Крылья полуночи

«Я пишу не для того, чтобы просить тебя прийти, я пишу, чтобы предупредить: я всегда буду ждать.»

Хенджин сидит и тупо гипнотизирует стену за спиной математички уже девятнадцать минут с лишним, абсолютно не слушая, что она рассказывает. Математику он хоть и недолюбливал (ненавидел, будем честны), но каким-то чудом получал по ней хорошие оценки стабильно, разве что иногда не периодично, однако ему до этого не было ровно никакого дела. Тошнотворно-салатового цвета стена сейчас казалась гораздо интереснее очередных формул, которые требовали каких-то доказательств и решений. Как будто он не на гуманитарном профиле, а собирается защищать свою работу чтобы получить нобелевскую премию. Которая тоже ему была не нужна, но зато звучало красиво, старшее поколение бы порадовалось. Хван отмирает на двадцать первой минуте медитации, склоняя голову к записям и смотря на неровные строки, написанные на автомате. Читать и понять можно было, поэтому вникать в содержание все так же не хотелось, потому что снова начал отклеиваться пластырь на пальце. Вообще, на его руках они выглядели немного странновато, особенно учитывая то, что кажется увеличивали толщину пальца раза в полтора. И постоянно стремились отклеиться, абсолютно игнорируя негодование Джина и его расстроенные вздохи, когда приходилось переклеивать очередную меднаклеечку. Благо, пара заканчивается раньше, чем он снова выпадает из реальности. Закидывая тетрадь с едва живой гелиевой ручкой в тетрадь, он замечает, как из потока стремящихся покинуть аудиторию студентов появляется чья-то рука, оставляя на его столе записку. Желания ее читать нет, но интерес берет верх, и он все-таки расправляет помятую бумажку. «Джинни, приходи в библиотеку~» и маленькое корявое сердечко рядом. Ему не в первый раз подкидывают подобные предложения, и если первые пять штук его еще интересовали хоть как-то, то сейчас он просто скомкал листок обратно и не глядя выбросил в мусорку, стоявшую около учительского стола. Но в библиотеку ему все равно нужно было, ведь привычки носить с собой кучи учебников он не имел, а самый простой и быстрый способ — это брать их в аренду на одно занятие. Максимально растягивая свою прогулку из корпуса в небольшое здание неподалеку, Хван перебирал пальцами около бедра, соединяя то указательный с большим, то средний, то безымянный, то мизинец, словно отбивал какой-то только ему известный ритм. Хотелось спать, но оставалась еще одна пара и потом можно было расслабиться ненадолго по дороге домой. Желание чтобы это все как можно скорее закончилось росло в геометрической прогрессии и ныло где-то на задворках мыслей что можно и прогулять, но вылететь из-за прогулов на последнем году обучения не хотелось абсолютно. Поэтому приходилось смиряться и идти слушать монотонные голоса преподавателей, которые, казалось, где-то достали силы управления временем и растягивали каждую секунду в целый час. В библиотеке было немного душно, пахло старым деревом и чем-то еще. Не смотря на современный ремонт, здесь все еще сохранялось что-то от прошлого хранилища знаний. Особой популярностью это место в обычные дни не пользовалось — только перед экзаменами, больше походя на ожившие трупы, за столами с кучей учебников сидели студенты с хроническим недосыпом и такими мешками под глазами, что можно было туда сложить по пол Сеула в каждый. За небольшой стойкой информации сидела женщина несколько преклонных лет, выглядевшая миниатюрно настолько, что хотелось положить ее в кармашек, хоть это и было бы неприлично. Но мегерой она могла быть страшнейшей, особенно когда в плохом настроении, что бывало довольно часто и из-за всяких мелочей. И, закономерно, накал страстей как раз приходился на период экзаменов, поэтому в читальном зале обычно стояла гробовая тишина и не дай бог ты отодвинешь стул издав слишком громкий вздох — сразу нужно было затыкать уши, потому что демон просыпался, выныривая оттуда, откуда вообще нельзя было ожидать подвоха. — Здравствуйте. Хван Хенджин. 4й курс. Психология. — он говорил спокойно, ожидая, пока библиотекарша поднимет на него свой взгляд, нахмурит как обычно брови и вздохнет. — Да знаю я, кто ты. Давай сюда учебник и иди бери какой там тебе надо. — ее рука требовательно высунулась из-за стойки и точно так же скрылась, стоило только вложить в нее увесистый учебник математики. Хенджин, не желая продолжать диалог, коротко поблагодарил женщину и скрылся среди стеллажей, высматривая среди разноцветных корешков книг обществознание. Рассматривая полки одну за другой, он сначала даже не замечает, как кто-то осторожно дергает его за рукав рубашки. Склонив голову, перед ним стоит девушка, нервно перебирающая подол юбки. Она заправляет прядь длинных волос за ухо, оголяя тонкое запястье и Джин усмехается. — Хва… Хван.Хенджин……Меня зовут Чё Юрии т-ты… —она сбивается окончательно, почти шепчет, заставляя старшего немного наклониться вниз. Он знает, что творит, поэтому приближается немного ближе, чем было позволено правилами этикета и замирает, ожидая продолжения карнавала. Оно, к слову, не заставляет себя долго ждать. — Ты мне нравишься! Будь моим парнем! — на одном дыхании выпаливает кореянка, сжимая руки в кулачки и краснея окончательно. Поднимая глаза на парня, стоящего рядом, она долго не выдерживает и снова начинает рассматривать серую плитку под ногами. Ему хочется отшатнуться. — Ну и зачем мне девушка, которая даже мне в глаза посмотреть не может? — Хван показательно вздыхает. Протягивает руку вперед, на уровне плеча Чё, словно пытается ее прижать к стеллажу, но, вдоволь насладившись чужим смятением и каким-то странным страхом, вытаскивает учебное пособие с его места и, развернувшись на пятках, уходит. Краем уха он уже слышит, как Юри всхлипывает, стоя между двумя стеллажами с книгами и как к ней подбегают подруги, тихо матеря Хенджина в спину и проклиная на чем свет стоит. Его совесть абсолютно не мучает и это главное. Нужно только не опоздать на пару, ведь домашнее он не доделал, а препод спросит со всей строгостью. Смотря на наручные часы, парень расстроенно вздыхает и срывается с места, стремясь выиграть в игре под названием «сдохни или умри». На удивление, ему везет, и профессор опаздывает, поэтому старшекурсник падает на свое привычное место. Но почти тут же хочет с него спрыгнуть, желательно в адов котел, потому что на него внимательно пялится Хан Джисон, явно ожидая подробнейшего рассказа последний новостей. Иногда Хенджин вообще не понимал, как они стали лучшими друзьями — будучи еще детьми с тяжелой участью соседства бабушек, они готовы друг друга были придушить, утопить или еще что-то поизощрённее. В детском саду они были в одной группе, но преподавательница уже готова была привязать к каждому по магниту, чтобы они отталкивались и не могли начать очередную драку. Доводя старших до состояния белого каления, эта парочка умудрялась устроить погром всего, что их окружало, в том числе чужих частей тела. Наверное, именно тогда у них обоих выработалась хорошая реакция как на оскорбления, так и на удары, потому что отчаявшиеся родители могли порадоваться хотя бы за успехи детей в спортивных секциях, благо, они заранее договорились записываться в разные чтобы не устраивать Армагеддон еще и там. Учеба в школе началась очень даже хорошо — зачисление в разные школы способствовало сохранению нервной системы всего окружения Хана и Хвана, но последние года обучения снова пришлось проходить вместе. Подстава с универом была вообще на уровне комедии, ведь только заметив чужую фамилию в списке на зачисление, Хенджин готов был бросить все и уехать далеко-далеко, желательно в Африку, где нет ни единого напоминания о белках и Джисоне. Только в итоге вышло так, что именно младший остался чуть ли не единственным знакомым с курса, кто смог доползти до победного конца и общаться они начали как-то незаметно, сократив количество перепалок на ноль. Разве что, с редкими исключениями. — Сони, солнце беличьего племени, отвернись пока я тебе нос не расшиб. — приторно-слащаво улыбнувшись, протянул Джин, за что незамедлительно пришлось уворачиваться от чужой ладони, которая стремилась треснуть его по макушке. — Мне опять подкинули записку, я отказал. — Кто на этот раз? — забыв о том, что хотел продолжать конфликт, Джисон пододвинулся ближе, как самая настоящая сплетница. Его зеленая толстовка была немного помята, но подарок бывшего врага все равно сохранялся почти в идеальном состоянии уже два года, что редко происходило с Хановскими вещами, которые, зачастую, магическим образом ломались, терялись, испарялись или с ними случалось что-то столь невообразимое, что хотелось перекреститься. — Чё…как же её… Юри? Вроде да. — пожав плечами, Хван открыл свою тетрадь с несколько корявыми записями и кинул ручку, следя за тем чтобы он не скатилась со стола. Не то чтобы он был бездельником, просто минимальный набор его вполне устраивал и позволял брать с собой какие-то действительно нужные вещи, вместо кучи разных тетрадей и учебников. Пластырь на среднем пальце левой руки решил сдаться и героически отвалился, упав куда-то на пол. — Ты отшил одну из самых популярных первокурсниц, поздравляю. Слышал, у нее богатые родители. Ты опять где-то был без меня и все руки ободрал? И еще друг назыв…. — Хан Джисон, Вы хотите пересказать нам содержание параграфа, заданного на этот урок, не так ли? — раздался резкий голос преподавателя, заставляя сидящих в аудитории людей поежиться. Несмотря на то, что он был профи в своем деле неприятный голос это никак не могло исправить. Зато многие из группы делали мемы с преподами, абсолютно не заботясь о том, как это выглядит со стороны. — Добрый день, профессор. Нет, не хочу. Простите. — резво поднялся со своего места Хан, коротко кланяясь мужчине, стоящему около дверного проема. — За такую вежливость и мое хорошее настроение — садись. В следующий раз так не повезет. — грозно произносит социолог, направляясь к своему рабочему месту и обозначая тем самым, что можно было с чистой совестью и спокойной душой ложиться спать прямо на парте. Хенджин, посмеявшись тихо в ладонь над незадачливым одногруппником, как раз занялся устранением своей сонливости посредством отхода в объятия Морфея. Сколько времени ему удалось проспать сразу сказать было сложно, но резкий голос преподавателя в совокупности с толчком от Джисона в колено разбудили лучше любого будильника. Расправив плечи, будто просто наклонился что-то достать из-под стола, Хван вежливо попросил повторить вопрос. Нахмурив брови, мужчина произнес снова. — Какой слой гражданского общества является наиболее важным и как можно заставить государство работать на себя? — в чужих темных глазах явно читалась насмешка и скрытая надежда на то, что ученик сейчас оплошает, за что получит снижение баллов и авторитета. Но тот лишь на полминуты призадумавшись, выдал развернутый ответ с четкой аргументацией, тем самым затыкая старшего за пояс. После своей тирады Хенджин получил едва заметный кивок от учителя и тихие аплодисменты откуда-то из-под парты от Джисона. Но раньше, чем прозвучало предложение об окончании пары, телефон Хвана зажужжал в кармане, привлекая к себе внимание хозяина. Незаметно вытащив гаджет на свой страх и риск, парень открыл сообщение от матери. «Джинни, ты только не пережеивай сильно. Дедушка умер, Джинни. Из больницы позвонили, сказали, что после операции даже в себя не пришел…» В нем что-то глубоко внутри бухнулось вниз, образовывая пустоту в том месте, где раньше были воспоминания и любовь к пожилому человеку в круглых очках, который всегда Хенджину царапины после драк обрабатывал и читал сказки на ночь. Делая глубокий вдох, парень думал только о том, чтобы учеба наконец скорее подошла к концу и можно было направиться домой где, наверняка, уже сидела мама, растерянно перебирая вещи перед раскрытым чемоданом. Стоило преподавателю только сказать о том, что лекция закончена, как Джисона и след простыл — опять буркнув про то, что хены ждут, он убежал к Чану и Чанбину, с которыми он вроде как писал музыку. Хенджин, конечно, лично их не знал, а треки со своим участием Джисон упорно послушать не давал, но зачастую для младшего это было веской причиной для прогула, против которой почему-то ничего не имели даже самые строгие преподаватели на их потоке. Вообще, Хан кажется обладал какой-то сверхчеловеческой удачей и умением исчезать словно Чеширский кот, появляясь вовремя в положенном месте. Они, конечно же, шутили над этим почти каждый раз, но сейчас в мыслях было только то, что скорее нужно домой. Едва не забыв свой мобильник на столе, Хенджин быстро пошел к выходу, набирая по пути скорость. Единственным пунктом короткой остановки стала раздевалка, из которой он забрал свой плащ, накидывая его на плечи. Выбегая с территории универа, Хван пристально высматривал хотя бы какое-то одинокое такси или подъезжающий к остановке транспорт. Дальше все было как в тумане и только теплый дом с погашенным светом где царил уже почти ночной мрак немного изменил мироощущение. Шум транспорта смазывается, сливается вместе с истерикой и слезами матери, смешивается с разбитыми об стену кулаками. Где-то на полу опустевшей квартиры тлеет мертвым угольком осколок хенджинова сердца, рассыпаясь в пепел и слез нет совсем. Хотелось кричать ровно первые пять минут пока подходило осознание что еще одна связь с жизнью исчезла без возврата. Еще одна его частичка растворилась в ленте времени, не имея права на возвращение. Больно было, но сказать некому, только молча запивать горькие таблетки водой пока поезд уносил их все дальше от города и все ближе с тому месту, где еще жила его память. Следующие дни похожи на один без конца и без края — сил уснуть нет, только закрывая глаза Хенджин подскакивает на месте, сжимая кулаки до побеления и долго смотрит в никуда пока не начинает болеть голова. Он все еще ждет, что дедушка распахнет дверь широко-широко, улыбнется приветливо и колко пошутит, гладя по волосам. Но он лежит в открытом гробу в соседней комнате из которой вынесли всю мебель и похож на статую. Верить в произошедшее все еще не хочется, но Хван подходит осторожно, едва подсвечивая комнату огоньком свечи — свет включать нельзя, да и не хочется. Его шаги гулко-звонкие, босые ступни соприкасаются с полом, отсылая ощущение зябкого холода. Он долго стоит и смотрит, кладет ладонь на чужую, холодную и оцепеневшую и что-то внутри себя ломает. Плакать все так же не получается, но чужое лицо в свете свечи кажется чуть более живым чем на одну сотую градуса. Он опускается рядом, садясь на пол и прижимаясь спиной к стене. Она холодная, шершавая, неприятно соприкасается с кожей, но это сейчас настолько неважно, что чувство реальности исчезает. Хенджин запрокидывает голову и смотрит куда-то в выбеленный потолок, покрывшийся как-то незаметно трещинами. Еще немного осталось, нужно еще один день пережить, а потом уже не страшно. Потому уже не больно, потом уже будет легче.       И он закрывает глаза.