалился и дал второй шанс взамен на обещание хотя бы пытаться видеть вторую, хорошую сторону медали и не губить себя в физическом плане. А теперь что? Он стоит перед зеркалом в ванной комнате и чувствует себя предателем. Стоит на морозе, постоянно ворчит и даже умыться с утра не хочет, в то время как его друг всегда светится от оптимизма, постоянно его поддерживает и даже рискнул переехать на другую сторону света. Никому не станет лучше, если он заболеет или оставит себе сотни мелких шрамов на ногах. Никому не станет лучше, если он умрет – все просто продолжат жить дальше, первое время испытывая при этом какую-то странную боль из-за него. Боль утраты. Он понимает это все, но сил нет. –Mr. Sandman, bring me a dream...–шептал Достоевский, видя то, как на его собственные фиолетовые глаза наворачиваются слезы. Он знает, что сейчас его голос сломается, а горячие капли потекут по щекам, если не потеряются в бездне этих темных синяков...–Подари мне вечный сон. Большой белый фургон со старым принтом, немного выцветшим на солнце, приехал в полдень. Его водителем была шатенка, волнистые волосы которой были подстрижены под каре средней длины, явно студентка, представилась как Мари. Она водила очень хорошо, но ею манипулировал Николай, так что произошел семиминутный хаос, в процессе которого бедная машина непонятно как кружилась, вертелась, подъезжала ко двору с разных сторон, но девушка вовремя мысленно его послала и припарковалась нормально: параллельно забору по левую сторону от входа, не нарушая никаких правил и так, чтобы было удобно. У Феди слабое телосложение и анемия, поэтому он перенес несколько небольших коробок и...и все – остальные были для него слишком тяжелыми. Никто не подумал о том, что нужно нанять пару грузчиков, но зато машина была снята на целый день и заметно потеплело. –Приветик! Помощь нужна? Федор вздрогнул, услышав этот знакомый прокуренный голос, и выглянул из окна. Около двора стояли двое мужчин: высокий и худой, будто спичка, которого парень видел впервые, а второй заметно ниже – тот самый незнакомец в белом джипе! Сейчас он был не в темной толстовке и кепке, а в обтягивающей черной майке с наброшенной поверх нее клетчатой черно-красной рубашке и в узких темно-серых джинсах, а его спутник оделся в светло-бежевый свитер и белые брюки. Такие разные, но парень в светлом, судя по всему, к этому бэд бою привык, как и тот к парню в светлом. Это немного напоминало двух лучших друзей – Николая, который обычно одевается во что-то х̶и̶т̶р̶о̶в̶ы̶е̶б̶а̶н̶н̶о̶е̶ деловое, и Федора, что на похуях пришел в паспортный стол в кофте от la sweet grandmother и споривках. Короче, самим кентам фиолетово, а заметно это все только со стороны, но это тоже не факт. Автору просто хоть когда-нибудь – чисто ради приличия! – нужно описывать внешность персонажей, не зацикливаясь только на лицах и жестах, как он это делает в своей жизни; спасибо, до свидания, целую в локоть, вольфраминь. –Не отказался бы... А кто вы?–Гоголь был весьма сконфужен, ибо эта подмога свалилась как снег на голову, когда он уже смирился со своей участью. –Живем в соседнем доме.–он кивнул вправо, туда, где был... Теперь парень слушал, рассматривая рисунки на стене двухэтажного современного домика с террасой на крыше, ибо это были не заборные граффити, как ему показалось вчера, а самые настоящие картины. На них изображены милые игрушки типа плюшевых зверушек и винтажных кукол, цветы и пейзажи в разных – геометрических и не очень – фигурах, что сливались в одно большое изображение некой игрушечной Страны Чудес.–Дазай не сможет помочь с разгрузкой, но зато знает этот город как свои пять пальцев. –Спасибо, это очень пригодится! Мы из другой страны.–радостно воскликнул Гоголь, отвлекая Федю от рисунков. Он присмотрелся к шатену, которого назвали Дазаем, и заметил на его правой руке гипс... Парень однажды сломал руку и сейчас скривился, вспомнив эту боль, что преследовала его еще несколько дней после наложения гипса. Дазая Осаму рыжий парень по имени Чуя Накахара бережно затолкал на веранду к Агате и Достоевскому. Вблизи они выглядели лет на двадцать пять, оба завидные красавцы уровня Николая: у Чуи красивые рыжие волосы, которые тот, к сожалению, прятал под кепкой, немного загорелая кожа, ясные-ясные голубые глаза и явно очень красивое тело, что заметно по жилистым рукам и по тому, как его шикарный торс обтягивала темная майка, а Осаму на его фоне выглядел очень мягким и хрупким, словно высокая фарфоровая кукла с коньячными глазами и шоколадными волосами, хотя он просто очень-очень стройный. Такая вот "обманка". Второго хотелось отправить к бабушке в село, чтобы откормила и выгнала на солнце в одних шортах и панамке, но тот, видимо, есть совсем не хотел, ибо ни разу не взглянул на принесенную им же коробку с кексами, печеньем и разноцветными макаронами. Федор безотрывно смотрел на его правую руку, пока Кристи расспрашивала про климат, расположение ближайших магазинов, аптек, больниц и тому подобного, ибо не любила использовать карты. –Когда вы сломали руку?–задумчиво спросил он, кивая на беленький гипс Дазая. Тот вздрогнул от неожиданности и опустил взгляд на собственную конечность, будто еще совсем не привык к наличию на ней твердой хреновины в бинтах. Знакомое чувство. –Вчера вечером. Упал с эскалатора.–робко ответил шатен. Достоевскому сразу вспомнилось то, как Чуя возвращался откуда-то в такую рань и ехал обратно уже на машине – наверное, чтобы забрать беднягу из больницы, а велик взял в прокате. Возможно, Осаму отчасти такой бледный именно из-за этого. –Болит? –Если без обезболивающего – очень.–он слегка пожал плечами и добавил:–Открытый перелом и кровоизлияние в суставе кисти. –Ох... Кстати, кто вы по профессии?–спросила девушка, с сочувствием глядя на парня: ей знакома вторая травма. Дазай почему-то смутился еще сильнее... –Лучший в городе травматолог! Испытал на себе почти все виды переломов и тому подобного.–чуть ли не смеясь, ответил вместо него рыжий и с трудом опустил большую коробку на пол.–Здесь что, книги? –Нет, камни. Я их коллекционирую.–ответил Николай, ставя рядом похожую по тяжести ношу. –Здесь тоже? –Нет, это мои книги.–отозвалась Агата. Федор вздохнул и оцепенел, переведя взгляд обратно на кареглазого шатена: тот улыбался. Это было так красиво, расслабляюще, а на щеках проступили маленькие-маленькие ямочки, что придавало улыбке уюта. Очень похоже на улыбку Агаты и Марии, матери Достоевского. Парень вновь вздохнул, вкладывая в этот слабый поток воздуха часть горечи своего бытия: во время депрессняка, когда таблетки уже действуют, он начинает любоваться людьми, словно картинами или статуями, подмечая особенности того, как они двигаются, разговаривают, проявляют эмоции и прочее. А характер – это вообще отдельная история, совсем другое течение в этом искусстве! Он всегда считал людей неповторимыми произведениями искусства, ведь их формирование – это время, ошибки, условия, взгляды на жизнь и тому подобное. Это странно, но было всегда, и эта привычка обостряется в моменты, когда ничто другое его не радует. Агата, например, когда-то привыкла перемешивать чай, оттопырив мизинец, и теперь пытается не делать так, когда перемешивает суп, Николай на работе держит ручку в кармане пиджака и тянется за ней дома, когда она нужна, а сам Федор печатает всеми десятью пальцами даже с закрытыми глазами и никак не может привыкнуть к тому, что в телефоне так нельзя; он замечает все это. Чуя, видимо, часто носит кепку, ибо сейчас потянулся к тому месту, где должен быть козырек, чтобы поправить его, а Дазай отбитый правша или до этого травмировал левую руку и еще не привык ее использовать: он был очень неловок, когда хотел поставить коробочку с выпечкой на стол и крайне неуверенно ею жестикулировал. –О БОЖЕ, КАК ТЫ ЭТО СДЕЛАЛ?–вдруг вскрикнул Коля, буквально выбив Достоевского из раздумий, в которые его ввела дазаевская улыбка. Взбудораженный светловолосый схватил Накахару за плечи, совсем сбивая того с толку. –... А? –Он изобразил этот смайлик, где... ну... Ай, нафиг!–он вытащил из кармана маркер и нарисовал на одной из легких коробок двоеточие и косую черту рядом. Чуя завис на секунду-две, глядя на это, после чего задумчиво искривил губы вот так и запустил пальцы в свои огненные волосы, а Гоголь активно замахал руками, указывая на его шикарное лицо.–Вот! ВОООТ!!! Дазай издал тихий смешок, видимо, совсем не удивляясь этому. Они же живут вме... Звук резко остановившейся пластинки. Федор медленно перевел взгляд с шатена на рыжего и обратно. Все в порядке, он нормально относился к таким парам, просто никогда раньше не встречал тех, кто мог сказать об этом незнакомцу без какой-либо опаски, не ждал хоть каких-то слов признания, потому что здесь это абсолютно нормально. Никто не лезет к ним. Это так непривычно... Канадская менталочка прекрасна. –Вы уже состоите в браке или еще встречаетесь?–немного робко спросил темноволосый у Осаму. Это ведь приличный вопрос?.. Тогда почему он будто воздухом подавился? –Мы... Э... Мы не пара, мы просто соулмейты! –Солнце, в какой-то части стран и регионов это прозвучит очень нелепо.–зычно протянул Накахара, находясь за забором, а это метров...достаточно много, чтобы Достоевский начал завидовать его слуху. –Понял.–кивнул Федор. Он знал, что соулмейты – эмоционально привязанные друг к другу люди, но чуть менее чем в половине стран эту привязанность считают чисто романтической. Когда-то их даже насильно венчали и всем было плевать, если один из них уже состоял в браке, на пол и ориентацию тоже, поэтому люди часто скрывали это. Да, какая-то часть таких людей и вправду была не против, но это процентов пять-десять, а остальные... Данное безобразие начали прекращать в конце двадцатого века, но даже сейчас правительство и церковь некоторых регионов не признают изменений в значении этого термина. Заметно покрасневший Дазай выдохнул с облегчением, а рыжий, успевший принести еще одну коробку к крыльцу, беззаботно чмокнул его в щечку и чуть не получил за это по лицу, благо левой рукой кареглазый управлял плохо. –Чуя, черт возьми!–взвизгнул шатен...на английском? –Ха!–Накахара победно усмехнулся и дал Осаму звонкий щелбан. Поразительно, но тот совсем не сопротивлялся, а просто недовольно надул щечки... Что?–Ты опять провалил неделю французского. –В прошлый раз это был ты! Агата переглянулась с Федором: им не нужно больше напрягаться, вспоминая второй государственный язык Канады, ибо американский английский этих ребят был таким же чистыми, а небольшой несерьезный спор соулмейтов закончился тем, что Дазай выдал «Укушу за мизинец» и шутливо клацнул зубами, а Чуя, смеясь, поднял руки вверх, после чего побежал помогать Коле с еще одним чемоданом, полным книг. Шатен объяснил им, что они вот так чередуют эти два языка, дабы владеть ими одинаково хорошо, а тот, кто первый заговорит не на том, будет делать их нелюбимую работу – доставать вещи из шкафа, гладить их и складывать аккуратно, а не так, как было. Он не очень расстроился, потому что рыжий все равно будет делать это из-за больной руки проигравшего, но щелбан – это не по правилам, а потому, блин, обидно. Еще они узнали, что Накахара преподает химию в колледже Юкон, расположенном где-то в пяти с половиной километрах от дома, если ехать по Маунтин Вью Драйв. Это подтвердилось парой минут спустя, когда он споткнулся и вместо красноречивой нецензурщины выдал «Плюмбум мне в печень, почему здесь лежит шланг?!» –Что будет, если смешать Неон и Радий? –Нихуя.–выдохнул Чуя, разминая коленку.–Я разрешу шефу собственноручно отрезать мне хвостик, если у кого-нибудь когда-нибудь это получится. Федя коротко кивнул и решил, что убьет того, кто это сделает. Эти волосы не отличить от пламени, когда солнечные лучи пронзают их густые и длинные пряди, раскрывая всю их красоту. Если так, то к черту науку. То же самое можно было сказать про роскошные золотистые волосы Агаты. И Николая. Блииин... Свои бы хоть раз помыть без напоминаний. Чуя очень энергичный даже с подбитой коленкой. Достоевскому было намного интереснее наблюдать за ним и Колей, чем слушать скучный разговор этих двух. Он рефлекторно подцепил кончик одной из печенюшек длинными пальцами, когда Кристи немного придвинула к нему коробку, и мысленно поблагодарил боженьку да соседей за то, что оно было вкуснее вчерашней булочки из кафе. Немного подгорело, правда, но все же в нем втрое меньше сахара и это прекрасно. Западные сладости слишком сладкие. Минуту спустя парню стало понятно, что химик и психотерапевт устроили соревнование на скорость, но его внимание очень быстро перенеслось к разговору... –На следующий день после обнаружения тела они быстро собрали вещи и уехали неизвестно куда...–мрачно рассказывал Дазай, а Агата тем временем задумчиво постукивала красными ногтями по лакированной поверхности столика, слушая его и немного кивая головой. Каждый раз, когда речь заходила об убийствах, Федю будто обдавало ледяной водой, вот и сейчас то же самое. –Кто?–резко перебил его Достоевский. Осаму вздрогнул и замялся на пару секунд, будто сам не понимал, о чем идет речь. Маленькие шестеренки в его голове прокрутились в обратную сторону и выдали ответ: –Люди, которые жили в этом доме. Это произошло чуть больше года назад. Найс. Черноволосый поднял взгляд на этот светленький двухэтажный домик с зеленой крышей и увидел его немного другим. Более... Жутким? Смерть одного из его обитателей из больших окон, что Федор до этого видел великолепными источниками солнечного света, сделала мрачные границы этого частично мертвого здания. Они ничего не видят, но продолжают слабо отражать в себе окружающий мир, скрывая за собой нечто потустороннее, какую-то страшную тайну... По немного скрипящему полу когда-то ходил жестоко убитый человек. Он же когда-то сидел на том же прохладном стуле, что и Достоевский. Просто жил и однажды вот так неожиданно погиб... Парень усмехнулся: это место все-таки очень интересное.